Пока достойные кормители воронов демонстрировали подземным жителем, что здоровы, Ревдис тихо пела и не принимала никакого участия в беседе, которая протекала на удивление живо. Судя по всему, на слабосильных островитян стати и силы сыновей битвы произвели немалое впечатление, что было неудивительно – даже тонкокостный и стройный Гуннлауг на фоне местных обитателей смотрелся здоровяком.
Цепочка ассоциаций привела к тому, что Бабочка вспомнила, как дети холодных фьордов когда-то давно плавали на запад, к большому острову, где бились ни на жизнь, а на смерть за плодородные угодья с раскрашенными дикарями-круитнами, что не знали стали, воюя только солнечной бронзой, но зато активно практиковали самый черный сейд. Эти круитны, если верить заключенной в стихи памяти, были смуглей северян и низкорослы, как цверги, но ярости битвы отдавались не меньше, чем пришельцы. А еще колдовством у этих дикарей владели только женщины. И наследовал у них не сын и даже не брат конунга, а ребенок его сестры. Странные люди были эти круитны: может, эти подземники – их потомки?
В гул мужских голосов ворвался звонкий женский голос. Не отрывая спины от стены, Ревдис поднялась и, потянувшись, посмотрела со всем вниманием на новоприбывшую. В отличие от охранников и разведчиков, отметин пагубы на ее лице не было, что могло означать либо то, что она не местная, либо то, что болезнь выкосила только трэллов, не затронув успевших затворить врата своих усадеб владык. И та, и другая идея были равно привлекательны, но отдать предпочтение одной из них было невозможно – чтобы узнать большее, надо говорить, а из торопливого бриттского наречия дева щита поняла от силы несколько слов, и то не была уверена в правильности своей интерпретации.
Не став вмешиваться в разговор о болезнях, дочь Гудлейва кивнула на вполне понятное приглашение и начала спускаться, собираясь доказать этой темноволосой женщине, что физически совершенно здорова: внешне, по крайней мере. Но братья по щитовому строю решили оберечься, предложив взять с собой спутника. Первой реакцией девы было возмутиться и уведомить всех, что при любой опасности тревогу она успеет подать, а единственного ножа будет достаточно, чтобы защитить себя до подоспевшей подмоги. Но глас разума прозвенел вовремя, не дав сорваться с языка каплям торопливых слов:
- Опасность меня не страшит, а нож в ладони вполне убедителен, даже когда голос безмолвствует. Но ты прав, всем будет спокойнее, если мы не будем разделяться по одному. Так пускай мудрый Каррсон проследует со мной. В том не будет большого урона женской чести, а Ворону найдется радость глаза, - весело фыркнула она.
Спустившись к остальным, дева щита вручила копье сыну Гюльви и попросила:
- Подержи мой скарб до возвращения, лучший из учеников Браги.
За копьем последовали лук и колчан, а щит, заплечная сума и пояс с подвешенными к нему топором, флягой и несколькими мешочками заняли свое место у ног молодого скальда. Помявшись, дева здесь же избавилась от тяжелого лисьего плаща и брони, оставшись только в светло-зеленой рубахе с орнаментом по вороту и рукавам, полотняных штанах и высоких сапогах, за голенища которых она заправила нож и свирель. Пригладив ладонью растрепавшиеся косы, воительница хмуро кивнула и коротко бросила темноволосой:
- Ну, пошли.
Строгий взгляд по женщине, задержался на миг на мерцающем браслете, вспыхнул удивленным узнаванием при виде выглядывающего из кармана уголка. А потом, если кто смотрел в глаза Бабочке, тот мог заметить, как ее зрачки закатились, словно солнца на закатной границе. Но даже без них невидящий взгляд девы казался внимательным, а походка была по-прежнему уверенной, а не как у слепца. Пара ударов сердца – и все вернулось на круги своя.