[CoC 7] Пепельный Лотос | ходы игроков | 1.1. Город Былого Величия

ПЕКИНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ
Пекин, Китай
четверг, 20 сентября 1923 г.
18:00

Сезон Белых Рос подходил к концу, и уже через пару-тройку дней должен был начаться новый сезон — Осеннее Равноденствие. Жители Пекина уже вовсю готовились к празднику Середины Осени, который традиционно отмечают в полнолуние восьмого лунного месяца, и в этом году он должен был прийтись на 25 сентября: повсюду развешивали красные бумажные фонари и флажки с пожеланиями удачи и процветания, чей тёплый алый свет по вечерам выхватывал из сумерек клубы уличной пыли, а громогласные уличные торговцы на каждом углу предлагали различного вида глиняные статуэтки в золочёных бумажных доспехах и рисованные изображения Туэр-Е — «Господина Зайца», который, как верили китайцы, жил на Луне и в нефритовой ступке измельчал волшебные грибы, готовя эликсир бессмертия. Традиция почитать Лунного Зайца была уникальной чертой Пекина и его окрестностей, поскольку считалось, что именно Туэр-Е является божественным заступником северной столицы Поднебесной, и потому в город в это время стекались толпы паломников, дельцов и зевак как из других провинций государства, так и из других стран. В каждой лавке уже начали продавать юэбины — «лунные пряники», круглые, плотные кексы размером с ладонь с начинкой из сладкой бобовой пасты, лотоса или орехов, а порой и с цельным солёным утиным желтком внутри; эти мягкие сладкие коржики с глянцево блестящими боками символизировали Луну, в честь которой и отмечался праздник Середины Осени.

Китаянки на улицах шумно обсуждали, кто как будет украшать в этом году домашний алтарь в честь Луны (почитание Луны уже тысячи лет было исконной прерогативой женщин; «мужчины не почитают Луну, женщины — бога домашнего очага», гласила старинная поговорка), обменивались рецептами осенних кушаний к праздничному столу и сетовали на то, что из-за ненормально засушливого лета, укутавшего черепичные крыши старого города жёлтым пыльным покрывалом, в этом году цены на осенние цветы взлетели до небес.

Мужчины же предвкушали смакование гуйхуацзю — густого, тягучего вина, настоянного на душистых цветках османтуса, которое традиционно пили только в праздник Середины Осени; ретивые хозяйки прятали запасы гуйхуацзю от мужей вплоть до сентябрьского полнолуния и позволяли своим благоверным пригубить сладкий ароматный напиток лишь после восхода полной Луны и ритуала почитания богини Чанъэ, Хозяйки Луны. Согласно легендам, некогда она испила эликсира бессмертия, преисполнилась лёгкости, и её унесло на Луну, где с тех пор она и обитает в Лунном дворце в полном одиночестве (не считая, конечно же, Лунного Зайца), и именно в Середину Осени в честь Чанъэ почти в каждом сыхэюане и точно в каждом даосском храме устанавливали алтари под открытым небом, на которые возлагали дары богине: фрукты, цветы, «лунные пряники», свечи и благовония, чей сизый ароматный дым тянулся к прохладному ночному небу.

Иностранцы поражались, как нация, которой уже тысячи лет, и которая первой в мире изобрела бумагу, порох и увеличительное стекло, которая использовала сложнейшее на земле письмо и которая гордилась своими учёными, мудрецами, философами и поэтами, могла быть настолько суеверной, да ещё и в такое прогрессивное время — как-никак, на дворе был уже 1923 год, а не какое-то тёмное Средневековье.

Китайцам же было плевать на мнение «западных чертей» — янгуйцзы — как часто презрительно, сплёвывая в пыль, именовали белокожих жители Поднебесной. Они постепенно перенимали и внедряли в своё повседневье блага современной цивилизации: электричество, телеграф, кинематограф, телефоны, автомобили, они медленно, но уверенно развивали лёгкую и тяжёлую промышленность, но при этом в тени телеграфных проводов, натянутых над изогнутыми черепичными крышами, в стране сохранялось многое из тёмного, кровавого прошлого Китая. Военные генералы с их разношёрстными армиями, как и в древнейшие времена истории этого края, воевали скрыто или открыто друг с другом за контроль над землёй и людьми, политики плели интриги, не гнушаясь прибегать к порой откровенно варварским методам, а публичные казни на залитых кровью площадях, отравители и наёмные убийцы с острыми лезвиями в широких рукавах шёлковых халатов были такими же будничными реалиями жизни, как и запах типографской краски утренних газет, хриплый джаз из граммофонов и горячий кофе. Поэтому суеверия и ярая приверженность духовным (и абсолютно ненаучным) традициям, по мнению наиболее прогрессивных европейцев, наблюдавших за развитием Китая из-за надёжных стен Посольского квартала, были меньшим злом на фоне всего прочего.

🉠  🉠  🉠

День, в который вечером должна была пройти лекция известного на весь мир индийского фотографа-путешественника Софьяна Баззаз-Вэйна, пролетел, как и все прочие на этой неделе: в никогда не прекращающихся суетах, в никогда не утихающем шуме тесных хутунов Пекина, в густом ореоле ароматов местной кухни, где запах имбиря, чеснока и жареного мяса переплетался с вонью открытых сточных канав, под музыку мелодичной речи тех, кто говорил на мандаринском наречии китайского языка, в вязкой грязи грунтовых улиц и посреди мусора, порой возвышавшегося смердящими высокими горами на перекрестье переулков.

Памятуя о том, что в анонсе лекции говорилось о коктейльной вечеринке до и после лекции, герои нашего повествования решили отправиться в Пекинский университет чуть раньше, чтобы успеть к прохладным напиткам, изящным канапе и возможности пообщаться как с интеллигентной элитой города под звон хрустальных бокалов и тихий джаз, так и, возможно, с самим фотографом. Одевшись соответствующим образом и решив, каким способом они будут добираться до залитых электрическим светом выставочных залов университета, наши герои отправились в путь…

    Матеуш Трдина был относительно молодым человеком с энергичным характером, больше присущим, наверно, какому-нибудь лавочнику или бизнесмену из-за океана. Легкая полнота и невысокий рост совершенно не портили ни его добродушный с хитринкой взгляд, ни деятельную натуру, проявляющуюся в каждой его черте: от недавно пошитого практичного костюма (который в этот раз он сменил на взятый в аренду смокинг) до нетерпеливого постукивания ногой, пока он ждал рикшу, на котором он собирался добраться сегодня вечером до Пекинского университета.

Возможно, он бы последовал своей привычке, выработавшейся за те две недели, с тех пор как он приехал в столицу Китая, не вполне ещё понимая, что тут довольно опасно быть белым, — ходить по улицам пешком, наблюдая нравы местных и ощущая волнующие дыхание опасности, обычно читая в газетах о чем-то случившемся рядом с теми улицами, по которым он гулял совсем недавно. Это всегда отвлекало его от сумрачных мыслей, которые и погнали его в эту поездку из не менее, наверное, пугающей обычных европейцев Советской России. Но не будем об этом, по крайней мере сам Матеуш сегодня старательно гнал от себя все подобные, навевающие на него нехарактерную для него хандру мысли. То, что заставило его сегодня отказаться от пеших прогулок, было не столько желание сохранить смокинг не испачканным, чтобы сохранить свой залог целиком, сколько впечатление, преследующее его с самого утра, когда он отправился на легкую прогулку по городу, чтобы докупить некоторые местные специи и угоститься лунным пирогом (готовить Матеуш предпочитал себе сам, хотя и жил в отеле «Вагон-Ли»). Ему действительно показалось, что за ним сегодня кто-то следил! И первой мыслью молодого словенца было, что его всё-таки решили ограбить, а то и убить! Он сжимал в кармане, приобретенный на всякий случай, маузер и старательно оглядывался по сторонам, но ощущение всё равно не покидало его. Это сильно встревожило «совершенно безобидного человека», каким считал себя сам Матеуш. Как следствие, он предпочёл избежать нового подобного опыта хотя бы вечером. Потому он и выбрал для нового путешествия по городу рикшу. Вряд-ли на него решатся напасть при свидетеле, верно?

Слишком много щекотания нервов тоже не самое полезное для здоровья и психики занятие. К тому же теперь, разбираясь чуть больше в хитросплетениях местной политической каши, прирожденный антрополог и этнограф чувствовал серьёзное беспокойство за свою судьбу и судьбу той лекции, что он собирался читать на днях сам в Пекинском университете. Янез Трдина, его успевший покинуть этот мир отец, был очень известным в Словении этнографом и публицистом. Кажется, в его честь даже хотели назвать гору на родине. Подобные слухи доходили до его сына через вторые руки, и Матеуш был не совсем уверен в их правдивости, но такое вполне могло бы случиться в будущем. А пока же его сын занимался не только собственными научными изысканиями в Северной Европе (а теперь и в Азии), но и популяризацией произведений отца за границей. Именно этому была и посвящена его лекция. Собрание сочинений отца, переведенное им на английский язык, ждало лишь возможностей для публикации, а некоторые причины личного свойства заставили Матеуша связаться с пекинским университетом, чтобы провести тут свою лекцию, посвященную творчеству его отца в целом и готовящегося издания в частности, где он мог бы презентовать часть рукописи, переведённой при содействии профессора Вана на китайский. А там, чем чёрт не шутит, вполне возможно получить спонсорство на издание китайского издания сборника словенских сказок и этнографических усилий Янеза Трдины. Тем более что у самого Матеуша пока не хватало денег на полноценное издание на английском языке, а желания что-то сделать для популяризации собственной культуры было хоть отбавляй.

В общем-то великий сын великого отца рассчитывал начать с лекции, а потом посмотреть, сумеет ли он как-то продвинуться с публикацией и популяризацией, как вдруг его настигла телеграмма, приглашающая на эту самую выставку. Почему бы туда не пойти? Причины отказываться младший Трдина не видел, но, честно говоря, не видел он и ничего особенно интересного во всех этих фотографиях мест, где он никогда не побывает. Но, возможно, там будут интересные люди? Было бы замечательно завести больше связей и знакомств в Пекине. Так, по крайней мере, он считал, предвкушая коктельную вечеринку клуба больше, чем само мероприятие.

