Уже сутки Аделаиду терзала головная боль — самый досаждающий и выматывающий её вид, справиться с которым возможно было, только прибегнув к опиоидным обезболивающим. Однако идею по прибытии обратиться к медикам девушка отмела сразу: если у визита к апотекариям рядового аколита Крыла ещё был шанс остаться незамеченным, то каждое обращение особиста Дельты наверняка протоколировалось. А демонстрировать собственные изъяны, тем более выглядеть слабой в глазах Равенхельма было последним, чего бы ей хотелось. Потому сестра упрямо продолжала стоять, вытянувшись в струну, и смотреть в пол. К счастью, инквизитор не любил яркого освещения.
Ида не испытывала подобного недомогания на протяжении многих месяцев и уже было надеялась, что странный недуг окончательно покинул её. Странный — потому что не впервые приступ случался после контакта с прислужниками Архиврага*, и в этих кусочках головоломки сестра с опаской подозревала не случайное совпадение, а тенденцию с чёткой причинно-следственной взаимосвязью.
На совещании (хотя правильней было бы назвать это вызовом на ковёр с анализом миссии постфактум, ввиду того, что говорил один лишь инквизитор) Аделаида хранила молчание. Не потому, что ей совсем нечего было сказать — напротив, голову переполняли мириады мыслей, догадок, оспаривающих одна другую гипотез. Памятуя об их недавнем разговоре, Ида знала, что Равенхельму ничего не стоило различить в этом хоре голос каждой, имей он такое желание, — так к чему сотрясать воздух?
Не проронила Ида ни слова ещё и потому, что груз содеянного давил на совесть, — а разве виновным дано право слова? Поддавшись скверне варпа, она побывала в опасной близости к тому, чтобы лишить жизни Валарума, защищать которого было целью миссии и её долгом. Весь обратный перелёт на базу, устроившись подле дознавателя, не сводившего с пострадавшего беспокойного взгляда, Аделаида вполголоса бормотала литании силы — единственное, что могла сделать, чтобы поддержать еле тлевшую искру жизни в инквизиторе. Собственное бездействие казалось ей преступным. Аверус не прогонял её. Иде казалось, что его молчаливое согласие было знаком признательности. Звуки священных текстов, что заполняли тяжёлую тишину на борту Валькирии, делали её не такой тяготящей.
Потерю тела Харли сестра и вовсе сочла личным промахом. И теперь душа саднила подобно порезу на левом запястье, который, будучи нанесён проклятым оружием Хаоса, не спешил заживать. Сестра чувствовала себя осквернённой. Снова, как прежде, контактом с еретиком Марциусом. И единственное, чего сейчас рьяно желал её дух — запереться в полумраке часовни и возносить молитвы Отцу, умоляя об очищении, покуда силы не оставят это никчёмное, слабое тело. Проклятье, как же ломило затылок**…
Вопрос Равенхельма об эвакуации погибшей аристократки отозвался в сознании болезненным озарением — словно иголка, вколотая в особо чувствительный нервный центр — и заставил бывшую сороритку поднять глаза. Сейчас они были устремлены прямо на инквизитора, пристально следя за движениями его лица, и читался в них только один вопрос: «Харли?.. Как такое возможно?!»
Она снова смолчала. Слишком серьёзным было подозрение, чтобы сразу перейти к огульным обвинениям, да ещё при свидетелях. Сперва домысел должен быть взвешен и рассмотрен с разных сторон, прежде чем стать фактом доказательства. Или опровержения. Сестра лелеяла надежду, что внезапно осенившая её догадка — всего лишь плод охваченного мигренью мозга.
А если нет... Кажется, Аделаида начинала понимать природу чрезмерной, на грани с нездоровой, подозрительности лорда-инквизитора. Или то была мудрая дальновидность?.. Как бы то ни было, покидая кабинет Равенхельма, сестра твёрдо вознамерилась поговорить с ним наедине, как только придёт в себя.