Торговец подумал и махнул рукой: – Хочешь, за пятнадцать кун забирай. Вижу, из мастеровых ты, может на что дельное тебе эти рога и сгодятся. А мне их довези попробуй. А если распилить, то поди докажи потом, что такие здоровые были. Кто тогда поверит?
***
Волыняне обратили внимание на еще одного богатого гостя – рослого мужчину в расписном камзоле, явно не славянского происхождения, что стоял среди Радагастовых людей, но держался особняком с пятеркой своих охранников. Тот явно заметил волынян и заметно нервничал, покручивая длинный ус.
– Угорский кафтан – со знанием дела сообщил Войдилов племянник, что держался среди дружинников и старался угодить чем мог, чтобы загладить свою прошлую робость и неумелость.
***
Охотник недоверчиво посмотрел на Соловья: – Не знаю, что показать ты нам хочешь, только вот некогда уже идти. Сейчас волхвы дары богам возносить будут. Негоже к богам спиной оборачиваться. Потом посмотрим что ты там показать хочешь...
***
И действительно, из толпы вышли четыре мужа, облаченные в длинные одежды, ряженные кто в меха, кто кожаную безрукавку. У одного на шее висели вороньи черепа, а волосы были убраны под черный обруч из скрученных кожаных полосок. Молдивил – понесся шепоток среди толпы. Второй был возрастом самый молодой, едва борода борода доросла до шеи, а усы так и вовсе жидкие были. Однако по лицу молодого парня видно было, что он не от мира сего, а пребывает где-то далеко. Но больше всего внимание привлекали его глаза – белесые, незрячие. Откуда взялся этот волхв Соловей не знал – когда уходил, их – старших – трое было. Третьим был Радагаст Чернолес, высокий худой как ель жрец с черной бородой, надевший по случаю на голову коровий череп – символ Велеса. И четвертым был совсем седой дряхлый как старый боровик Лесун – жрец Перуна, самый старый по возрасту, но не по влиянию жрец. Большой хитрец, Лесун в распри не лез и был известен тем, что как старый лис всегда избегал распрей и говорил то, что нужно.
Вече, шумевшее как море, затихло. Закатное солнце, багровое и тяжелое, словно раскрашенный щит, медленно опускалось за темную стену леса. Мужчины стояли отдельными кругами, женщины и дети держались чуть поодаль, наблюдая за происходящим.
В центре священной поляны возвышались резные деревянные идолы богов. Могучий Перун с серебряной головой и железными усами грозно взирал на собравшихся. Рядом стоял Велес, покровитель скота, богатства и мудрости, вырезанный из темного дуба. Немного в стороне возвышался светлый лик Дажьбога, дарующего тепло и урожай. Перед истуканами жрецы разожгли жертвенный огонь. Пламя трепетало на вечернем ветру, разбрасывая по земле золотые блики. Один за другим представители родов выходили вперед со своими дарами. В костер бросали хлеб нового урожая, горсти зерна, медовые соты, куски ткани, серебряные монеты и оружие, добытое в боях.
Когда солнце коснулось верхушек деревьев, вперед вывели белого быка, украшенного венками из дубовых листьев. Радагаст воздел руки к небу и громко воззвал:
— Перуне-громовержец! Услышь детей своих! Даруем тебе то, что дорого нам, дабы сохранил ты землю нашу от врагов и напастей, искушений и соблазнов!
Рука жреца взметнулась вверх с блеснувшим в отблесках огня кинжалом и упала вниз. Бык заревел и упал на передние ноги, заливая кровью камни возле истуканов. Нужно отдать должное Радагасту – удар вышел таким, что кровь из вены брызнула аккурат на вырезанных из дерева богов, оросив их уста красным, словно они самолично испили крови. Редким христианам, что стояли среди приглашенных гостей тяжело было взирать на языческие порядки, но держались, ибо как известно, со своим уставом в чужой монастырь не ходят.
Толпа повторила молитвенный возглас, но голоса были нестройными, разнородными, оттого Радагаст нахмурил брови, но ничего не сказал.
Затем был совершен обряд для Велеса. К подножию его идола положили меха, сосуды с медом и лучшие сыры. Старики шептали древние слова, прося достатка и мудрости для народа. Последним славили Дажьбога. Молодые девушки рассыпали перед его кумиром зерно и полевые цветы, призывая щедрый урожай и мирные годы.
Когда обряды завершились, над поляной воцарилась тишина. Все взгляды обратились к Тихомиру. Старейшина вышел не сразу, молчал и смотрел на собравшиеся племена, словно понимал всю важность момента. Его длинные седые волосы спадали на плечи, а лицо было изборождено морщинами. Болезнь все еще хранила свой след на его челе, но глаза оставались ясными и твердыми, как у человека, видевшего немало бед и побед. Опираясь на ясеневое копье (хитро – если бы с клюкой или посохом вышел, выглядел бы как старый дед, а с копьём – совсем другой вид), Тихомир медленно вышел в центр вече. Затем его низкий, не утративший силы голос разнесся далеко над притихшей толпой.
— Дреговичи! Братья мои!
Он сделал паузу.
