Драйвер. Щелчком "выбив" прямоугольный брусочек сигареты из полупустой пачки, суешь фильтр в рот, после чего - не "долго и муторно", но пару-тройку секунд тратишь - ощупываешь карманы в поисках источника огня. Как назло - ничего. А потом, будто по наитию, проверяешь пачку. И одна из сигарет оказывается вовсе не сигаретой - чуть толще, гораздо темней. И с колпачком-педалькой еще. Мелкая-тонкая "турбинная" зажигалка. Клац - и острый язычок синеватого пламени моментально поджигает сигаретный нос, а ты, затянувшись, чувствуешь, как приятно щекочет горло и наполняет легкие теплом терпкий табачный дым. Точнее, конечно, не табачный - в сигареты уже тысячу лет как суют пропитанный никотиносодержащими составами войлок, но - не суть, с войлоком или без - сигарета есть сигарета. Еще затяжка, носом дым. Неплохо. Даже не просто "неплохо", а то, что нужно.
Глянув на часы, вместе с тем, узнаешь, что большая стрелка замерла между "12" и "01", а та, что поменьше - потоньше, где-то между вторым и третьим из четырех делений, отделяющих "9" и "10". Путем нехитрых калькуляций, приходишь к заключению, что сейчас примерно без тринадцати час. "00:47", да. И - явно "ночи". Окошка с датами на циферблате нет, но зато сам он роскошен - аристократично бел и самую-самую малость шероховат: будто элефантовая кость, циферки на нем серебристые, а внизу, между шпинделем стрелок и бортиком, красуется черная вязь: "Casa Relojera Gellardi". Что ж, очень даже.
Закончив с куревом и временем, и, попутно, получив бессловесные указания от новоприобретенного спутника, направляешься вдоль автобусного борта, тревожа подошвами пыль с обочины. Что до прочего - автобус хорош. Дверь качественная - складная, двойная, с окошек вертикальными прямоугольниками и вжатой в несущую балку кузова гармошкой свежей, еще не успевшей пойти трещинами, рассохнуться и лопнуть на сгибах гермошторки. Преграда не только для пыли и выхлопных газов, но и для тех же звуков. Борт - без пятен ржавчины, царапин, вмятин и следов качественного шпаклевания натруженными руками имперских мастеров, колесные арки не выдраны и даже не замяты, нормальные, а не "лысые" настолько, что, глядя в них, можно бриться, протекторы, целые, а не висящие на стяжках или проволочках бамперы. Даже махина лобового стекла, и та - без "молний" и "звездочек". Не муниципальная развалюха, вандализированная безумными недодетьми из мегаблоков с помощью баллончика, зажигалки и жвачки, и не изнасилованная - чаще всего: фигурально, но случается всякое - охотниками за электроникой, мягкими креслами и прочими ценностями из фавел, нет, а более-менее свежий, обслуженный и ухоженный преставитель если и не бизнес-класса, то чего-то частного и не для "общегородского пользования" - точно.
Что до "пассажирских" окон - тоже все целые, шторками с той стороны большей частью задернутые. Мелькает что-то за одним, тем, что ближе к центру салона. То ли человек там, на сиденье, то ли еще что-то. Не успеваешь рассмотреть. И - не сказать, чтобы новость о том, что там, внутри, кто-то есть, была какой-то шокирующей или сенсационной. Это ж автобус, в конце концов, а раз так - почему бы в нем не быть пассажирам? Логично? Вполне.
Стажер. Идешь к автобусу. И тело будто само выбирает правильный темп - не бежать, не суетиться, но и не плестись, подтягивая ноги. Отзывается память привычкой нормально идти. Идти долго, идти в определенном темпе, идти с определенной целью. Ходить умеют почти все, но именно идти - это тоже навык. И тот, другой, идет следом. Не сказать, что в том же ритме, в том же темпе, но - по крайней мере, старается, пусть и отвлекаясь: то рукав теребит, то в карманах копается.
