Мортиноцци. Сознание омывает все накатывающими, и накатывающими, и накатывающими - будто нескончаемо-неостановимый прибой, спазматически-жгучими вспышками боли, музыка долбит в кости так, что ребра будто бы сами начинают отстукивать ритм, и в этом гуле все, что остается - дышать. Воздух режет горло горячим паром, маска липнет к щеке изнутри, а руки - они где-то здесь, совсем рядом. Кажется. Должны быть.
Подтягиваешь к себе одну - вроде бы, левую. Сгибаешь в локте - гнется. К лицу подносишь. Вот она. Воняет кровью, воняет жженым пластиком, воняет жженым же пером. Вонь окружения - новая мысль. Маска больше не герметична. Потом, разберешься с этим потом. Сейчас, все внимание - на руку. Большой палец слушается, гнется, когда думаешь о том, что он должен согнуться, отправляя "команду" туда, в руку. Потом указательный, потом остальные. Шевелятся, но, по ощущениям, как-то медленно, будто с задержкой, как если бы между мозгом и кистью сигналу-намерению приходилось продираться сквозь ту же ватную мутность, которой теперь до краев наполнен твой череп. Ладно. С левой разобрался. Правая - на очереди. В запястье ломит, по предплечью заметно хрустит, но гнется: суставы не рассыпаются, не щетинится плоть острыми сколами костей, рванина кожи и мышц не свисает бахромачато. Гнешь пальцы - гнутся.
Отвлекает от созерцания гнущегося мизинца гулкий удар. Где-то там, в стороне. Скрежет. Такой, что зубы сводит. Трехметровая махина там, вдалеке, делает новый шаг, и пол под тобой отвечает ей глухим толчком. Свободный манипулятор щелкает металлическими хваталками так, будто это ножницы по металлу же: с гулким скрежетом - сталь о сталь. Выныривает на мгновения, контурно проступая сквозь завихрения парной мутности, темно-серый корпус с желтыми трафаретами, и рядом, где-то внизу - Ханзо, вертлявый будто - вот уж позывной удачно выбрали - угорь в воке. Мечется туда-сюда, перекатывается, уходит в сторону, вбок: похлеще последней горошины - под вилкой.
Балка-обрезок рельсы свистит над полом, так быстро и так хлестко, что буквально сметает, а не разгоняет парные клубы. Откатывается Ичивара куда-то влево, буквально подпрыгнув - иначе не скажешь - на лопатках. Шлеп - и уже там, а не тут - куда втыкается, проминая пол, двухметровый "посох". Поддергивает пулемет, пока шагоход замахивается. Ударом кулака, снизу - и вверх, вгоняет, наконец, плиту магазинную в приемник.
Смещается взгляд влево, туда, где на вас - тебя и ту, спасенную-сгоревшую, накатывает новая волна "пехоты". Размытые паром силуэты, голые плечи, прикрученные к конечностям огрызки металла. Не целится обгоревшая, не доводит ствол, даже, как кажется, не смотрит туда, куда его, ствол, утыкает. Выстрел - щелк - коротко, резко. Режет сполох сумрак, отмечая - будто молнии вспышка - изувеченную, полулежащую на боку тщедушную фигурку безымянной имперки.
С хрипом поджав предплечьем плеснувший кровью левый бок, та девушка - с газлифтом, дергается будто от удара плетью, делает еще шаг-другой - больше по инерции, чем "превознемогая" - и с гулким стуком падает на колени, хватая воздух ртом. Валится на живот, когда багровый ручеек под рукой становится многопоточным сначала, и рекой - пару мгновений спустя.
Еще миг - фокус снова плывет туда, где Ханзо полулежит, привстав на левом локте, под нависшей над ним громадой погрузчика, а ствол пулемета - вверх будто пика торчит. Грохотнув оглушительно, отсекает очередь, перехлестывая контур шагохода снизу слева - вправо вверх, выбивает керамическую крошку, металлическую стружку и окалину искр откуда-то из его, шагохода, "спины". Будто конфетти - из пиньяты, если в пиньяту из пистолета пальнуть. Пых! И рассыпаются веером. Насквозь.
Обгоревшая стреляет еще раз - вот они, двое последних. И - мимо. Пуля визжит рикошетом, визг - тонет в музыке. Замахивается "двуручником" своей трубы тот, щетинистый. Последняя женщина чуть отстает, на секунду или две, если "бегом", но уже совсем рядом, уже - почти.
Дергает Ханзо ствол пулеметный к полу, будто турель - вжик, и опускает. Прямо промеж "ног" так и застывшей в замахе, конвульсивно подергивающей "пальцами" свободного манипулятора машины. Рычащий раскат короткой, в секунду, очереди - и бегущих просто сдувает. Первую - ту, что подальше, с подлокотником от кресла, просто раздирает надвое, где-то в районе поясницы: "верх" летит вперед, а низ, брызжа кровью и кишечными соками - вниз. Второму, который "в замахе" - срывает, перебив выше локтя, левую руку, и труба, под его оглушительный вой, повисает на правой - уцелевшей - руке, вместе с утяжелителем в виде обрывка левой. Обрывается вой: сдувает - по-другому не скажешь - голову, развеяв кровавым туманом. Брякается тело куда-то назад, вбок, шмякнувшись при этом о напольное покрытие с какой-то особенной "сочностью". И все.
