ΕΛΕΥΘΕΡΑΙ ΑΙ ΕΝ ΚΥΠΡΩΙ
Η ΕΝ ΤΗΙ ΑΓΟΡΑΙ ΘΟΛΟΣ
ΑΡΧΗΙ ΤΗΣ Ζʹ ΩΡΑΣ
ΜΗΝΟΣ ΠΑΝΑΜΟΥ ΝΟΥΜΗΝΙΑΙ
ΕΤΕΙ Γʹ ΕΠΙ ΕΤΕΑΝΔΡΟΥ ΑΡΧΟΝΤΟΣ · ΕΤΕΙ ΤΗΣ ΜΖʹ ΟΛΥΜΠΙΑΔΟΣΛΗΤΟΥΣ ΚΑΙ ΔΙΟΣ ΥΙΟΣ · Ο ΓΑΡ ΒΑΣΙΛΗΙ ΧΟΛΩΘΕΙΣ
ΝΟΥΣΟΝ ΑΝΑ ΣΤΡΑΤΟΝ ΟΡΣΕ ΚΑΚΗΝ · ΟΛΕΚΟΝΤΟ ΔΕ ΛΑΟΙ
ΟΥΝΕΚΑ ΑΤΡΕΙΔΗΣ ΤΟΝ ΧΡΥΣΗΝ ΑΡΗΤΗΡΑ ΗΤΙΜΑΣΕΝ
𓆸 𓆸 𓆸
Окропить руки, ноги и лицо хернипс — леденящей, покалывающей кожу священной водой, дабы омыть себя от миазмы.
Рассыпать ячменные зёрна по алтарю и вокруг него — с сухим, дробным шорохом они падали на камень, очищая пространство силой Деметры.
Возжечь прежде всего огонь в чаше во славу Гестии, прежде прочих божеств приходящей и самой последнею уходящей. Её жаркое пламя тоже очищает, отбрасывая тёплые оранжевые отсветы на прохладные мраморные стены.
Щекочущей мягкостью кисточки из лебяжьих перьев бережно смахнуть пыль с шершавых глиняных вотивных фигурок, оставленных молящимися в качестве подношения на алтаре.
Бросить несколько кристаллов смолы мирры на тлеющие угли в бронзовом треножнике. Смола тихо зашипела, и Эрито плавными движениями ладоней направила на себя густой, сладкий дым, мгновенно вытеснивший запах уличной пыли, очищаясь ещё и фимиамом.
Заменить цветы в медной вазе на алтаре, ощутив ладонями стылую тяжесть металла; вовсю цветут олеандры, потому — поставить в свежую воду целую охапку. Нежно-розовые тонкие лепестки, источающие едва уловимый сладковато-миндальный аромат, напомнят о тленности мирского бытия и смерти, что неизбежна — олеандр, как все знают, растение красивое и изящное, но крайне ядовитое.
Возложить венок из нежных роз. Ибо Владыка был не только богом морей, но и супругом Деспойны, Древней, Матери, Прародительницы Жизни, и связан был с землёю так же тесно, как и мачта связана с кораблём — не зря же мачта, «ΙΣΤΟΣ», мужского рода, а корабль, «ΝΑΥΣ», — женского.
Пропеть, привычно модулируя голос, гулко отдающийся под сводами храма, орфический гимн Сотрясателю Земли, Владыке Глубин, Быку Олимпа, Изначальному, устремив раскрытую ладонь правой руки к изображению Поседá’она, как именовали его предки Эрито, или Посейдóна, как звали его нынешние эллины. «ΚΛΥΘΙ, ΠΟΣΕΙΔΩΝ ΓΑΙΗΟΧΕ, ΚΥΑΝΟΧΑΙΤΑ, ΙΠΠΙΕ, ΧΑΛΚΟΤΟΡΕΥΤΟΝ ΕΧΩΝ ΧΕΙΡΕΣΣΙ ΤΡΙΑΙΝΑΝ» — «Внемли, Посейдон, земледержец, синекудрый; покровитель коней, держащий в руках выкованный из бронзы трезубец».
Привычная рутина, день за днём, настолько въевшаяся в естество молодой девы, что та порой даже не замечала, что и как она совершает — тело само знало нужные движения, нужную очерёдность, нужные слова и мелодии.
— Госпожа, вас зовут на агору!
Калле, маленькая сирота, которая прислуживала при храме Посейдона Асфалия — «Защитника» — испуганно мялась в дверном проёме, ведшем внутрь святилища. Она одновременно и обожала Эрито, в первую очередь за то, что та спасла её от голодной смерти на улицах Элевтер, приютила и дала работу, благодаря которой у девчушки всегда было несколько оболов в поясном кошеле на медовую лепёшку, а также кров над головой, да ещё и уважение горожан — мало кто хотел навлечь на себя гнев Эрито (а с нею — и Посейдона), поступив несправедливо с этой мелкой пигалицей. Но при этом Калле опасалась своей госпожи — она боялась её огромных тёмных глаз, в которых никогда невозможно было прочесть истинных эмоций жрицы, она опасалась тех моментов, когда критянка словно пропадала из этого мира, погружаясь в свои раздумия и превращаясь в статую, особенно же потому, что на людях Эрито почти никогда себя так не вела. Калле было страшно хранить тайну о том, какой странной бывает её благодетельница, но, хвала богам, любовь девчушки к своей спасительнице всегда перевешивала страхи и непонимание.
