Если и был на свете лучший способ закончить день после долгой дороги, чем сытный ужин в трактире и жаркая баня опосля, Азагалу такой способ был неведом. И не беда, что жар в людской парной едва спопсобен сравняться с жаром в подгорных кузнях. Не беда даже, что первый, самый сильный жар, пропал втуне, пока единолично занявшая баню дева плескалась в кадке цветочной водой. Всё это не омрачало дух младшего сына Фундина, и, направляясь к бане, он напевал выученную давным-давно здесь же в Пригорье песню:
Эй, пой! Окатись Горячей Водой!
Пот и заботы походные смой!
Только грязнуля да квелый злодей
Не возносят хвалу Горячей Воде!
Сладок напев ручьев дождевых,
Питающих корни трав луговых,
Но жгучий пар над Горячей Водой
Слаще, чем аромат над лучшей едой!
Пенный, терпкий глоток пивка
Слаще воды из горного родника,
Когда окатишь себя с головой
Белой от пара Горячей Водой!
Сладко целует небо фонтан,
Нежный и стройный, как девичий стан,
Но слаще, чем поцелуи дев молодых,
Струи кусачей Горячей Воды!
Старательно смыв пот и дорожную пыль, более седмицы настойчиво оседавшую в бороде, гном направился в парную с твёрдым решением не покидать её, покуда не начнёт там замерзать. Вдоволь нагревшись и вновь обмывшись в прохладной воде, Азагал переоделся в чистое, влил в себя, словно в сухую землю, пинту свежего, с душистой горчинкой, эля и отправился в комнату, которую делил с братом.
***
Ночь прошла спокойно, а утро встретило путников доносившимися с кухни ароматами жареного бекона и свежего хлеба. Плотно позавтракав, Азагал вознамерился пройтись по Пригорью, дабы проведать старых знакомых да собрать свежих новостей о том, что творится вокруг и, в частности, вдоль дороги на Форност.
Первым на очереди был Теддер Кожемяка, известный на всю округу кожевенник, изрядно укрепивший своё благосостояние на торговли с гномами. Теддер был огорчён, узнав, что в этот раз Азагал не привёл обоз купцов и даже не планирует сам купить тюк-другой отменной бычьей кожи для мастерской отца. Впрочем, на середине распитого приятелями бочонка сидра Кожемяка оттаял и, делясь новостями, даже показал Азагалу новые станки, на которых его подмастерья теперь производили и мягкую шерстяную ткань, и плотное сукно.
— Эти пришлые с Рудаура, что ни говори, знатные охотники, — делился мнением Теддер, которому терпкий сидр подразвязал язык. — Шкуры мне поставляют завсегда отменные. А бабы их толк в шерсти знают: то их пряжа на станках, мастер Азагал. Передай своим, теперь у старого Теддера не только кожа, но и шерсть на продажу имеется!
Следом на очереди был Эльмунд, местный кузнец, коренастый детина с огромными руками и шириной не уступавший гному. За бутылочкой бренди кузнец сетовал на нехватку качественной стали и выражал надежду, что теперь, когда враг на севере разбит и торговля возвращается в прежнее русло, поставки из Кхазад-дума увеличатся.
Последним по порядку, но не по значимости, был Фредегар Крол, пробивной и хваткий хоббит, перебравшийся в Пригорье из Забрендии и имевший связи в Южном Уделе. Вот уже тридцать лет Фредегар был одним из важнейших поставщиков Старого Тобби на прилавки Кхазад-дума, и посещать его Азагал собирался без лишней спешки. За сытным обедом и неторопливой беседой был распит добрый бочонок янтарного эля и выкурено несколько трубок со свежевысушенным зельем.
Клятвенно пообещав, когда в следующий раз будет проходить Пригорье по пути домой, снарядить хотя бы небольшой обоз с товаром, сытый и изрядно хмельной Азагал к вечеру вернулся в трактир. Младшему сыну Фундина ещё хватило сил пересказать услышанное (и чудом запомненное) товарищам, но сделать общий вывод из разрозненных фактов самостоятельно он уже не смог. На то требовалась более светлая и, вероятно, более трезвая голова его старшего брата.