  ... К счастью, Цинь Чжун встретился с Бао-юем, узнал от него, что домашней школой рода Цзя ведает ученый-конфуцианец Цзя Дай-жу, и отец был очень рад, что сумеет устроить сына в школу, надеясь, что тот будет успешно учиться и это даст ему возможность добиться успешности и сделать карьеру. Цинь Бан-е смущало лишь то, что сын его все время будет находиться вместе с детьми богатых и знатных родителей, поэтому, что б не уронить свое достоинство, неизбежны были большие расходы. Однако во имя будущего сына он не останавливался ни перед чем. Собрав, откуда только возможно было, двадцать четыре ляна серебра на подарки, которые полагалось приносить при первой встрече, он вместе с Цинь Чжуном отправился к Цзя Дай-жу. После этого Бао-юй избрал счастливый день, когда Цинь Чжун впервые вместе с ним должен был пойтив школую И с этих пор в школе начались скандалы.
Но об этом мы расскажем в следующей главе.
  Дочитав восьмую главу "Сна в Красном Тереме" Пол, к своему великому сожалению захлопнул книгу.
"А обучение у нас и тут, примерно по тем же правилам жизни проходит, хоть мы так не похожи...", думал он.
  Он планировал за время поездки посетить как можно больше городов Китая, как минимум Шанхай, и поэтому он не знал, сколько еще проведет тут времени. И далеко не факт, что в следующей гостинице будет библиотечная полка и этот чудесный роман. А за две недели он почти что ничего и не прочел, всего каких-то полсотни страниц, слишком много людей, слишком много встреч и вечеринок - куда, из-за воспитания, он не мог не прийти. Затушив сигару и поднявшись с кресла молодой человек поставил книгу на место, снял с вешалки свой теплый, как раз по погоде, пиджак, достал из специальной вазы трость и направился к выходу из гостиницы.
  Впереди его ждала выставка, которую, если б не приглашение профессора, он бы с удовольствием пропустил бы.


  Пол приехал в эту страну, в этот город за вдохновением. Но пока только успел осмотреть пару достопримечательностей, познакомиться с местной кухней, из которой ему больше всего понравилась бобовая паста, удивительно что китайцы смогли придумать из простой фасоли, да посетить кучу встреч, где все только и делали, что волновались о сильном влиянии армии на политику Китая и размышляли когда выгоднее для кошелька унести отсюда ноги.
  По сити только две особо приятные встречи были у молодого человека за это время. Первое - его знакомство с профессором Ваном, которое случилось с ним на третий день пребывания в городе, первые два его организм привыкал к местной еде и отвыкал от многонедельной тряски железной дороги. Именно профессор посоветовал ему обратить внимание на "Красный терем", как на один из немногих художественных трудов, переведённый на английский язык. Втрое - встреча со старым знакомым по университетским временам - Матеушем, который прибыл сюда примерно в то же время, по каким-то своим делам.


  Вспомнив о Матеуше Пол на секунду остановился, возможно стоило позвать его с собой на прогулку до университета, но, немного поразмыслив, молодой человек понял, что он больше хочет пройтись в одиночестве, с такой редкой возможностью побыть наедине со своими мыслями. Проверив, что карандаш и блокнот ни куда не делись из кармана пиджака он отправился в путь.
  Отойдя недалеко от гостиницы он купил у торговки два лунных пирожка и одну грушу и пару кумкватов, которые он планировал положить на первый встреченный по пути алтарь. Пол не был суеверным и не особо религиозным. Он воспринимал всю эту языческую мишуру как некие ритуалы, которым лучше следовать и иностранцу в чужой стране. Так и показываешь свою учтивость и может получится добиться некого расположения от, по большей часть, сторонящихся европейцев китайцах. Да и многие его любимые рассказы Чамберса и Бирса начинались с того, что новый не следует заложенным традициям и от этого несет наказание. Лучше перестраховаться.

  Так не спеша, он вышел за два часа до начала вечеринки перед лекцией, он шел по улицам Пекина, по довольно хорошо изученному маршруту за эти дни, кушал пряник с бобовой пастой и смотрел по сторонам - стараясь подметить интересные особенности быта обычного люда. Его мысли скакали от читаемого романа, и он гадал, что ж за скандал такие ждут его в следующей главе и как они отразятся на героях повествования, к не начатому им самому роману, размышляя - написать о быте или о влиянии религии на жизнь общества, или о той тьме, что гуляет сейчас по улицам города и готовая взорваться неизвестно чем в любой момент...

  Утро предвещало долгий день...
  20 сентября 1923 года началось для Штефана с тяжёлого позднего подъема. Всю ночь он ворочался в кровати в предвкушении завтрашних событий, то и дело поднимался с кровати, садился у приоткрытого окна и выкуривал сигарету, глядя на Луну и гадая где там может обитать заяц и почему пудра, приготовленная им не имеет снотворного эффекта на Штефана, ведь кажется именно так она должна работать, в соответствии с поверьями местного населения или это он опять запутался в хитросплетениях китайских традиций. Выставка доброго друга, старшего товарища в искусстве фотографии, путеводного человека, вернувшего судьбу Умбры в русло академического образования и некоторой стабильной творческой деятельности, должна состояться только вечером, но уже само ожидание еë будоражило пытливое сознание крепче девичих обещаний встречи на берегу моря у лунной дорожки. На то было несколько причин: во-первых Сафьян хранил в строжайшем секрете даже от Штефана материалы лекции и решительно отказал тому на предложение помощи в организации выставки, во-вторых на мероприятии должно было собраться внушительное по составу и влиянию общество, в-третьих и возможно это главное Штефану было разрешено вести фотосъемку мероприятия на новую экспериментальную модель фотокамеры, использующей пленку формата всего-навсего 35 мм. С такой крохой можно свободно перемещаться по залу и производить снимки различных моментов без длительной подготовки и перетаскивания увесистой привычной аппаратуры. Без пяти минут выпускник Пекинского университета ожидал получить эффект "живого" кадра и надеялся что техника и технологии оправдают себя. Ещë было одно деликатное дело, он обещал земляка, Николая, познакомить с интересными людьми и в меру сил поспособствовать тому выбраться из-под красной неумытой пяты молодого советского государства. Мысли и предчувствия копошились настолько активно, что в дарующее отдых забытье Умбра провалился лишь ближе к тягучему осеннему рассвету.

  Проснувшись ближе к полудню Штефан умылся, проверил приготовленную с вечера одежду, почистил обувь, побрился и привёл в порядок усы, затем неторопясь позавтракал, а скорее пообедал в чуфаньке, что была на первом этаже здания в котором он снимал комнату. Может от недосыпа или от предвкушения грядущих событий ему было не по себе в привычном заведении, казалось что и соус сегодня кислый, и персонал неприветливый и кто-то как будто всë время заглядывает через плечо в тарелку, да и вообще было чувство грядущего провала, как перед экзаменом. Списав все эти неприятные ощущения на неважно проведённую ночь, Штефан как всегда перед уходом поклонился хозяину, что ураганом сновал меж скромных столиков, принимая заказы и вышел на улицу выкурить сигратету. Цепкий взгляд фотохудожника заметил на другой стороне улицы прямо напротив застывшую недвижимо фигуру в темных одеждах, выделяющуюся в динамичном потоке оживленной улицы. Шумный рикша пронёсся по утоптаной тысячами таких же как он грунтовой дороге прямо перед носом озадаченного Умбры и загадочный силуэт как будто растворился в толпе прохожих.
– Четовщина, – пробурчал в усы молодой человек и потянулся в карман за курительными принадлежностями. Прикосновение к фамильному портсигару вновь, как и всегда успокоило его и отогнало дурные предчувствия.

  Вернувшись в своё скромное жилище Штефан тщательно проверил фотокамеру, порадовался, что всë остальное оборудывание для съемки в помещении заранее привезено в университет и сегодня он сможет вновь налегке прогуляться знакомой дорогой не тратясь на услуги рикши и сделать несколько пробных снимков натуры при дневном свете. Уличные сюжеты обещали быть затейливыми, убранство и суета предпраздничного города могли послужить отличным материалом для пробы новой техники. Приладив под пиджак "Браунинг" в кобуре скрытого ношения без кототрого по совету арендодателя не выходил на бурлящие улицы Пекина, повесив на шею до ужаса мобильный фотоаппарат "Leica 0" в кожанной партупеи и с улыбкой подойдя по привычке к небольшому зеркалу на двери перед выходом, Штефан уже было собирался шагнуть за порог, но замешкался и краем глаза в уголке зеркала заметил как будто тень промелькнула. Он замер у двери, держась за ручку и на физическом уровне почувствовал чей-то недоброжелательный взгляд, сверлящий его спину. Фотограф не наводя фокус нажал на спусковой механизм затвора и от груди сделал первый из 36 снимок, снимок своего отражения в зеркале. Затем Штефан потянулся за шляпой на полке и в пол-оборота бросил взгляд в сторону окна. В комнате совершенно пусто, за окном никого. Но тревога заползла под пиджак и прицепилась где-то в районе четвёртого ребра слева.

  –Тьфу, высыпаться надо. Время уже около двух часов дня, надо бы поторопиться, что бы успеть выполнить запланированное на улицах города и не опаздать к общему фото перед началом выступления Сафьяна, – с такими мыслями молодой мастер фотографии Штефан Умбра вышел из съемной комнаты в "татарском" районе Пекина днëм 20 сентября 1923 года.

