Конкурс №22 "Вокзал"

Вместо нормального расписания на табло только лаконичное «отменён», повторённое напротив каждого рейса. Знаю, что на самом деле это не так: поезда сегодня ходят чаще обычного, но без графика. Быстрым шагом поднимаюсь по широкой лестнице к крытому переходу — и замираю.

– Блять, – себе под нос, растерянно, бесцельно, просто в общем про ситуацию.

Весь переход — широкая галерея, связывающая крылья вокзала и проходящая над всеми платформами — сплошь забит людьми. Словно пассажиры переполненного автобуса утром, или толпа на выходе со стадиона после концерта, люди перекрывают переход намертво, просто так не пройти. Приходится вливаться в один из мучительно медленно плывущих потоков, плестись короткими полушажками вперёд, а иногда, кажется, и вовсе попросту топтаться на месте. Расстояние, преодоление которого в обычный день заняло бы минуту, растягивается на вечность.

В кармане джинсов вибрирует телефон — опять отец, в пятый раз за последний час. Не до него пока что, на ходу сбрасываю. Снова объяснять одно и то же по кругу желания и времени нет, а чем-то мне помочь сейчас он не может.

Поверх голов смотрю на зыбкое море размытых, одинаковых лиц. Вижу встречный поток — такие же потерянные, инертные люди — который ползёт параллельным курсом в обратную сторону. Как и я, они наверняка не знают, куда идут и что тут забыли, но в моменте сам факт движения, присутствия на вокзале, кажется значимым. Будто если сейчас всё бросить и вернуться домой, то будешь чувствовать себя виноватым за то, что упустил свой шанс, не попробовал.

Нет никакого смысла идти в другое крыло вокзала. Бывал там в прошлом не раз: оно мало отличается от главного, разве что цветастых вывесок киосков поменьше. Сворачиваю на лестницу к одной из платформ наугад, следом за случайной женщиной в бежевом. Спускаюсь по ступенькам, выхожу на платформу — и вновь оказываюсь в сплошной непроходимой толпе.

По обе стороны стоят поезда, частый снег рвёт ночное небо пунктиром, косматый мужчина порывисто курит прямо под табличкой с перечёркнутой сигаретой. Двери поездов открыты, но все лестницы уже подняты. Сквозь замыленные, запотевшие окна вижу плотно утрамбованный людьми коридор. Встречаюсь с усталым, отрешённым взглядом женщины, вжатой в стекло — в память въедается её осунувшееся лицо и тёмные круги под глазами.

– Ребёнка, возьмите ребёнка! – кричит рядом кто-то, перекрывая стоящий гомон.

Пожилая проводница мотает головой, делает «крест» руками — не могу, видите сами, не могу, уже некуда. Мужчина в пальто не слушает — поднимает девочку в ярко-жёлтом пуховике. Люди в тамбуре начинают волноваться, теснятся, говорят что-то. Проводница отмахивается, порывается закрыть дверь, но другие пассажиры грубо отталкивают её, кто-то подхватывает девочку и затягивает в тамбур. Двери со стальным лязгом захлопываются одна за другой, поезд слева шипит и спускает пар.

Вдоль состава, по самой кромке платформы, вышагивает бородатый мужчина и лупит по синей стенке обрезком стальной трубы.
– Женщины и дети! Только женщины и дети! Из мужиков кого увижу — сам сдёрну! – орёт во всю глотку.
Не особенно крупный, он выглядит уверенным в себе, угрожающим.

Поезда трогаются под коллективный разочарованный стон. Смотрю по сторонам, в мельтешаще снежное небо, на сплошную, почти не схлынувшую после отбытия двух составов сразу толпу — и внезапно чётко осознаю, что мне делать тут нечего. Уже совсем без цели бреду назад, преодолевая встречный людской поток, стою в очереди на выход в центральный зал. Выныриваю на вокзальную площадь, забитую подъезжающими и отъезжающими такси, людьми, что с одинаковой целеустремлённостью движутся к вокзалу и от вокзала. Отхожу в сторону от главного входа, наконец-то закуриваю, снова сбрасываю между делом звонок отца.

Говорили уже сегодня, ничего нового ему сейчас не скажу.