— Много зим прошло над нашей землей. Много раз приходили чужие люди с мечом и огнем. Но ни одна беда не была страшнее той, что сегодня простирает черные крылья над нашим краем. И это не чудища болотные, не тати, ворующие зерно, не мертвые, что встают из своих могил. Не волыняне, простирающие длань новой веры над нашей землёй и не степняки, что калят в огне стрелы и точат арканы, чтобы увести наших жен и матерей в полон. Все это мы одолеем, с этим всем мы справимся, как справились с чудищами и ворами с помощью тех, кто не забыл клятвы над огнем.
Тихомир дал знак и слуги вынесли трупы порубленных ящеров и вывели пленных татей и ударом копья заставили их упасть на колени, понурив головы.
Над толпою побежал ропот. Тихомир продолжил не сразу, подождал, пока шум уляжется. И лишь потом продолжил.
С одним нам не справится, один лишь враг одолеть нас может
Тихомир замолчал и обвел собравшихся родичей тяжёлым взглядом, будто убедиться хотел, что каждый его услышал. Люди слушали его, не шевелясь.
– И имя этому врагу – Порознь. Я помню времена, когда род шел против рода. Когда сосед поднимал копье на соседа. Когда кровь дреговичей проливалась руками самих дреговичей. И что мы получили тогда? Сожженные дворы. Осиротевших детей. Ослабленные рубежи.
Тихомир поднял руку в сторону идолов.
— Сегодня мы принесли дары богам. Мы просили Перуна о защите, Велеса о мудрости, Дажьбога о благодати. Но боги не помогут народу, который сам рвет себя на части.
По рядам прошел одобрительный гул.
— Посмотрите вокруг. Леса, болота, реки и пашни кормят нас всех. У врага нет различия между родами. Для него мы все дреговичи. И только вместе мы сильны.
Старейшина обвел взглядом вождей родов, между которыми уже много лет тлели распри.
— Забудьте старые обиды. Пусть будут похоронены они здесь, под этим холмом, вместе с дымом сегодняшних жертв. Пусть дети ваши наследуют не ненависть, а единство. Не месть, а силу единого народа.
Он ударил копьем о землю.
— Клянусь сединами своими: придут времена тяжелее прежних. Уже собираются грозовые тучи за дальними землями. И если мы встретим их порознь, нас сломают. Но если будем стоять плечом к плечу, словно дубовая роща перед бурей, не найдется силы, способной нас сокрушить.
На мгновение воцарилась абсолютная тишина.
Потом один из старейшин поднял вверх меч. А за ним ещё и ещё. Но самое чудное, что когда Тихомировы роды закончили поддерживать своего лидера, свой торопец воздел Войдила
— Верно говорит Тихомир! Пусть будет меж нами единство, пусть ведёт нас своей мудростью Тихомир!
И мастеровые роды тоже подняли свои копья, топоры да мечи, повторяя возглас.
За ним второй, третий. Над поляной поднялся лес копий и мечей.
— Единство! Единство! Единство!
Этот клич покатился над рекой и лесами, словно отголосок далекого грома. А старый Тихомир стоял у священного огня и смотрел на лица людей. И впервые за многие годы ему казалось, что дреговичи услышали его не только ушами, но и сердцем.
И через какое то время лишь новые роды молча взирали на сплотившихся вокруг Тихомира дреговичей.
– Радагаст. От тебя сейчас зависит, что будет с нашим народом – прямо, без обиняков обратился к недругу Тихомир. – Проведешь ли ты своих людей против их братьев чтобы ослабить наш народ. Ты боишься, что волыняне станут наших богов рубить, что князь володимирский дань берет, а сам носа на землях наших не кажет. Так вот тебе пример, что это не так – вот княжеские люди без ряда остались нам помочь хоть плыли по своим делам. Это они чудовищ изрубили и воров поймали. Я уж не знаю, кто их подговорил, должно быть супостат какой-то, но мы ж с тобой уж договоримся? Чай не чужие.
Ах хитёр все же был Тихомир! Ведь знал же, знал, что тут без Радагаста не обошлось. Но не стал его обвинять прилюдно, не стал раздувать пожарище и провоцировать его на выступление. Не иначе как Войдила присоветовал – сам бы Тихомир рубанул бы правду-матку и будь что будет. А так дали Радагасту возможность для компромисса, раз его интриги не принесли успеха.
На Радагаста было тяжело смотреть. Он замер и какое-то время только тяжело дышал и ворочался, как жук, которого пригвоздили к стенке. Пришедшие с ним роды молча смотрели на него, ожидая его слова. И несмотря на то, что некоторые смотрели на своего лидера с немым вопросом, были и те, которые откровенно ждали сигнала. Но Радагаст, скрипнув зубами так, что услышали даже княжьи люди, с трудом выдавил из себя:
– Единство…
И вече взорвалось разномастнвии голосами, выкрикивая и неся далеко над рекой это простое, но важное слово.
Соловей, следивший за Радагастом заметил, как тот отдал распоряжение мальчонке, что сразу бросился в лес.
Лицо иноземца же сморщилось как будто он съел неспелых яблок – он бросился к Радагаста и стал что-то запальчиво объяснять, но тот лишь повел рукой и иноземца увели.
Политический кризис миновал. Над вече заканчивался день и рождалась новая эпоха