— Кто?
— Сам архонт. Злой, как змеюка, с самого утра! Мне так Филимон, служка на архонтовой кухне, сообщил. Я с ним на агоре пересеклась на рассвете, когда покупала цветы… Приказал высечь кого-то, разбил свой любимый килик о стену и кричал так, что даже у стражников руки тряслись! Филимон — тот ещё враль, я его неоднократно на выдумках ловила, но ведь вы говорите, что «в каждой правде есть доля правды», и я так понимаю, что в не-совсем-правде правда тоже есть?
Эрито улыбнулась Калле самими уголками губ и, почтительно кивнув изображению Посейдона, вышла из храма, устремившись на агору.
𓆸 𓆸 𓆸
— Таким образом, доход от рудников пока что лишь подходит к той черте, чтобы покрыть ваши инвестиции, господин. Не спасает и то, что у Тамасса и Мариона — свои рудники, процветающие уже столетия, а не три года, как наш. Да и Солы, перебравшись на равнины, расширили свои старые выработки, превратив их в полноценный рудодобывающий город в горах. Всё это Солон, будь он неладен! Если бы не его советы, царь Филокипр никогда бы не покинул Эпеи, а в Эпее он не мог развернуть горняцкое дело на полную — жить в городе от пыли и копоти было бы невозможно. А теперь у Филокипра есть и Солы в плодородной долине, и Эпея, переоснащённая под рудокопное дело…
Арат, молодой парень, служивший секретарём в доме Алкимеда, запнулся, увидев, как поморщился его господин, и подумав, что причиной недовольства аргосского аристократа были проблемы конкуренции. На самом же деле молодому господину просто нездоровилось: тяжелейшее похмелье, вызванное смешением разных сортов вин на вчерашнем симпозиуме, превратило его голову в медный колокол. Каждое слово Арата отдавалось в черепе ударом язычка о стенки, вызывавшим гул, тошноту и желание либо поскорее умереть, либо убить не в меру ретивого слугу.
— Мне… продолжить? — Арат, несколько раз моргнув пушистыми ресницами, уставился на Алкимеда.
— Нет. Поговорим об этом после. Прикажи рабам принести фруктов… и воды. Ледяной.
— Слушаюсь, мой господин.
Ворча себе что-то под нос, фессалиец вышел из покоев Тименида. Спустя какое-то время, проведенное Алкимедом в попытках массажем висков прогнать пульсирующую боль, в дверном проёме бесшумной тенью появилась Атрея, кухонная рабыня. Она несла поднос, уставленный снедью: мягкий козий сыр, щедро политый золотистым оливковым маслом и присыпанный душистым орегано,; мясистые оливки разных посолов; сочные персики — редкий и баснословно дорогой фрукт, но Алкимед не экономил на плотских удовольствиях, включая вкусовые, — гранаты и, конечно же, покрытый крупной испариной серебряный килик и кувшин вина, щедро разбавленного колодезной водой.
Выдавив из себя подобие улыбки, Алкимед кивнул в сторону низкого столика у выхода на балконную террасу. Яркий солнечный свет, заливавший поросший олеандрами, лавром и маслинами скалистый берег, безжалостно резал глаза. Поставив поднос, Атрея, однако, не ушла. Когда Алкимед вопросительно поднял бровь (тотчас пожалев об этом, ибо в висках снова невыносимо звякнуло), рабыня тихо и сбивчиво заговорила:
— Мой господин, буле и архонт призывают вас к себе. Встреча — в полдень, в толосе на агоре.
𓆸 𓆸 𓆸
Ксанф выиграл, причём знатно. Вероятно, не без помощи своих сотоварищей: Тиберий подсказал, как определять по мимике и жестам, лжёт ли собеседник; Агилай — как лучше бросать кости, чтобы те выпадали нужными гранями; а Пелегон поделился развёрнутым анализом шансов, чтобы понимать, когда стоит рискнуть, а когда — нет.
Эти четверо, а с ними жрица Эрито и молодой вельможа Алкимед, были шестёркой, именуемой «Ми́стхиой тон Элевтхерóн» — «наёмниками Элевтер», уже довольно известного на весь Кипр отряда горожан, являвшихся прямыми исполнителями воли городского совета и архонта. Кто бы мог подумать, что судьба сведёт воедино таких абсолютно разных личностей: карфагенского морехода с тёмным прошлым, о котором он никогда не говорит, но часто вспоминает, запинаясь и умолкая на полуслове; торговца из материковой Эллады с горечью на сердце и неизменной улыбкой на лице; молодого талантливого лекаря, в чьём взоре никогда не гаснет пламя тревоги — пойди пойми о ком; бывалого италийца, чья улыбка резко контрастировала с мраком, клубившимся в его глазах; критянку, служащую Посейдону и своему государству, чьи интересы не всегда совпадали с интересами Элевтер; и, наконец, молодого аристократа в изгнании, который, судя по всему, некогда был стратегом, а нынче стал главным светским львом полиса, любителем хорошего вина и шумной компании.