– А всё-таки ты контра недобитая, Истомин – высокий моряк в черном бушлате долго вертел увольнительную, тер пальцем печать, будто Истомин мог ее подделать, рассматривал на свет размашистую подпись уполномоченного. – И почему только тебя не шлепнут? Будь моя воля, ты бы давно червей кормил

Сегодня в посольстве дежурил моряк Яшин, который не скрывал своей неприязни к бывшему офицеру, что впрочем не мешало ему регулярно угощаться у Истомина папиросами. Сигареты у Истомина были иностранные, не чета выдававшейся по аттестату русской махорке или местной чёрт пойми какой мешанине, которую выдавали посольским, когда поставки обеспечения задерживались. Для Истомина подозрительность Яшина секретом не была – уже не раз доносы бдительного и сознательного матроса оказывались на столе у самого Истомина – будто бы невзначай. Конечно действительно могла иметь место обычная путаница – неразбериха с документами в посольстве была страшная, но Истомин не исключал хитрой проверки от товарищей – что сделает бывший офицер, заметив донос на себя, по ошибке попавший в его документы? Истомин документы возвращал, может оттого и не получили доносы должный ход – а может потому что счастливая звезда недоучившегося студента, в прошлом офицера-добровольца, а ныне военного специалиста Советского посольства в Пекине, была ещё высоко. Советы высоко оценили успехи Истомина на КВЖД, а потому фактически все дипломатические отношения в Пекине шли через него. Комиссар Перельман был чисто номинальной фигурой и даже толком не знал китайского языка. Всю работу делали четверо "бывших", хорошо знакомых с особенностями китайской истории, культуры и менталитета. В числе их был и Истомин – молодой, бледный молодой человек, не обладающий особенной статью, но успевшего пройти через пекло войны и выжить. Лицо Истомина несло на себе печать то ли болезни, то ли усталости – посольские за глаза считали Истомина морфинистом. Офицер не считал нужным развеивать эти слухи, поскольку определился польза в них была – когда Истомин просил увольнение в город, секретарь многозначительно улыбался одними уголками губ, но подписывал бумаги.

– Пекинский университет? Знаем, знаем, куда ты направиться, небось в какую-нибудь из курилен – Яшин продолжал мусолить документ, давно прочитав его вдоль и поперек даже со своими тремя классами церковно-приходскоц школы. – Ужо хоть бы тебя кто прирезал в подворотне. Ладно, иди. Папирос принеси только...

Истомин аккуратно сложил полученный обратно документ. Сухо попрощался с матросом и вышел наконец на свободу, оставив давящие стены советского государственного учреждения за спиной. Заметив рикшу офицер снял перчатку и поднял руку, привлекая внимание извозчика. Когда транспорт был подан, Истомин аккуратно поднялся – берег раненую ногу и опустился на сиденье, придерживая саблю. В городе местами было опасно и всем уволенным разрешалось ношение оружия, а Истомин воспользовался отсутствием конкретного указания его вида и при первой возможности нацепил саблю, что довело Яшина и остальных идейных служащих до белого каления. В кобуре на поясе висел пистолет – Люгер, который Истомин предпочитал любому другому оружию за удобство и точность боя.

На улице не было слишком холодно, однако военспец был одет не по погоде – военная шинель без знаков различий, но острый глаз мог заметить разный цвет шерсти в области плеч, где раньше были погоны и несколько дырок от наград на груди. Шинель была выбрана в качестве одежды не случайно – в подкладке были защиты драгоценности, которые по документам должны были быть отправлены в Москву. Обман раскроется нескоро, через недели две-три, не раньше, а к тому времени Истомин будет уже далеко.

Да, Истомин решил сбежать. Сегодня или никогда. Другого такого шанса могло бы и не представиться. Ходили слухи, что их снова вернут в КВЖД и это могло спутать ему все планы. Нужно было решаться. И Истомин сделал прыжок в неизвестность, ставший для него прыжком веры.

Только на что он рассчитывал? Как обычная пусть и публичная лекция поможет ему сбежать? Согласится ли фотограф которого он знал немногим больше месяца помочь ему осуществлением этого плана? Как быстро его хватятся? Какие силы задействуют чтобы вернуть его или уничтожить? Вопросов было больше чем ответов

  Бамбуковые палки звучно, почти ритмично ударяли по воротам.
- Лаосэ! Лаосэ! Выносите нечистоты, - куда менее мелодично вопили стоящие у заставленной деревянными баками телеги мужики в засаленных куртках, и вновь отбивали по соседним воротам в хутонге "музыку ночных горшков".
  Мэйлан не открывала глаз, но сон уже ускользал. Золотари проезжают дважды в неделю, пропустишь - будешь жить в нечистотах, или, как старый Лю, копить три-четыре ночных вазы. Словом, выходной-не выходной, а вставать надо. Но все же, по понятиям родного городка - уже не так и рано. И никакого топить печь и браться варить тофу, уже было бы почти что позднее утро по тем понятиям. И комната, хоть маленькая и темноватая, но своя. И даже ночная ваза - тоже своя. Снаружи слышались голоса, в основном женские, еще сонные, но уже начинающие разбег. Да, надо вставать. Прослыть у тети Ван лентяйкой-распустехой себе дороже.
  Выскользнув из-под одеяла госпожа Чжан накинула традиционные штаны и курточку и отправилась навстречу музыке утра. Заспанный Ху-эр уже приоткрыл ворота и таскал к ним вазу за вазой, он за еду и угол работал у тети Ван. Обитавшая в самой большой комнате сыхэюаня, бывшей парадной зале, тетя Ван была вторичной домовладелицей, то есть, сдавала углы и части своих покоев квартирантам. В первые месяцы в Пекине Мэйлан и сама снимала угол. Бывший двор на одну традиционную семью, явно не самую богатую — один передний двор, без внутреннего, без отдельных женских покоев? Голь перекатная с точки зрения бывшей невестки бывших чиновников. Но теперь здесь, шумно теснясь, обитала дюжина семей.
  Уже возвращаясь от ворот, Мэйлан поежилась от утреннего холодка, и вдруг поняла, что не только лишь от него одного. Чувство, что за тобой кто-то наблюдает, появлялось то и дело. Честно говоря вообще избавиться от взглядов здесь и на работе было непросто. Но сейчас было острее, чем обычные пересуды, и большинство соседей пока даже не выползло. Девушка медленно огляделась по сторонам. Ху-эр моет ночные вазы, оглядываясь, чтобы женщины не заругали. Фань-лаоши вышел из своей темной комнатушки заняться Тайцзи, пока все не высыпали во двор, медленно поднимает руки, будто толкая невидимую гору. Вот из комнатки над кухней выскочила Су-мэймэй и прожогом метнулась к воротам - пока золотари не уехали. Мэйлан посторонилась, на ходу кивнув девушке, старого Фаня, хоть с ним тоже была в неплохих отношениях, отвлекать не стала. Потихоньку двор заполнялся людьми. Ощущение чужого взгляда никуда не девалось.
  Это ощущение взгляда основательно подпортило секретарю профессора свободное утро. В конце концов, Мэйлан плюнула и решила отправиться к Пекинскому университету, который уже знала неплохо, хоть никогда там и не работала. Потому как искать ее по большому счету мог один человек. Вариант обратиться к толковому гадальщику вообще рассматривать не было смысла - Пекин кишел разнообразными мошенниками и недоучками, настоящие же мастера были на вес (и по цене) золота. Так что девушка переоделась на европейский лад - в блузку и длинную юбку. Профессор поощрял ее ходить в ципао, но мало что в этом смыслил, а обычные вайго жэнь тем более. На перекрестке уже кипела утренняя жизнь, в лицо ударила теплая волна жара и криков:
- Жаренные вонто-оны! - вопил мальчишка лет тринадцати.
- Свежий тофу! Горячий тофу, - а это женщина из соседнего сыхэюаня...Взяла бы, если бы не уходила из дому до вечера.
- Уголь! Продаю уголь!
  Даже непонятный взгляд, казалось, немного растерялся, но не пропал совсем, пока Мэйлан, пропуская торговку с бусами трав, чуть не свалилась на стол, по которому стучал ножами продавец ютяо, в плоской широкой миске кипело масло. И се же, стоило сделать пару шагов от суеты, как растерявшийся было взгляд вновь вернулся. Мэйлан решительно отправилась к углу, где отдыхали рикши.
  Протресясь до окрестностей университета, Мэйлан выудила из простой холщовой, собственноручно вышитой сумки помаду-листок (заморские тюбики стоили непомерно), да и волосы перевязала в перекинутый вперед хвост, зная что так в этой излишне вольных нравов барышне узнать скромную Ятоу было бы трудно даже покойной свекрови и Сяоюй, которые, пожалуй, знали ее лучше всех. Затем выбрала наблюдательную площадку возле одного из ларьков вокруг университета. Приготовилась ждать, и ожидание принесло плоды. Из здания библиотеки вышла группа одетых на западный манер студентов, среди которых выделялась девушка с короткой стрижкой и нетронутым косметикой лицом. Изящная, она смеялась, слушая рассказ товарища, полностью затмив собой других девушек. Мэйлан спокойно взяла у торговца стаканчик семечек, пока группа исчезала в учебном корпусе. Естественно, это не он. Но кому тогда она вдруг понадобилась?
  Через какое-то время студенты стали выпархивать, как птички и разлетаться кто-куда. Девушка с интересом, но без излишней пристальности наблюдала за группой студентов. Одни собирались пойти в новомодное кафе, но другие сообщали, что им надо учиться. Среди них был и совсем молодой, лет двадцати парень, который кротко напомнил о важности знаний и покинул группу.
  Если бы его товарищи взяли труд понаблюдать, то обнаружили бы нечто забавное - этот вроде бы неплохо одетый и с аурой молодого современного ученого парень долго примеривался к дешевым пирожкам, но взяв себя в руки, развернулся. Достал из кармана что-то вроде графика, каким пользуются репетиторы, он ненадолго зашел на почту, а затем отправился куда-то быстрым шагом человека, который экономит на рикше. Губы Мэйлан тронула улыбка. Для ответа на последнюю телеграмму уже было поздновато, но он, видимо, проверял каждый день. Там, в маленьком городке родного Сычуаня, наверняка ругаются на почте - невестка Чэней почти год как, через месяц после смерти старой госпожи Чэнь заперла дом и исчезла в неизвестном направлении, а телеграммы все приходят, с то ли просьбами, то ли требованиями денег.
  Губы девушки внезапно тронула улыбка, приведя себя в обычный вид, она отправилась пока посмотреть книжные новинки, заглянуть в лавку новомодной канцелярии, перекусить где-то, а там будет уже пора будет и отправляться на вечернюю лекцию.