А шагоход - как стоял, так и стоит. Сочится сизым, но не как пар - гуще, тяжелей, контрастней - дымом, трещит и искрит тут и там, в глубине, под пластинами.
Обгоревшая пытается удержаться на руке, но - нет. Ладонь едет по натекшей на пол крови, скользит, и она, так и не выпустив из руки оружие, просто падает на бок: без хитрых группировок, тяжело, как мешок. Так и лежит теперь, с намертво зажатым в руке и уткнувшим ствол вверх, к потолку, пистолетом.
Ханзо уже не лежит - рывком подтягивает под себя ноги, поднимаясь, ныряет под замерший манипулятор - настолько близко, что почти притирает бронежилетом пластину обшивки - и отступает от шагохода на метра полтора-два. Разворачивается, пулемет перехватывает поудобней - и дает короткую "отсечку" поперек аккумуляторных "бугров". Треск, шипение. Пшикает один - левый, кажется - харкнув в потолок струей густо замешанного на искрах черно-коричневатого дыма, другой - просто дымит сквозь прорехи прострелов: мощно, с напором.
- Нож, сеньор! Нож!
Сипит, поднимаясь, та - с газлифтом. Весь бок в крови, на бледном лице - не ужас в чистом виде, но - почти. Татуирована еще заметно - острые росчерки на груди, по плечам. Бросив на нее короткий взгляд, "Угорь" бросает "главный калибр" болтаться на ремне, тянется к левому боку, расстегивает какие-то кармашки. Пистолет достает - короткий, почти куцый, черный как смола. Второй, получается. Зачем ему два?
- Пор ф...
Щелк - обрывает выстрел и мысль твою, и чужую фразу. Брызнув кровью из простреленного ближе к левому виску, почти над глазом, черепа, заваливается на бок девушка. Уже на ходу - к тебе быстрым шагом направившись - сует пистолет обратно Ханзо, достает из боковой разгрузки пару небольших коробочек.
- Ничего...
Усаживается рядом, колено в пол ткнув.
- Ничего...
Возится где-то там, внизу, ноги твои ворочая. Жужжит что-то, стягивая бедра. Сухо щелкает пистолетик автоинъектора, к твоей шее, слева, прижимаясь. Укол легкий - ничто по сравнению с тем, как болит все там, от живота - и вниз. Еще щелчок - новый укол. Возится с чем-то имперец - то ли с блистерами хрусткими, то ли еще с чем-то таким.
- Могло быть и хуже.
Еще укол - снова в шею.
- Все, брат, лежи.
Похлопывает тебя по плечу аккуратно. Поднимается.
- Сейчас полегчает.
Копается в разгрузке, достает оттуда цилиндр автошприца, читает название на боку, к лицу его поднеся, сует в свободную руку. Перебирает упаковки, шуршит блистерами. Вытаскивает коробочку следом, проверяет название, выщелкивает себе в ладонь две гильзы-ампулы. Потом, видимо, немного подумав, добавляет еще одну, третью.
- Я сейчас. Никуда не уходи.
И, издав чуть слышный, но - ты готов поставить тысячу демкредов - смешок, к обгоревшей идет. Подсаживается рядом, на пол медикаменты уложив, говорит что-то - не слышишь, что, но пару фраз - точно. Кивает ему она, не без его помощи, но с бока на спину переворачивается. Мотает простреленную руку мраморно-белой полосой липнущего к коже будто растопленная смола бинта, в один оборот. Потом - жмет ей к шее автошприц, сует его обратно в разгрузку. Достает автоинъектор, перещелкивает в нем ампулы на те, которые до того достал. Колет одну, меняет на свежую, снова колет, опять меняет - и колет еще раз. Убирает все, зачем-то топчет пустые ампулы пяткой ботинка. Забирает у девушки и сует за ремень пистолет, потом - ее саму подхватывает под руки. Спрашивает что-то - вопросительная интонация считывается, но - не слова. Кивает она ему - утвердительно - в ответ. Подхватывает под спину ее, подсев, поднимается и поднимает. Секунды три-четыре - и уже рядом с тобой, как будто вы две сосиски на одной сковородке, укладывает, по левую сторону.
- Ты как, живой?
У тебя спрашивает. А ты, ты - на удивление - живой. И даже боль, как кажется, если и не отступает, то совершенно точно становится больше ноющей, тянущей, тупой, чем пылающе-опаляющей.
- С пистолетом справишься?
Приподняв голову, разлепляет кое-как губы обгоревшая.
- Цуги ва... Д-до суру?
Не шипит змеей, но - почти.
- Има ва еко ни натте.
Отвечает ей "Угорь". И добавляет.
- Еку ганбатта нэ.