Зажатая между двумя спецназовцами, Ирит не могла пошевелиться.
По многим причинам.
Этому препятствовали специально настроенные под её рост и тощую фигуру фиксаторы.
Этому препятствовала анестезия.
Этому препятствовал здравый смысл: довольно глупо дёргаться, когда кто-то, возможно, прямо сейчас трогает тебя за спинной мозг.
Ирит слышала голоса. В моменте она, конечно, не понимала сказанного. Мозг воспринимал, но обрабатывал очень ограниченно. В памяти, однако, оставался и звук, и — довольно скучный — видеоряд, и после всегда можно было переслушать все разговоры, наложить смысл на воспоминания.
— Какой это уже? Восьмой?
— Девятый, кажется.
Девятый. Марк-девять. Ирит — бессмысленно, через много часов (дней) (лет) (каждый раз) после произошедшего — разозлилась. Для них это были просто версии прототипов. Цифры, которые можно перепутать. Ирит никогда не смогла бы перепутать марк-восемь и марк-семь.
О, особенно марк-семь.
Ирит оборвала эту мысль.
С визуальным рядом в этот раз не повезло. Ирит видела только какой-то металлический поднос. В нём — своё мутное отражение: расфокусированные глаза, бритый череп, худое лицо. Любые яркие воспоминания были ей противопоказаны, это касалось, конечно, и еды.
После каждого нового "марка" ей была положена порция вафель. Вафли всегда имели одинаковый вкус, но ей разрешалось выбрать любой сироп. После седьмого Ирит попросила абрикосовый. После восьмого — клубничный. После этого, девятого — будущее уже случилось — попробует вишнёвый.
На подносе стояла стеклянная чаша, к содержимому которой Ирит не стала бы приглядываться, если бы у неё был выбор. Кровь, вата, металл. Что-то ещё... какие-то ошмётки... какие-то человечьи жидкости. Слишком много человечьих жидкостей. Временно снятые пластины, закрывавшие доступ к имплантам между операциями: не было смысла заживлять всё, чтобы снова вскрыть через несколько недель. Особенно это, конечно, касалось черепной коробки.
Черепная коробка Ирит была произведением (абстрактного) искусства.
Она частенько представляла себя какой-нибудь инопланетной королевой — могущественной, почти бессмертной, лишь по несчастливой случайности попавшей в плен здесь, на Земле. Но — однажды за ней прилетят свои. Такие же, как она. И тогда человечеству не поздоровится: все вафли будут принадлежать ей! (Кроме тех, которые с абрикосовым сиропом.)
— Готово, начинаем.
Доктор Эванс.
Медицинскому персоналу запрещено было взаимодействовать с Ирит без крайней необходимости, но доктор Эванс всегда здоровался с ней и спрашивал, как дела в школе. Судя по всему, ему было просто настолько плевать и на запреты, и на безопасность Ирит, и на то, что она уже девять раз сказала ему, что не ходит в школу (как он вообще это себе представлял?), что ничего из этого просто не удерживалось у него в голове.
Доктор Эванс, как поняла Ирит примерно к третьему "марку", не слишком интересовался людьми. В собранном состоянии. Но вот разобранные люди были ему интересны и в чём-то даже симпатичны. Ирит, застрявшая в промежуточном состоянии, в каком-то смысле была его любимицей.
Руки Эванса означали боль, беспомощность, кровь, туман анестезии, затёкшую шею, часы реабилитации. Она ненавидела эти руки. И вместе с тем ждала каждой встречи.
Потому что очень немногие и очень нечасто касались Ирит.
Перед этой операцией Эванс принёс ей мягкую игрушку-щенка, "потому что вроде бы дети что-то такое любят". Оба они — и Ирит, и Эванс — понятия не имели, как относиться ко всей этой ситуации, и только щенок явно считал, что ничего удивительного не происходит. Морда у него была самодовольная, уши мягкими и приятными на ощупь, правый глаз закрывала длинная светлая чёлка. В стерильную операционную игрушку брать, конечно, было нельзя, и Ирит, сама толком не понимая, зачем, оставила её у полупрозрачной двери, мордой к креслу с фиксаторами. Пока ей врали насчёт "ничего не почувствуешь" и "это в последний раз", пока не начала работать анестезия, она представляла себе его безмятежный взгляд. Тогда Ирит не пришло в голову дать щенку имя, но сейчас она почему-то подумала — "Джеймс".