Так как Сэки пока не отзывалась, Эиси позволил себе сесть по-самурайски на ухоженный каменный пол храмового двора и продолжил беседу с Кином. Для него разговоры о предках были одними из самых достойных.
- Есть что-то в том, когда первое, что ты помнишь в своей жизни это битва и перезвон клинков, а? - Сказал он улыбнувшись своему собеседнику, но улыбка быстро увяла.
- Я разделяю с тобой эту судьбу. Мои первые воспоминания тоже были рождены в горниле битвы. Мой род был уничтожен во времена Небесной Войны, когда я был еще ребёнком. С тех пор я тоже не бывал в родных краях. Я был изгнан оттуда человеком, что сразил моего отца, моих братьев и слуг моего дома. Но хоть во взрослом возрасте я не бывал в местах, где я родился, я много знаю о своих предках, - Эиси снова незаметно для себя потёр пальцем цветочный узор на цубе своего оружия и легко покачал головой. - Моя мать, она… Пожалуй, события той ночи были слишком тяжёлыми для её птичьего сердца. С ней не прошло и дня без историй о роду Ватанабэ. Много из тех историй были о его падении.
Парень с уважительным кивком принял флягу от Кина и произнёс:
- За предков!
Когда на губы попал обжигающий вкус алкоголя, юноша зажмурился и поднял брови.
- Настоящий сакэ? Давно я не слышал его вкус! После десяти лет службы монахом, начинаешь понимать, почему в стихах монастырскую жизнь называют худшей из возможных судеб.
С этими словами, Эиси вежливо передал флягу обратно.