Несмотря на шум, грязь, вонь, необычные запахи, непривычную мелодику речи, слышимой со всех сторон, автомобили с военными и патрули вооружённых до зубов солдат, осенний Пекин обладал и чарующими, завораживающими составляющими. Осень уже провела своей кистью по холсту большинства деревьев, окрасив их в золото и багрянец; на фоне старинных серых камней крепостных стен и древних башен, покрытых мхами и лишайниками, эти яркие пятна выглядели невероятно нарядно. Небольшие алтари в честь Будды или даосских божеств сияли огнями свечей и масляных светильников, украшали пейзаж яркими красками и наполняли воздух ароматами цветов и благовоний. Храмы и дворцы с многоярусными «крылатыми» крышами, высившиеся над людской суетой и тленом у своих оснований, безразлично взирали на то, как потомки их строителей цеплялись за свои быстротечные жизни. Толпы людей, в основном одетых в чёрное и синее, порой взрывались яркими красками ципао* или улундуй*.

Штефан весьма быстро растворился в этом вихре образов и почти забыл и о лекции, и о Сафьяне, и о самом себе: он жил моментами, которые выискивал, словно искусный охотник — редкую дичь; моментов было слишком много, а ценная плёнка — слишком коротка.

Шаг за шагом, перекрёсток за перекрёстком, впечатления за впечатлениями — и молодой человек внезапно осознал, что он находится в каком-то совершенно незнакомом месте; вероятно, наблюдая за красотами и ужасами Пекина, Штефан несколько раз свернул не туда, и теперь находился в каких-то зловещего вида трущобах. Людей вокруг почти не было, а те, кто были — не производили впечатление благополучных или законопослушных граждан; группка неряшливого вида мужчин играла в доу сишуай* на углу одно из хутунов, недалеко от фотографа высилась куча мусора, смердевшая в космических масштабах ужасно, а чуть поодаль чернели останки уничтоженного пожаром сыхэюаня, выглядевшего крайне атмосферно и необычно.



В ближайшей книжной лавке Мэйлан провела немало времени, в первую очередь листая новинки этого года, горячие дебаты на тему которых она уже неоднократно слышала в университетских коридорах: первой из них был сборник рассказов Лу Синя «Клич», которая являлась предметом споров как прогрессивной молодёжи, так и мэтров китайской литературы. Рассказы поражали своей злободневностью, своим современным разговорным (и порой даже уличным) языком и язвительностью, гениально балансировавшей на тонкой грани с политической сатирой, которая так болезненно, но искренне вскрывала гниющие язвы на теле общества старого Китая. Второй книгой, привлекшей внимание молодой госпожи Чжан, стала новая повесть писательницы Бин Синь, которой Мэйлан втайне восторгалась: молодая китаянка бросила вызов традициям и устоям китайских традиций, в которых писательством должны были заниматься исключительно мужчины, а удел женщин — всем известен: рожать и воспитывать детей, а также ухаживать за мужем. «Сверхчеловек» — так называлась новая книга, пролистав которую, Мэйлан твёрдо уверилась в том, что непременно купит её со следующей зарплаты.

Лавка канцелярских товаров вызвал у Мэйлан изжогу: золотые перья, плотная бумага, печатные машинки — всё это стоило так дорого, что девушка решила ещё один сезон не заходить в подобные заведения, чтобы не нарушать ток ци* по своему телу…

… который всё-таки был нарушен. Прогуливаясь по хутунам и про себя сетуя на то, как же дорого стоит то, что ей нравится, молодая госпожа Чжан решила попробовать у уличного лоточника популярную холодную закуску — пидань доуфу, нарезанный кубиками холодный пекинский тофу, смешанный с кусочками «тысячелетнего» яйца, залитый кунжутным маслом и соевым соусом. В первую очередь девушкой двигал не голод, но профессиональное любопытство, пусть и эта профессия — изготовление тофу — как она надеялась, навсегда осталась в прошлом. Она сразу уловила разницу: местный пекинский тофу был пористым, плотным и отдавал специфической минеральной горчинкой, разительно отличаясь от сладковатого, тающего во рту сычуаньского.

Именно эта грубость северной рецептуры в сочетании с резким запахом кунжутного масла и уксуса замаскировала гниль в ферментированном «тысячелетнем» утином яйце; спустя полчаса резкая боль в желудке и холодная испарина — явный симптом вторжения «Сырого Холода» — заставили девушку спешно укрыться в ближайшей традиционной аптеке, которую Мэйлан буквально унюхала и отыскала на запах, ибо в глазах регулярно темнело от резей.



Груши Пол нашёл без проблем, а вот с кумкватами возникла заминка — в это время года в Пекине их можно было найти уже в засахаренном или цукатном виде. Решив заменить кумкваты на мандарины, молодой человек отправился на прогулку и на поиски ближайшего алтаря. Таковой обнаружился буквально через пару перекрёстков — местные женщины устроили его на пересечении своих хутунов и посвятили богине Чанъэ, Владычице Луны, которую её любопытство и импульсивность обрекли на вечное одиночество. Взглянув на бледное лицо статуэтки богини, державшей в правой руке лунный диск, а левую сложив в прихотливом неизвестном писателю жесте, Пол припомнил пару абзацев из книги о китайской мифологии, которую он прочёл прежде, чем приехать в Поднебесную:

«Некогда Чанъэ была земной женщиной, прекрасной, словно нежный цветок сливы, и делила дни свои с прославленным стрелком Хоу И. Когда отважный муж добыл у божественной Владычицы Запада снадобье бессмертия, он сокрыл его до времени, строго-настрого наказав жене не касаться заветного ларца. Однако женское любопытство оказалось острее обоюдоострого меча, а импульсивность затмила разум. Оставшись одна, Чанъэ отворила крышку, вдохнула дивный аромат и, поддавшись внезапному порыву, выпила эликсир без остатка. Бренное тело её в тот же миг сделалось лёгким, как сухой осенний лист; ноги оторвались от циновок, и, влекомая неодолимой силой, она вознеслась в стылое ночное небо, навсегда покинув и любящего супруга, и тёплый земной удел.

Приютом для новоявленной небожительницы стал Лунный дворец — Гуанханьгун, Чертог Необъятного Холода. В бескрайних залах не было слышно ни людского говора, ни пения птиц, лишь сиял мертвенным блеском гладкий нефрит да стлался по ступеням лучезарный, но промозглый туман. Поняла тогда Чанъэ, какую страшную цену уплатила она за жажду изведать неведомое, но горькие слёзы её лишь застывали льдинками на студёном полу. Бессмертие и вечная юность обернулись для неё безутешной темницей. Земные династии сменяют одна другую, а она всё сидит в нерушимом одиночестве под коричным деревом, вглядываясь в далёкую Поднебесную, где давным-давно обратился в прах её муж. И лишь лунный заяц, неустанно толкущий травы в нефритовой ступке, разделяет с ней эту бесконечную ледяную тоску.»

Когда молодой человек возложил мандарины и грушу на алтарь перед статуей Чанъэ, стоявшие рядом китаянки захихикали и, прикрыв рты ладошками, начали тихонько переговариваться: «западный чёрт», «чудаковатый», «он любит отрезать рукава?»*, «какое невежество» — были теми фразами, которые уловил чуткий слух Пола. Немного иной была реакция группы мужчин, которые играли в фаньтан*; увидев, что делает писатель, часть из них — поджарые и мускулистые молодые люди — поднялись с корточек и, тихонько переговариваясь (Пол услышал слова «западный чёрт», «издевается» и «сколько можно?!»), направились к мистеру Сатклиффу.



Вечер уже приближался, как и приближалось удовольствие от распития коктейлей под неспешные беседы с местной европейской и азиатской элитами. Предвкушающий всё это, молодой Трдина вышел на улицу перед своим отелем и осмотрелся вокруг. Рикша нашёлся без труда, хотя Матеуш почему-то испытал странное чувство, когда молодой атлетичного телосложения китаец подбежал к нему со своей двухколёсной повозкой; на мгновение молодому человеку показалось, словно во тьме кабинки есть кто-то ещё, некий тёмный силуэт. Когда парень остановился перед паном Трдиной, тот увидел, что это была или игра воображения, или света и тени: внутри кабинки не было никого. Иронично (и с облегчением) хмыкнув, Матеуш залез внутрь и устроился поудобнее, принявшись торговаться с рикшей, который говорил на английском на уровне «моя твоя понимать чуть-чуть».

Поездка поначалу казалась на удивление приятной, пока бегущий ровной рысцой возница, очевидно, желая срезать путь и миновать забитые празднующей толпой широкие проспекты, не свернул в запутанный лабиринт узких, почти не освещённых хутунов, где густые тени от редких покачивающихся фонарей причудливо плясали на глухих серых стенах. Внезапно китаец с истошным хрипом резко затормозил и выпустил из рук деревянные оглобли, отчего двухколёсная повозка клюнула носом и с глухим стуком рухнула на грязную мостовую, едва не вышвырнув не ожидавшего подобного кульбита Матеуша прямо в дорожную пыль.

Трдина, инстинктивно вцепившись в подлокотники и силясь восстановить сбившееся дыхание, поднял взгляд и увидел, что путь им преградил патруль из четверых молодых солдат в потёртых, грязных мундирах бэйянской армии с примкнутыми к винтовкам штыками. Солдаты, судя по запаху дешёвого алкоголя и расхлябанным движениям, были изрядно пьяны; завидев в кабинке одинокого, богато одетого иностранца, они плотоядно ухмыльнулись и, перекинувшись парой фраз, двинулись прямо к повозке, недвусмысленно поигрывая оружием.

Возница-рикша, прекрасно зная жестокие нравы столичных военных, не стал дожидаться развязки: он просто развернулся и бросился наутёк в спасительную темноту переулка, оставив Матеуша в узкой ловушке глухого хутуна один на один с вооружёнными молодцами.