Кликаю на “убер”, выбираю адрес из списка, и раздражённо смотрю на цену. Лямки рюкзака, нагруженного под завязку, врезаются в плечи. Водитель отменяет заказ, новые уже недоступны — а значит сегодня я домой не уеду. Закуриваю вторую, смотрю на необычайно тёмную, без уличных огней, странно снежную ночь — до комендантского чуть менее получаса. Низко и надрывно воет сирена: ночью, почему-то, всегда страшнее. Подрываюсь к спуску в метро, сбегаю вниз по мёртвому эскалатору.

В полумраке станции сотни лиц. Некоторые — такие же залётные и потерянные, как и я. Другие — опытные “выживальщики” с раскладушками, стульчиками и собственным запасом припасов, эти наверняка проводят здесь не первую ночь. Есть и семьи, в обнимку сжавшиеся вдоль стен на постеленных прямо на бетон одеялах, и одиночки, попадавшие там, где пришлось и тупо залипающие в экраны смартфонов. Прикидываю, где бы лучше присесть — и не нахожу вдоль стен места. Быстро, экономно скролю новостные каналы и вырубаю смарт, чтобы не расходовать батарею.

На другом краю станции — волонтёры. За столиком молодая светловолосая девушка, протягивает мне кружку чая и бутерброд. Кружка розовая, пластмассовая, а чай горячий и очень сладкий — как в школе.

– Спасибо, – говорю чуть смущённо, а она только пожимает плечами и улыбается.

Расхаживаю вдоль края платформы и пью маленькими глотками. Гермоворота уже закрыты, и теперь мы тут, как минимум, до шести утра. Если будут новые тревоги — подольше. От скуки снова хочется закурить, но нельзя; слушаю чужие разговоры вполуха. Пытаюсь спать, свернувшись кое-как калачиком на собственной куртке. Из тоннеля постоянно тянет, и заснуть не выходит. С каждой минутой становится холоднее, теперь уже сильно мёрзну. Никогда не задумывался об этом раньше, но, оказывается, почти невозможно заснуть, когда тебе холодно. Усталость берёт своё, глаза буквально слипаются, но, сука, трясёт — спать не выходит и всё тут.

Встаю и снова иду за чаем.

Кто-то с надеждой говорит, что скоро подгонят поезд. Думаю, что надо бы подзарядить телефон, но единственная розетка на станции занята удлинителем, к которому подключены цепью ещё десяток-полтора удлинителей и с полсотни разномастных смартфонов.

Поезд выползает из глубин тоннеля почти бесшумно, неторопливо, останавливается и открывает гостеприимно двери. Люди — те, что не спят — оживляются, с интересом заходят внутрь, осваиваются. Места хватает всем — выбираю длинный ряд сидений в последнем вагоне, усаживаюсь спиной к перегородке, закинув на другие сидушки ноги. Свет в вагонах через несколько минут приглушают. Рядом постоянно плачет ребёнок, поскуливает собака. Мимо окон проходит вооружённый патруль, потому что кто-то, слышал краем уха, полез в тоннели. Выходит подремать несколько часов полусидя, пока свет не включают снова.

По громкой связи объявляют, что через пять минут поезд тронется.

Подхватываю рюкзак и выхожу назад на платформу. На часах полшестого, гермоворота ещё закрыты, однако настроение улучшается — безрадостная мёрзлая ночь теперь позади, в будущем маячит новая сигарета, желудок прогревает очередная порция приторно-сладкого, обжигающе горячего чая.

Ночной поезд уже уехал.

Включаю смартфон, чтобы просмотреть уведомления за ночь. Вскоре к станции подъезжает новый поезд — другой. Двери открываются, и на платформу высыпаются пассажиры. Свежие, опрятные, в пальто и костюмах, они спешат на работу — как ни в чём не бывало проходят мимо «местных», ночных, а те только начинают копошиться на своих раскладушках.

Бросается в глаза девочка, которая спит на одеяле в обнимку с облезлым плюшевым слоником, почему-то без взрослых рядом. Ещё один образ, который теперь надолго, если не навсегда, останется в памяти.

Выхожу наружу, на ещё тонущую в сизых предрассветных сумерках вокзальную площадь, вдыхаю полной грудью мглистый бодрящий воздух, закуриваю. Возле тёмного здания вокзала уже снуют, подъезжая и отъезжая, такси. Люди спешат, суетятся, дробно стучат по плитке тротуара колёсики чемоданов. Всё ещё странно видеть чёрный, лишённый уличных огней, будто погасший, огромный город.

Низко и надрывно воет сирена.