"Ничо ж не видно. А, она же йольфка, ей на такое насрать".
Дункан освободился от рюкзака и принялся снимать кольчугу. Завязки, ремни, застежки, прочие элементы подгонки — все это ощутимо так заняло время. И все это время Дункан, если к нему не обращались с вопросами, молчал. Нет, он не был полным валенком и не делал вид, что не понимает, куда всё это может прикатиться. Однако до какой-то степени позволял себе подыгрывать Фиере, оставаясь в заданных ей рамках. Подыгрывать, ничего не форсируя самостоятельно. В конце концов, был шанс и того, что всё это — тонкая и изощренная проверка. По результатам которой и станет понятно, даст ли ему Фиера работу.
Возможно, в том числе работу, вообще не касающуюся позирования на картины или постельных утех. Как-никак, Фиера здесь, у нее много денег (одной из цен грамоты значилось 50 золотых), она платит Вонде, чтобы та не гнала ее с ее похабным репертуаром, но... при всем своем богатстве Фиера не отправляется в Казарх. Живет здесь, в этой глуши. Возможно, чего-то ждет или желает. Не может быть такого, что авантюрист не сможет ей помочь.
Дункан избавился от поддоспешника и стянул рубаху. Стянул с каким-то особенным удовольствием — пропотел за дорогу и вот сейчас, сняв вес железа и тряпок, с наслаждением почесался. Он предстал перед Фиерой далеко не красавцем: его плотная мясистая туша была чужда рельефности. Мышцы скрывало под немалой такой жировой прослойкой, торс оказался массивным, а шкура — грубой. Грубой, потертой и покрытой коротким и жестким черным волосом на груди и руках. Шрамы тоже были.
Да, Дункан не был красив с сугубо эстетических позиций. Однако при всей своей созерцательной куцости он источал мощь. Чугунные плечи, сильная шея — их неслышный ход в легкой разминке казался нереальным, как если бы в движение пришли скальные утесы.
Комнату заполонили запахи. Запахло железом, кожей, сырым от пота овечьим войлоком и МУЖИКОМ.