Покинув строго охраняемые пределы Посольского квартала, рикша, нанятый Истоминым, резво влился в шумный, пёстрый поток пекинских улиц, где густые ароматы жареной снеди смешивались с запахами дорожной пыли и благовоний, а яркие красные фонари, развешанные повсюду в преддверии праздника Середины Осени, бросали тревожные багровые блики на сукно его тяжёлой одежды. Каждый шаг возницы, каждое покачивание двухколёсной повозки отдавались глухим биением в груди героя, ведь зашитые в подкладке казённые драгоценности ощущались не столько физическим грузом, сколько незримой, но смертельно опасной свинцовой петлёй на шее: это был билет в один конец, прыжок в неизвестность, за которым лежала либо долгожданная свобода где-нибудь в Европе или Америке, либо сырой расстрельный подвал ОГПУ.

Маршрут к выставочным залам университета неизбежно пролегал через оживлённые торговые кварталы, и когда повозка вынужденно сбавила ход, протискиваясь сквозь плотную толпу зевак, собравшихся вокруг уличных жонглёров и лоточников с лунными пряниками, Истомин краем глаза уловил неладное. От стоявшей у входа в дешёвую опиумную курильню компании из троих европейцев, одетых в поношенные, не по размеру мешковатые, но некогда добротные костюмы, отделился рослый, широкоплечий мужчина с глубоким шрамом, пересекающим впалую небритую щёку, и, цепко оглядев проезжающего мимо пассажира, вдруг сделал резкий шаг наперерез рикше, властно хватая китайца за деревянные оглобли и заставляя повозку резко остановиться.

Сердце Истомина пропустило удар, когда он увидел, как к остановившейся повозке неспешно, с угрожающей грацией загнанных в угол волков подходят остальные двое, и в их напряжённых позах читалась не просто праздная агрессия уличных грабителей, а жгучая, многолетняя классовая ненависть: это были белоэмигранты, бывшие офицеры разгромленной императорской армии, чьи некогда дружественные взгляды теперь безошибочно узнали в пассажире своего бывшего сослуживца. «Кого я вижу, господа, никак наша красная подстилка Истомин изволит с комфортом кататься, пока настоящие русские люди с голоду пухнут?» — процедил сквозь зубы человек со шрамом, недвусмысленно опуская изувеченную мозолистую руку в глубокий карман своего широкого пальто, в то время как Истомин, зажатый в узком пространстве кабинки, судорожно соображал, стоит ли ему тянуться к верному «Люгеру», отчётливо понимая, что любая стрельба на глазах у сотен китайцев неминуемо привлечёт полицию и навсегда поставит крест на его отчаянном плане побега.

В висках Истомина гулко застучало, а лицо невольно поморщилось от нежелательной встречи. Это ж надо встретить посреди девятисоттысячного населения Пекина старого знакомца по Добровольческой армии – Левашова, который и раньше не давал прохода молодому студенту. Левашов считал его выскочкой, что только благодаря стечению обстоятельств получил офицерские погоны, хотя никогда не был кадровым военным, не то, что он – офицер в третьем поколении

– А, Левашов – сдержанно отреагировал на призрак прошлого Истомин, стараясь держать себя в руках. – Рад, что ты жив. Крепко тебя приложило тогда под Курском. Мы остались вас прикрывать. Стояли до последнего. Даже когда большевики пристрелялись по окопам. Меня контузило... Потом плен... Ну и как видишь... Жив, как и ты... Что? Ненавидишь? Я и сам себя ненавижу. Давай выпьем что ли? Помянем наших. что там остались. Потом захочешь – рожу мне набьешь. Или пойдем стреляться. Мог бы и на саблях предложить, но у тебя – рука, будет бесчестно...

План побега, думанный-передуманный десятки раз, споткнулся о случайный камень на дороге и полетел под откос. Нечего было и думать, чтобы успеть к лекции в назначенное время. Может быть позже он сможет улучить минутку и вызвать Штефана на приватный разговор. Но сперва нужно было решить вопрос с Левашовым, лицо которого никогда не было дружелюбным и вряд ли стало мягче за годы лишений в эмиграции.

Рикшу пришлось отпустить. Парень и так был напуган выше меры, а потому отдав тому положенное, Истомин слез с двуколки. Спешить было некуда. В голове мелькнули строки какого-то китайского стихотворения: "Вверяйся же потоку превращений, Не радуясь особо, не тоскуя. Когда придет пора уйти — уйди, И до того не мучь себя напрасно"... Жаль, автора не запомнил.

  Полу не хотелось ввязываться в драку с кучкой китайских слоггеров, поэтому он начал срочно думать как решить проблему мирно - может назвать себя варваром и попросить пояснить, что он сделал не так…
  Хотя забавно было называть представителя самой культурно и технически развитой страны варваром… Да конечно были саксы и вернее всего их кровь до сих пор присутствует в их телах, но…
  «Так, стоп, не время читать себе историческую лекцию, это потом, сейчас надо решать проблему».

  - 抱歉 (bàoqiàn — сожалею), - сначала он поклонился женщинам у алтаря, потом сделал тот же поклон подходившим мужчинам, как учил его профессор Ван, примерно на сорок пять градусов, - 抱歉!
  После чего продолжил четко выговаривая непривычные слова.
  - Примите мои глубочайшие извинения, я совсем новый гость в вашей стране, и мои действия могут быть варварскими, но я ни в коем случае не хотел вас оскорбить. Я стараюсь придерживаться ваших традиций в знак уважения и для понимания вашей жизни.
  На миг он замолчал подбирая синоним слову «нюанс».
  - Но некоторые детали за такое короткое время сложно узнать. Я буду признателен если вы скажете в чем моя ошибка, что бы в будущем такого не повторялось. Я готов учиться, что б поступать правильно.
  Пол искренне надеялся, что слова помогут избежать конфликта, или по крайней мере выйти из него с минимальными последствиями.

Повышенное духовное самочувствие Марка держалось недолго.

У него не было плана, когда он прихеал в Китай. Очень намеренно, причем – сделать список дел заранее обесценивало всё "квази-паломничество". Куда занесет судьба – карма – удача – дао – там ему и было место, почти по определению. О том, где можно остановиться, он справился у другого пассажира, который уже не первый раз путешествовал туда-обратно. Марк был неприхотлив к условиям обитания и думал жить экономно, так что прошел мимо всех дорогих отелей и остановился в небольшом семейном гест-хаузе в Татарском квартале.

Несколько дней он просто гулял по городу и следил за жизнью. Брал образцы стрит-фуда (так в своей голове и называл – "образцы"), пробуя каждое по одному разу. Заводил разговоры с китайцами, чтобы разминать язык. Подслушивал разговоры на улицах. Заходил в те места, где уже был, тогда, много лет назад. Он не искал их – вряд ли бы вообще вспомнил дорогу или адрес. И даже в тех случаях, когда мог бы, не считал нужным. Но он узнавал их очертания. В некоторых местах у города было два слоя – один физический, который можно было потрогать, и в котором кипела жизнь. И другой, уже несуществующий, но все еще видимый, в котором жизнь горела. Каждый раз он снимал фото, запечетлевая это место таковым, каково оно сейчас. Потом будет другим. Снова сравним.

Жизнь в Пекине продолжалась, несмотря ни на что. Разрушенное отстроили. Оскверненное очистили. Убитое вряд ли воскресили, конечно же. Но со стороны словно и не было ничего. Затишье, пусть и шумное. И почти наверняка временное. Запах дыма сначала казался откликом на огонь и порох, но Марк довольно быстро понял, что это всего лишь табак. Подумал, стоит ли попробовать местного, но решил, что не стоит, неблагое это. Ни алкоголя, ни табака. Ни, если вдруг предложат, опиума.

Перекинуться парой слов с продавцами было просто, но ввязаться в более глубокий разговор – несколько боязно. Был какой-то стопор в голове, как будто если с ним разговорятся, то выведут на чистую воду, поймут, что Марк американец (они же и так как минимум догадываются? почему это страшно?!), и ему будет стыдно. Вкупе с неуверенным знанием китайского и боязнью сказать что-то не то и сделать faux pas, было сложно переступить через себя.

Зная, как он раньше переступал через тревожность – ему нужен был хороший повод. "Легитимизировать" общение на сложные темы в своей голове. Сначала он думал узнавать о городе у семьи, которая сдавала ему жилье, но они оказались не очень коммуникативные, занятые люди. Следующей мыслью было – найти мероприятие. Не просто слоняться по улицам, а прийти туда, где положено с людьми общаться. На объявления о лекции Баззаз-Вэйна он наткнулся случайно, с любопытством справился, о чем оно. Тема Марку была не особо интересна, но когда он увидел, что лектор не китаец, почему-то слегка расслабился. Прислушался к своему телу, посидел с этой мыслью.

Лектор не китаец, и мероприятие не выраженно китайское. Раз путешественник, то наверное говорить будет про другие культуры. Он не чувствовал бы там себя чужаком как американец; чтобы пойти туда и там говорить с людьми, пересиливать себя не было необходимо. Но китайцев там будет много, и поговорить будет с кем и о чем. Хороший промежуточный шаг, откуда уже можно и знакомиться. Хорошая идея – эта лекция.

🉠  🉠  🉠

Однако, когда день лекции настал, тревожно было. Марк боялся быть видимым как американец, и его с самого утра преследовало ощущение видимости. Поначалу он воспринимал этот дискомфорт как само собой разумеющееся. Он ожидал, с момента как ступил на континент, что ему будет казаться, как все вокруг смотрят на него с укором. Он знал, как оно бывает. Этого не произошло, и он расслабился. А сейчас – произошло. Даже когда он сидел в комнате, все равно чувствовал взгляд.

Обычно такое ощущение проходило со временем. Марк умел отгонять неприятные воспоминания, или игнорировать их, фокусироваться на реальности, не позволять откликам войны испортить ему день. Он действовал как обычно, зная, что ему на самом деле ничего не угрожало.

Но ощущение не становилось слабее. Опасность все же была реальна? Через минуту пути в рикше он остановил ее, вернулся пешком домой, и взял с собой рюкзак. Пистолет, нож, аптечка, фонарик, все документы, вдобавок к своим обычным фотокамере, диктофону и словарю. Лучше чтобы было и не пригодилось.

На рикше он поехал в несвязанное с университетом место, оттуда прошел какое-то расстояние пешком, а оттуда снова на рикше, а потом уже пешком до университета. Даже если это просто для личного успокоения – лучше чтобы было.