Впрочем, твои жесты, кажется, более-менее считывает, обходя застывшую на "разделительной полосе" между относительной чистотой хайвея и пыльностью обочины громадину. Пошуршав сигаретной пачкой, щелкает зажигалкой, закуривает. Тянется в сторону, лениво растворяясь в ночном воздухе, ниточкой сизый дым, и слегка щекочущий ноздри запах дешевого синтабака вдруг отчего-то кажется тебе чем-то таким, что - в моменте - ощущается самым нормальным из всего, что случилось за последнюю минуту. Так пахнет не только дешевый синтабак, так - почему-то - пахнет спокойствие. Звучит странно, но, тем не менее, так оно и есть.
Не успеваешь уцепиться за мысль о покое - вот и конечная точка короткого маршрута. Под днищем, между тем, все успокаивается - кто бы там ни был, теперь он - статичен. И внутри у тебя отчего-то шевелится раздражение - это неправильно, так делать нельзя. Во-первых, небезопасно, во-вторых - просто тупо. В какое-то мгновение даже возникает - не желание и не потребность, а, скорей - мимолетный порыв дернуть умника за ногу, вытянуть из-под днища и объяснить, в чем конкретно он неправ. Впрочем, порыв - на то и порыв, чтобы быть мимолетным, и, вместо экстракции нарушителя спокойствия, ты - наблюдаешь за окружением.
Ночь здесь не просто темная - она почти осязаемо густая, как если бы прерии вокруг трассы пропитало чернилами. Стрекот насекомых, фарный свет - и все. Спокойны округи. Хотя, стоп - показалось, или вон там, вдалеке, среди буйства суккулентов, что-то есть? Человеческая фигура? Нет. Просто кактус. Все тихо.
Геймер. Стоит тебе сместиться в сторону от выжигающих сетчатку "факелов", как мир медленно, но верно перестает быть сплошным белым пятном, потихоньку "проступая" окружением: вот, сбоку - дорога, вот, ей в оппозит - обочина, трава еще - за ней, и кактусов силуэты, автобуса очертания - впереди, две фигуры - мужчина и мужчина, у того борта, что ближе к черной и травянистой пустоте, вон - под днищем что-то: то ли тряпка, то ли мешок, но "просвет" закрывает. В ушах стрекот, в голове - пустота, дело за малым - проверить локоть. Проверяешь - ссадина. Кровь уже подсохла, плюс, когда ты аккуратно сгибаешь руку, ничего в суставе не хрустит, боли вспышка сознание не опаляет, а кожа - не лопается, и не брызжет на асфальт липкой краснотой. Ушибся, оцарапался - не более.
Шлем в руках крутишь - тяжелый, неуклюже-массивный и угловатый, на первый взгляд он кажется цельнолитым, хоть и разделенным на "сегменты" наушников и "намордника", но оказывается модульным: ремни отстегиваются, наушники не являются монолитной частью конструкции, а банально вщелкнуты-вдвинуты в крепления по бокам от лицевого щитка, сам же лицевой щиток, поперек которого снаружи, "с фронта", красуется штамповка литерок на галактоне: "Haibatsu Electronics" / "DreamHelm III | 4385-F", изнутри оборудован парой - ровно "под глаза" - собранных из нескольких десятков микроэкранчиков "линз", чем-то похожих на глазки какой-нибудь мухи, только впуклые, а не выпуклые, и, по периметру - крохами симметрично смонтированных и утопленных в корпусе микровентиляторов, линзочками оппозитно размещенных "у висков" голографических проекторов, еще чем-то, похожим на перекрытые микроскопическими шторками турбинки - ближе "к носу". Сложная штука, какой-то явный и очевидный "хай-тек".
Браслет на запястье - стеклянный на вид "обмылок" прямоугольной формы, втиснутый в оковы темно-синего эластика корпусоремешка - оживает от прикосновения. "00:47", мерцает нежно-оранжевая рубчатка циферок. Очевидное время. И, ниже: "5-3-СД". Что-то уже не настолько очевидное. Достаешь из кармана пластинку потом - оказывается тонкой, достаточно широкой, мягкой на ощупь, но твердой по сути. Черна как ночь вокруг, удобно лежит в ладони и ничего не делает. Что это - не знаешь, но явно не просто карманное зеркальце.
Шут. Проваливаешься в сладостную негу, растворяясь в бесконечности собственных грез.
Скользишь по нежности крапчатого покрывала щекой, когда чьи-то руки - тонкие, бледные, в крапинках мелких веснушек: девичьи - дергают его, покрывало, в сторону. Свет льется из-за полуоткрытых жалюзи. Где ты? Отворачиваешься от света, прижимаясь щекой к раскаленному асфальту.