Ксанф выиграл, а после — повинуясь велениям своего доброго сердца — закатил вечеринку, каких Элевтеры ещё не знали. То ли торговец пытался переплюнуть Алкимеда (или хотя бы достичь его уровня) в устраивании симпозиумов, то ли просто человек был такой, но таверна «Два осьминога» в ту ночь оказалась не менее, а то и более шумной, чем особняк аргосца. Вино там лилось не менее полной рекой, да и дев с тугими персями и рельефными чреслами тут также было в достатке, пусть и ряженых в обычные льняные туники подавальщиц, а не в шёлковые наряды гетер, как у Тименида.
Как бы то ни было, утро застало эту четвёрку за поглощением варёных яиц, сыра, оливок и обжигающе горячего хлеба из печей Миррины, хозяйки этого капелейона, а также за обсуждением планов. Спасительный аромат свежей выпечки хоть немного перебивал стойкий дух пролитого вчера кислого вина.
— Ты мне должен ещё пять оболов, — мрачным тоном возвестила Миррина, высокая, широкоплечая уроженка Анатолии, которую за воинственную стать прозывали «Амазонкой». В её тёмно-русых волосах уже пробивалась седина, а на лице залегла сетка глубоких морщин, но при всём этом Миррина оставалась привлекательной и харизматичной, отчего её «Два осьминога» и пользовались в Элевтерах невероятной популярностью. — То, что ты выкупил, выпил и раздарил почти всё вино из моего погреба — это прекрасно, — несмотря на угрюмый тон, женщина неопределённого возраста ухмыльнулась молодому торговцу. — Но вот то, что ты и твои дружки устроили соревнование «кто забросит кирпич в амфору» — это было лишним. Кирпичи в амфоры не входят, хотя твоему опьянённому рассудку сообразить это, конечно же, было сложно. Пять оболов — или пять новых амфор. И ещё ты... — Амазонка с укором воззрилась на Тиберия и поцокала языком. — Ты же старше этой мелюзги и этого… — Миррина бросила полный противоречивых эмоций взгляд на Рыбака. — ...карфагенца. Тебе бы их приструнить, когда нужно, так нет, я тебя таким… кхм… молодым не видела уже давно. Да что там… Завтракайте, не отвлекаю.
Отвлёк же их от трапезы Ликаон, личный секретарь архонта Этеандра. Высокий аркадиец с коротко стриженными волосами и необычным цветом глаз — почти золотистым — вежливо кивнул четвёрке и кратко огласил распоряжение властителя города. И ровно в этот момент Ксанф, чья рука бездумно скользнула к поясу, нащупал свой кошель, с ужасом обнаружив его пугающую, беззвучную лёгкость — вчера вечером он просадил весь свой выигрыш до последней медной монетки.
— В полдень вам должно прибыть в толос, что на агоре, — произнёс секретарь. — Распоряжение архонта. Дело крайней срочности. Явка обязательна. Оплата более чем достойна.
𓆸 𓆸 𓆸
В толосе собралась вся буле. Помимо пятёрки советников, на мраморном возвышении восседал и Этеандр Коринфийский, архонт Элевтхер, который, судя по выражению его до неприличия привлекательного лица, то ли буквально вот только что съел порченую оливку, то ли просто был сегодня не в духе — состояние, которого за три года жизни в новом полисе почти никто из наших героев не видел воочию. Что было особенно примечательно, так это присутствие Килея, смотрителя городского святилища и, по совместительству, жреца Аполлона, а также прорицателя весьма сомнительного толка, мнящего себя пифией в мужском обличье. Пожилой сухопарый иерей в пронзительно-жёлтом гиматии, накинутом на белоснежный хитон с золотой вышивкой, нервно расхаживал перед лицом городского совета и градоправителя и что-то бормотал себе под нос.
Здесь царили полумрак и тишина, прерываемая лишь холодным шуршанием босых стоп Килея по мраморному полу, скрежетанием зубов Этеандра (и, если прислушаться, его тихим, едва различимым, но всё же явным рычанием), а также тяжёлыми вздохами Архидики, которая бросала осуждающие взгляды на обоих: и на пожилого жреца-провидца, и на архонта. В одном из альковов тихо потрескивали угли в бронзовом треножнике, установленном на мраморном алтаре перед фреской Посейдона. В самой глубине помещения, утопавшей в густых тенях, чадили терпким дымом масляные лампы — там скрывалось маленькое, но весьма популярное среди этеокиприотов святилище в честь Богини-со-Змеями, которую аборигенное население острова почитало превыше всех прочих божеств.
— ΧΑΙΡΕΤΕ, друзья, — обратился Этеандр к нашим героям, и тон его был вовсе не дружественным. — У нас — у нашего полиса — серьёзные проблемы.