  Вот ещё сюжет, и ракурс отличный и света пока хватает. Пекин, как зеркало души человечества, варварское развлечение на руинах тысячелетней истории. Сейчас увековечим это мгновение, которое если бы не гений фотографической науки, открывшийся человечеству не так довно, ускользнуло бы и затерялось в миллиардах подобных, не замеченных, не оцененных. Только бы не вспугнуть, надо тихо всë сделать незаметно. Мысли Штефана поглотили его, он растворился в творчестве и потерял не только счет поворотам знакомой дороги к Университету, но и времени.

  Щëлчок затвора и странный звук при перемотке катушки...неужеле закончилась плëнка, сбился со счëта пару хутунов тому назад или успел сделать последний кадр? Это была его первая завершённая серия кадров на новом аппарате. Скорее проявлять! Хорошо, что в фотолаборатории кампуса были ещё кассеты да и этот 35мм формат удобен тем, что используется в набирающем популярность синематографе!

  И тут только до Штефана дошло, что он понятия не имеет куда он забрëл. Основательно осмотревшись и стараясь не принюхиваться, он украдкой стал отступать в том направлении откуда, как ему показалось он пришëл. Ему даже показалось, что один из маргинальной компании азартных игроков смотрит приямо на Штефана взгляд был недобрый, тягучий, но возможно это была игра света и тени с расзадоренной фантазией. Кажется о кофе уже речи не шло, успеть бы добраться до кампуса, почистить обувь и сменить рубашку. Пиджак основательно пропитался миазмами гигантской мусорной кучи, чрезмерно близкое соседство с которой Умбра заметил до безобразия поздно. Кажется даже облокотился локтем, когда фотографировал. Придется вечером щеголять в одной рубашке без пиджака, ну да ладно для фоторепортера это вполне приемлемо, хотя конечно хотелось бы быть во все оружия.

  В груди и животе будто ветер и сырость застряли. Поток ци, что протекал как река Миньцзян под луной, вдруг наткнулся на запруду из нечистой еды. Теперь всё стоит болотом. В этом затоне поднимается ядовитая муть, обволакивает внутренности и не даёт дышать, поднимается вверх, вызывая резь.
  Пусть Нефритовый Император пошлёт этому уличному торговцу пустоту в штанах и пусть его потомки торгуют только гнилой рыбой! - с чувством мысленно помянула недобросовестного коллегу Мэйлан. Самым простым было бы отойти в переулок и вызвать рвоту, но публичное извержение телесных жидкостей поступок, конечно, немыслимый. Особенно в относительно приличном районе, да она еще и одета по западному, точно надо терпеть, мало ли что люди сделают и подумают.
  Почти что на ощупь и нюх, отыскала лавку лечебных трав. Сдерживающую рвотные позывы девушку как одеялом накрыло теплым, тяжёлым, пряным, немного землистым и горьким ароматом, который сразу заполз в нос и горло. Он был не резким, как в европейской аптеке, а насыщенным, «густым», как будто заходишь в старый склад с сушёными растениями.

Сглотнув, Матеуш сразу же понял всю глубину ситуации, в которой волею судьбы (а может, призрака, что почудился ему в кабинке тележки? Теперь уже Трдина не был так уверен, что там была именно причудливая игра тени и света!) он оказался теперь впутан. Из таких вот событий обычно выходят неплохие газетные статьи с пугающими подробностями вроде: «...жертва была, вероятно, ограблена». Почувствовав возбуждение, более лихорадочное и болезненное, чем обычно, молодой антрополог оглянулся по сторонам, пытаясь сообразить, что же ему делать. В отличие от многих своих знакомых, в случае неожиданной опасности Матеуш не замирал на месте — он, наоборот, начинал суетиться, пытаясь сделать хоть что-то, даже если это что-то бессмысленно. Вот и теперь словенец, прежде всего, полубессознательно даже спустился на землю, покинув качнувшуюся под ним тележку. В голове ещё носились мысли, что он не может никак с приближающимися солдатами объясниться — он никогда не учил китайский, а знают ли простые солдаты бэйянской армии английский? Ха, можно было и не надеяться на это! Все эти мысли и соображения уже успели пронестись у него в голове за первые мгновения, когда он только заметил этот пьяный патруль и подумал, что оставить его в живых у преступников нет никакого резона. Но теперь, оказавшись на твердой земле, Матеуш схватил тележку рикши за огромное деревянное колесо и, раскачав, попытался опрокинуть её на бок! Не то чтобы он сильно надеялся на успех, но у него уже появился план.

В Риме — поступай как римлянин. Не зря так говорили. Раз рикша счёл за благо сбежать, то ему стоило попытаться повторить этот подвиг храбрости, но вот беда — он не заметил, испугавшись, в какой из переулков китаец сбежал! Потому, толкая тележку и громко крикнув: «Στάση!» — почему-то перейдя на греческий, Матеуш ещё раз лихорадочно огляделся, пытаясь выбрать направление, куда удобнее всего будет бежать. Сейчас молодой Трдина как никогда лучше отражал картину: потерянный и изнеженный иностранец кричит от ужаса перед первой же опасностью. Но даже подумав об этом в ироничном ключе, Матеуш не улыбнулся, некогда было даже вытереть холодный пот, выступивший в этот далеко не летний денёк. Он действительно был напуган! Бежать — это только кажется легко, ружья у них в руках пугали его куда больше тех самых штыков на них. А что, если они не настолько пьяны, как выглядели? Богатое воображение подсказывало словенцу картину, как его спину пронзает пуля и он падает прямо вон в тот мусор, беспомощный, как жаба. Бог ты мой, что за день, — что за день!

          

Когда свет вернулся, а сломавшемуся проектору нашёлся починщик, профессор Ван прытко устремился к сцене и, сделав приглашающий жест, представил всем присутствующим среднего возраста и роста индийца — его кожа походила на оливковый тон средиземноморского населения, что выдавало в нём выходца из северных провинций Индии. Аккуратно подстриженные усы, классический идеально выглаженный костюм, белозубая улыбка, очки в недешёвой позолоченной оправе — всё это намекало на знатное или, как минимум, весьма обеспеченное происхождение этого человека.

— Наш почётный гость сегодня — мистер Софьян Баззаз-Вэйн, всемирно известный фотограф, который прошёл по нескольким Шёлковым путям и запечатлел на плёнку своё путешествие, — представил его профессор Ван. — И поскольку мы и так уже задержались с началом лекции, я предлагаю более близкое знакомство с нашим гостем перенести на после лекции, когда у вас будет возможность задать мистеру Баззаз-Вэйну вопросы. После сессии вопросов и ответов, напомню, в фойе павильона всех нас будут ждать коктейли и канапе для неформального общения.

Вежливо поклонившись лектору, профессор отошёл в тень, чтобы не закрывать обзор экрана, на котором появилось изображение первого слайда. Фотограф прочистил горло и, поклонившись аудитории, начал свою лекцию:

— Несмотря на название в единственном числе, Шёлковых путей всегда было несколько. Эти древние торговые сети, получившие своё современное название в 1877 году благодаря барону Фердинанду фон Рихтгофену (дяде прославленного лётчика-аса Великой войны, Красного Барона), пролегали по нескольким различным маршрутам и на протяжении более чем тысячелетия связывали Китай с Персией, Византией и Европой. Проложенный во времена династии Хань около II века до нашей эры, Шёлковый путь прекратил своё существование в середине XV века. Его закрытие положило начало Эпохе Великих географических открытий на Западе, поскольку европейские державы были вынуждены искать новые морские маршруты, чтобы и дальше получать предметы роскоши, к которым они так пристрастились.

Хотя бóльшая часть торговли на этих маршрутах была связана с шёлком (производство которого на протяжении многих веков оставалось одной из величайших и строжайше охраняемых промышленных тайн в мире), в оазисах посреди пустынь, благодаря которым этот путь вообще мог существовать, покупалось и продавалось множество других товаров. Наряду с деньгами и грузами, с Востока на Запад и обратно свободно перетекали культура и языки.

Беря своё начало в древней китайской столице Чанъань (ныне Сиань), Шёлковый путь поднимался по коридору Ганьсу к городу-оазису Дуньхуану, где распадался на три главные ветви. Самый северный маршрут и вовсе огибал грозную пустыню Такла-Макан, уходя на север за горы Тянь-Шань. Два других, часто именуемые Северным и Южным Шёлковыми путями, огибали края Таримской впадины и сильно зависели от городов-оазисов, разбросанных вдоль её границ.

Северный маршрут проходил через Нефритовые врата к Турфану и дальше, пока наконец не достигал Кашгара на самом дальнем краю Такла-Макана (хотя существовал и кратчайший путь через пустыню Лобнор из Дуньхуана через Лоулань). Ответвление, идущее вверх через Дихуа, вело в Монголию — именно этим путём впоследствии воспользовались многие русские беженцы, спасаясь от Советов после Революции.

Южный маршрут покидал пределы Китая через Янгуань, Солнечные врата, и тянулся вдоль кромки гор Куньлунь, минуя Хотан и Яркенд, а затем вновь сливался с Северным путём в Кашгаре. В Яркенде от главной дороги отделялась важная торговая ветвь, уводящая через горы Каракорум в Индию.

К западу от Кашгара путь снова разветвлялся. Его отроги расходились к торговым городам Балху, Самарканду и Бухаре, чтобы вновь соединиться в Мерве. Пройдя через Хамадан (древние Экбатаны) и Пальмиру, дорога устремлялась к Антиохии и Тиру на Средиземном море, а оттуда — в Венецию и ещё дальше...

А теперь вернёмся к Дуньхуану и Пещерам Тысячи Будд. Когда в 1907 году их посетил сэр Марк Аурель Стейн, он собрал там колоссальную коллекцию книг и сокровищ искусства — около 40 000 рукописей, включая «Алмазную сутру», а также пять вместительных ящиков со статуями и картинами. Он заплатил за всё это хранителю пещер, после чего переправил находки в Британский музей в Лондоне. Но, несмотря на грандиозные объёмы этой первой добычи, в пещерах оставалось ещё великое множество бесценных исторических артефактов, дожидавшихся других археологов. В рядах тех, кто продолжил исследования пещер, были француз Поль Пеллио и русский Сергей Ольденбург. И я полагаю, что профессор Уорнер в данный момент находится именно там, чтобы изучить великолепные буддийские фрески этих пещер...