Катится мимо мяч - небольшой, белоснежный, с шитым боком. Не для гольфа. И не для роллербола. И не для баскетбола. Не для бильярда, не для спинбола, не для боулинга, даже не для классического бейсбола. Кажется. Стоп. Кажется, это вообще мороженое. Но следа - нет.
Присматриваешься. Точно - только синеватая патина прохладного металла. Протираешь капот ладонью. Не потому, что грязный, а чтобы убедиться, что бильярный шар не оставил бильярдного следа. На ладонь смотришь потом. Чистая? В грязи. Не в такой, которая жирная, черная, садовая, и не в такой, которая серая, пыльная, уличная, а в такой, которая зарождается на затоптанном, залитом соками, покрытом плевками и липкими пятнами от маисового сиропа, разлитого еще на День Урожая, полу школьного кафетерия.
- Хатфильд!
Чей это голос? Женский, громкий, не визг, но - почти. Оборачиваешься.
- Прими же Свет...
Сотканная из полночного сияния, мотыльковых слез и праха несбыточных надежд женская фигура, чей голос разительно отличается от того, другого - звонкий, чистый, яркий, сочный - тянет к тебе сплетенную из полуденного мерцания, светлячковой любви и горечи забытых клятв кисть.
- Мой рыцарь...
Тонкие пальцы, яркие ногти.
- Мой герой...
Пальцы касаются твоих пальцев.
- Моя любовь...
Сжимаешь их - не потому, что так решил, а потому, что так надо. Нежно. Твердые, холодные до колкости веточки. Здесь не бывает осени. Но ты знаешь, что они - веточки - бывают такими: твердыми, холодными до колкости, только поздней осенью. Осень, которой нет. Нет зимы. И весны - тоже. Вечное лето. Дождливое - и нет. Как это - жить там, где есть осень? Говорят, деревья горят, когда приходит осень. Когда настают холода. Не горят буквально, но горят образно. Как Меч Провидения, которым Лорд-Маршал вырезал сердце Гаарму-Завоевателю. Веточки. Смотришь - их нет. На ладони - лишь пыль.
Горькая пыль. Льется сквозь пальцы. Танцуют пылинки в полночной тиши. Вьются, кружатся, спешат умереть. Гаснут, становятся общим, теряют себя. Миг - вся их жизнь. Тот миг, что летит, тот миг, что кружится. Нет "после", нет "до" - есть только "сейчас". Из всего - во все. Пыль на ладони, пыль на земле - это пыль. Но в тот миг, что между, пыль - живет. Пыль становится множеством, пыль теряет себя, пыли нет - есть только танец пылинок в ночи. Сжимаешь кулак. И, щелкнув, запястный механизм выдвигает скользнувший под ладонью штырь тускло блеснувшего лезвия.
Есть лезвие, но нет понимания - что с ним делать. Почему оно вообще есть? Полоска точеного металла. Этот металл, он мог бы стать болтом, мог летать. Он мог увидеть космос, мог быть чьей-то ложкой, мог держать на себе города. Но кто-то взял - и сделал из него эту, вот, штуку. Хотел ли металл убивать? И был ли у него выбор? Кто спросит металл, чем он хочет стать? Безумец. А в мире нормальных - безумцев не любят. Никто ничего у металла не спросит. Безумие - не в цене. Но, если отбросить оковы социального одобрения, что есть безумие? Ты безумен, если считаешь, что металл может грустить? Он не может грустить, он - металл. Но. Что, если да? Что - тогда? Грусть металла, который хотел быть болтом. Тоска металла, который не стал балкой. Депрессивный металл, обреченный страдать.
Когда разгибаешь пальцы - не потому, что хочешь, а - просто, вщелкивается лезвие обратно. Было ли лезвие?
- Лезвие я убрал, не переживай.
Мужчина треплет тебя по голове. И тебе отчего-то становится легко и спокойно. Лезвие убрали, блендер не затянет твою руку в себя. И ты не станешь смузи. Или пюре. Блендер без лезвия - просто палка в стакане. Вообще ни разу не страшный. Подумаешь, блендер.
Вздыхаешь. Легко и спокойно.