Стоило мистеру Баззаз-Вэйну упомянуть Дуньхуан, Пещеры Тысячи Будд и сэра Марка Ауреля Стейна, а вслед за ним — профессора Уорнера, как в зале одновременно произошло сразу несколько событий.

Во-первых, аудитория буквально взорвалась: раздался свист, издевательское улюлюканье и гневные, полные возмущения выкрики на китайском. Застигнутый врасплох лектор явно смутился, а профессор Ван, всё это время стоявший неподалёку от Софьяна, густо покраснел, пунцовея от стыда и ярости из-за столь откровенного проявления бескультурья на уважаемом мероприятии.

Во-вторых, сменился слайд. Панораму оазиса Дуньхуан, снятую с высоты окрестных гор, вытеснил фотоснимок внутренних сводов одной из Пещер Тысячи Будд. Неповторимые настенные росписи, изваяния Просветлённых — Будды и бодхисаттв — и густой полумрак сплетались здесь в единое полотно. Оно беззвучно повествовало древнюю историю о чём-то невероятно возвышенном, заставляя сердце сжиматься и трепетать в бессловесном, лиминальном восторге.

В-третьих же… Каждый из героев испытал острое, парализующее чувство дежавю. Им вдруг показалось, что они видят эти своды далеко не впервые, словно уже бывали здесь прежде… Или — что и вовсе отдавало откровенной чертовщиной и безумием — будто прямо сейчас они находились одновременно и там, в далёком Дуньхуане, и здесь, в лекционном зале Пекина. Возникла пугающе-реальная иллюзия: стоит лишь протянуть руку — и пальцы коснутся шероховатой старой краски, которой без малого полторы тысячи лет; стоит сделать вдох — и лёгкие наполнит аромат благовоний, намертво въевшийся в древний камень; стоит опуститься ниц перед Буддой — и ледяная каменная крошка безжалостно вопьётся в колени.

🉣 🉣 🉣

Когда начался балаган с освистанием лектора, профессор Ван с небывалой для его комплекции прытью вскочил на сцену и обратился к аудитории на китайском; те, кто понимал этот язык, услышали его обращение к посетителям вести себя достойно, как это подобает образованным и интеллигентным людям, и не позорить Китай и Пекин перед иностранными гостями, особенно такого масштаба, как мистер Баззаз-Вэйн и культурные атташе США и Великобритании, присутствующие на лекции. Понемногу шум и возмущение утихли, фотограф вернул себе самообладание и продолжил лекцию, а профессор Ван снова отошёл в сторону. Сессия вопросов и ответов уже прошла в нормальном, конструктивном ключе, и было видно, что лекция — в основном, за исключением некоторых спорных моментов — аудитории понравилась: мистеру Софьяну Баззаз-Вэйну задавали интересные вопросы, а он с не меньшим интересом и воодушевлением отвечал на них.

Когда мероприятие наконец подошло к концу, сотрудники павильона раскрыли двустворчатую дверь, ведшую в фойе, и посетители отправились туда, где столы снова ломились от подносов с изысканными закусками, а официанты ходили вокруг с подносами, уставленными бокалами, и предлагали напитки гостям. В дальнем углу устроились несколько музыкантов, которые принялись играть классическую европейскую музыку.

Наши герои вышли в фойе и увидели профессора Вана Эньлая в компании мистера Софьяна Баззаз-Вэйна; последний наслаждался бокалом шампанского, а первый — приветственно махал нашим героям, приглашая присоединиться...

И все-таки невзгоды военных лет и тяготы, пришедшиеся на долю "первопоходников", сблизили Левашова и Истомина больше, чем можно было предположить. Словно все их различия в службе, происхождении, выборах тех, что они делали и которые делали за них, со временем стёрлись, померкли на фоне общих потерь и лишений, перемололись испытаниями – словом, перестали иметь всякое значение. Особенно, после третьей чарки местного пойла, обжигающего глотку похлеще разбавленного медицинского спирта, который доводилось пить в окопах, чтобы не замерзнуть насмерть в худой промокшей шинелишке. Пили вчетвером – Левашов представил сопровождавших его офицеров, но Истомин их фамилий не запомнил, гадая успеет он хотя бы на середину лекции или уже нет.

Николай сразу потянул руку к кувшину и стал разливать алкоголь сам – маленькая хитрость, позволяющая лить остальным чуть больше, чем себе. Офицеры, похоже, были не против и не особенно внимательно следили за равномерностью наливания, что было на руку Истомину. Задержаться все же пришлось, не молчать же за столом, так что Истомин принялся понемногу расспрашивать Левашова о житье-бытье в Пекине:

– А ты тут какими судьбами? Много здесь кого из наших? Как в целом с работой? А эти Цао Кун и У Пэйфу кто такие? – Истомин старался поддерживать дружеское течение беседы, не слишком перегибая палку.

Когда первая бутылка закончилась, Истомин все же решился открыться Левашову:

– Илья, я решил от красных сбежать. Сможешь прикрыть? Поговори с местными раз ты их знаешь. Может найдется покойник какой, а в шинель обрядить несложно. Пока разберутся... А мне лишь бы пару дней выиграть.

– Эй, уважаемый, повтори для господ офицеров – Истомин повысил голос, обращаясь к хозяину заведения и показал ему две серебряные монеты.

– Поеду я, Илья. Сам понимаешь, время дорого. Скоро меня хватятся. Бывай. Береги себя...

***
Рикше Истомин велел гнать что есть мочи, посулив ему целый доллар. Холодный ветер хлестал разгоряченное лицо, помогая Истомину прогнать остатки хмеля. Прибыв к университет, Истомин спрыгнул с двуколки, едва не упав – в спешке забыл про поврежденную ногу. Но открыв двери понял, что все равно опоздал – официанты уже убирали со столов, а гости проходили на лекцию в зал. Хромая на поврежденную ногу, Истомин принялся выискивать среди приглашенных Штефана. Но Штефана нигде не было – наверняка он прошел уже в зал, чтобы выбрать ракурс получше – в том, что фотограф не преминет сделать несколько снимков до начала лекции, Истомин почти не сомневался. И предчувствие не обмануло его – Штефан был в зале. Правда, о том, чтобы поговорить с ним сейчас, не могло быть и речи – слишком много посторонних людей, да и сам фотограф был занят. Николаю не оставалось ничего другого, как сесть на свободное место, постаравшись оказаться как можно ближе к Штефану, чтобы поговорить с ним после завершения лекции.

***
Что это было? Видение? Или сон? Он что, заснул прямо здесь, в зале, на стуле? С учетом того, что он плохо спал которую неделю из-за странных сновидений, такое вполне могло быть. Но даже если сон, он был таким реальным, а чувства такими яркими, что Истомину стало не по себе. Посмотрев по сторонам, он не заметил, что подобное случилось с кем-то еще – остальные посетители спокойно ожидали начала лекции, лишь проявляя нетерпение по поводу возникшей задержки. И только Штефан отчего-то завис, пораженный. Может и он видел что-то подобное? А может вспомнил, что не убрал со скатерти утюг. Всякое могло же быть. Спокойнее, Истомин, спокойнее, это все нервы. Слишком многое поставлено на карту, вот и воображение выдает фортеля.

Истомин напряг слух и понял, что судя по ходившим разговорам посетители были не особенно положительно настроены по отношению к лекции и считали техническую поломку плохим предзнаменованием. Если бы не этот короткий, но такой яркий сон наяву, Истомин может и не придал бы всему этому большого внимания, но в совокупности с обсуждениями находится в помещении становилось все более и более некомфортно. Истомин себя знал: а ну как он снова заснет во время лекции? Когда погаснет свет, затрещит синематограф, а лектор мерно забубнит что-то про утраченные древности, уставшему солдату будет стоить больших сил снова не погрузиться в дремоту. Поэтому Истомин принялся шипать сам себя за руку, чтобы не заснуть прямо на лекции.

***
Однако как ни старался удержать Истомин фокус внимания на лекции, а все же несколько раз он терял смысл сказанного – лектор высткпал на английском и многие специфические слова были незнакомы Истомину, знавшего язык на уровне, пригодном для делового общения, но не более того. Под конец он даже стал засыпать, как внезапно аудитория взорвалась свистами и возмущенными криками. Спросонья Николай даже толком не понял, с чего вдруг скучная лекция вызвала такой бурный протест, а потом ему стало не до того. То, что он видел на экране – древние статуи, своды пещеры – было таким реальным, будто он видел их вчера, трогал своими руками, вдыхал высокогорный воздух – и эти ощущения были такими сильными, что Истомин замер, завороженный, одним махом сбросив с себя остатки дремоты.

Тем временем лекция завершилась, гости хлынули в холл, где были поданы закуски и напитки. Истомин вскочил со своего места, вырвавшись наконец из объятий странного наваждения и бросился к Штефану, пока тот снова не ушел делать снимки.

– Штефан, простите, что я вас отвлекаю... Мне нужно с вами поговорить... По важному вопросу... Желательно с глазу на глаз... — Истомин старался, чтобы его голос не выглядел взволнованным, но получалось откровенно плохо.

Если погоня, которую пережил Трдина по дороге в университет, в некотором смысле всё ещё длилась и им переживалась, там глубоко внутри разума, куда уходят все быстрые и страшные события, чтобы найти себе место среди царства ночных кошмаров, то вот сама лекция, казалось, промелькнула перед молодым славянином стремительно, как вспышка. За исключением двух примечательных моментов, которые ощущались до дрожи странно и поразительно похожи были на подступающее сумасшествие или наркотические галлюцинации. Это если говорить с позиции научной и рациональной. Но, конечно, сам Матеуш так эти свои видения не воспринял: он был поражён, испуган и заинтригован одновременно. Глаза его сверкали, а руки слегка дрожали, когда наконец по окончании этой удивительной лекции он встал со своего места и направился на выход из помещения лекционного зала. Слегка погруженный в себя Трдина сделал несколько шагов вместе с толпой дойдя до дверей и лишь тогда вспомнил о старом своем знакомом (со времён учебы в английском университете), с которым сидел на этой лекции на соседних стульях и, пожалуй, мог даже обидеть своим оглушающим молчанием и увлеченностью происходящими с ним... пожалуй, это можно назвать озарениями, верно? Матеуш остановился и оглянулся в поисках Пола Сатклиффа по сторонам.

А в голову сами собой полезли воспоминания о первом видении, от которых даже теперь молодого человека передернуло и слегка замутило при взгляде на столы, уставленные едой. Воспоминание замаха жаренного мяса и дыма было пугающе ярким. От этого ощущения Матеуш даже слегка неловко рассмеялся и поспешно отвернулся. "Вероятно я действительно умудрился завести могущественного врага" — подумалось словенцу и от этой мысли у него защемило под ложечкой, от примечательной смеси возбуждения и страха. В этот момент ему даже почудилось что он словно бы стоит на пороге, какой-то иной жизни и другого скрытого от него мира. Трдина провёл рукой по волосам растопырив пальцы расчёской и стукнул себя по лбу — отвлекшись он опять умудрился за быть об Поле!

Повернувшись и поклонившись на китайский манер издалека профессору Вану, который как раз махал рукой, призывая присоединяться, Матеуш ещё раз окинул лекционный зал, где заметил знакомого — фотографа, который говорил с каким-то европейцем, кажется, даже русским. После нескольких лет в Советской послереволюционной России Матеуш даже мог сказать, что это один из эмигрантов, которых тут, в столице Китая, было полным-полно. Так вот сейчас только пришло ему в голову, что он видел, как потерян был фотограф (кажется, его звали Шефаном?) и погружен в себя после того, как свет включился в начале. Всё это вызывало определенные подозрения. Матеуш задумался над тем, с чем он столкнулся, и мог ли быть задет не только он. В голове пронеслось теперь ощущение второго видения и того, как Трдина протянул руку перед собой, чтобы дотронуться до украшенного камня стены, но в конце концов лишь задел плечо сидящего перед ним человека и вынужденный тем самым пристыженно извиняться, как только видение погасло. Неужели тот взгляд, что казался ему с утра, был как-то связан со всем этим? ЭТИМ.

  Полагаясь на удачу и рассеяно суетесь в поисках пути в Университет, Штефан потратил на дорогу времени гораздо больше запланированного, так что на кофе и переодевания времени совсем не осталось. К тому же смутный силуэт напротив кафе, ощущение незримого надзирателя и тяжёлый взгляд одного из оборванцев на фоне сгоревших руин крепко засели в подсознании и периодически назойливо ворочались там, создавая волны беспокойства и дискомфорта. А может опоздание смущало более необходимого обычно пунктуального мужчину. Забежав в фотолабораторию он только и успел, что повесить измазанный пиджак вместе с кабурой в шкаф, спешно заменить пленку в фотоаппарате и оставшись в желетке поверх сносной, но уже несвежей сорочки, помчался в выставочный павильон номер пять, где уже начиналась основная часть мероприятия. Конечно же, о том чтобы застать фуршет и помыслить было не возможно, но сделать несколько снимков заполненного зала, приветливо махнуть Сафьяну и усесться недалеко от Николая Истомина перед началом леуции всë же удалось.
  Профессор Ван начал общение с публикой, затихает в ожидании лекции, его звучный голос заполнял пространство так чарующе, что Штефан даже не сразу заметил, как внезапно погас свет и лавина мерзкого видения навалилась на него неисчислимым полчищем отвратительных грызунов. Оцепенение, поражденеое наваждением,пропало так же внезапно, как и возникло. Свет включили, техника была готова и на сцену поднялся лектор. Всë было готово, только вот Штефан был совсем не в своей тарелке. Он потянулся было в карман пиджака за портсигаром, но его целительная прохлада осталась с пиджаком за дверцей шкафа... Некоторое время понадобилось, чтобы сфокусироваться на рассказе Софьяна, внутренний дискомфорт и необходимость как обычно в течении первых 5 минут общения после длительного перерыва привыкнуть к его певучему индийскому-английскому были тому причинами.   Повествование было увлекательным, а фотографии сопровождающие рассказ поистине являлись примером самоотверженной и профессиональной работы, особенно, если понимать куда приходилось забраться, сколько ждать удачного момента для съемки и какие терзания испытать в ожидании проявки. Штефан уже даже начал прикидывать каким бы из путей он сам хотел бы пройти, повторив деяния древнейших торговцев, как появилось фото, что по эффекту превосходило всë ранее виденное молодым специалистом. Он просто провалился в зал древней пещеры вместе со стулом, фотоаппаратом уютно пристроившемся на коленях и небыло ни публики вокруг, ни лектора на сцене, только Штефан и безграничная глубинная мудрость веков. Чувство досады полоснуло по душевной организации когда видение было разрушено гомоном китайских зрителей, чем они были возмущены ошарашенный Умбра так и не разобрал.
Но вот лекция завершилась и следовало идти в фоей. Кажется нужно представить Истомина профессору Вану и поздравить Сафьяна с ошеломительное презентацией!
– Да, Николай, конечно! Выйдем на воздух перекупить бы, что-то я полон волнений. У вас не найдется сигареты? Свои в пиджаке забыл...

Скрежет тысяч коготков всë ещë блуждал по периметру звукового фона , однако картины невероятной по красоте стены и ощущения от неë были сильнее и вытесняли все неприятности дня. ..

  Пол начинал уже вспоминать основы драки - как правильно падать и закрывать органы, что бы сместить для тела ущерб к минимуму - как неожиданно пришло спасение лицу старой лавочницы, которую, похоже все местные уважали. Писателя ни капли не смутило, что его спала женщина - главное он остался цел и опрятен и не обидит Вана тем, что развернется в отель зализывать раны. Затем женщина сняла с алтаря, к удивлению парня, положенную им грушу и пригласила сесть.
  - Премного благодарен вам за помощь, - перед тем как сесть поклонился ей в знак признательности Пол. А радость на его лице, когда она сказала, что все ему расскажет словами было сложно передать, он тут же достал свежий блокнот, писал сегодняшнюю дату и приготовился делать заметки.
  Его интересовало буквально все, из-за чего объяснения глубокоуважаемой Бабушки Чжао продлились очень долго, Пол был бы и рад продолжить расспросы, узнать сакральные значения яблока, мандарина, кумквата и других фруктов... Но обязательства тянули его в Пекинский университет. Распрощавшись в Чжао Сюлань писатель напоследок попросил дозволения наведаться к ней ещё раз, что бы больше погрузится в загадочную культуру востока.

  Поймав рикшу Пол погрузился в свои мысли, почти не наблюдая за происходящим вокруг, только изредка отвлекаясь, что б придержаться на резком повороте за ручки кресла. Мысли писателя занимала книга. У него появилась Идея, пока зачаточная, но главное - появилась. Месяцы страданий и пути и вот оно. Пол решил написать с виду простой роман, который начал бы раскрываться только на втором прочтении, когда ближе к концу читатель расшифрует значение определённых слов, имен и названий в романе. Только разгадав тайное - читатель во второй раз прочтет истинное. Осталось придумать как это реализовать. Он срочно записал свои мысли в блокнот и продолжил размышлять над идеей пока рикша не выкинул его где-то рядом с нужным местом.
  Пол вышел на автомате, а когда понял, что его выкинули просто в рандомном месте университета - было уже поздно, след рикшы уже простыл. Поплутав и поспрашивав дорогу писатель наконец добрался до нужного места. Все уже убирали и зазывали в залу. В этот момент Пол вспомнил, что у него есть ещё одна лунное печенье, которой он и подкрепился идя к своему месту. По пути заметив Матеуша кивнул ему, но тот был поглощен явно своими мыслями и смотрел куда-то в сторону. Решив поздороваться потом Пол наконец уселся слушать лекцию.

  Расслабившись на стуле Пол расслабился и приготовился больше смотреть на фото, вроде готовились какие-то красивые. И тут, как часто было, выключили свет. Писатель прикрыл глаза, что б не ослепнуть когда тот резко включится и тут его взору предстала странная картина - он стоял на какой-то лестнице у моря, какой-то голый мужик собирал что-то из костей, он даже не успел понять что, как сон закончился.
  - Бррр, - стряхнулся парень, и тихо сказал самому себе, - нужно чаще высыпаться и смелее отказываться от ночных гулянок, а то кажется уже всякое.

  Наконец включили свет и занялись починкой проектора. Все это время Пол спокойно обозревал зал, некоторые китайцы о чем-то шушукались, другие лениво смотрели по сторонам. И вот наконец лекция началась. Писатель не сказал бы, что та была очень интересная, но фото были красивыми, а информация почти новой, так что он точно пришел сюда не зря.
  Когда начали рассказывать про вывоз богатств из пещеры китайцы стали освистывать и осуждать действия. Вот же, чего они. Как будто бы виной этому фотограф, странные - дело больше пятнадцати лет назад было, а они против разграбления, уже давно совершенного, как будто бы не слушали ничего. А потом появилась та фотография и то странное чувство от которого у Пола по телу пошли мурашки, сознание будто раздвоилось, а все вокруг будто бы отошло на второй план. Пол инстинктивно протянул руку, но прежде чем его рука там успела дотронутся до камня, его рука здесь уперлась в стул перед ним. И тут ведение закончилось. Вытерев вспотевший лоб он поднялся и направился к проффесору.

  На пути ему опять попался Матеуш, он стоял спиной к Полу и тот решил подойти на этот раз.
  - Приветствую, извини, что не предложил вместе добраться, не меня немного вдохновение на счет книги снизошло, решил прогуляться, - он хлопнул Матеуша по плечу, - пойдём с Ваном поговорим и выпьем наконец, я опоздал к банкету и дико хочу наверстать.

  Мэйлан искренне поклонилась пожилому аптекарю, сложив руки перед собой.
- Господин аптекарь, спасибо вам огромное. Благодаря вашей помощи я снова на ногах. В этом большом городе ещё можно встретить такого знающего и отзывчивого человека — мне повезло. Если вам понадобится моя помощь, я сделаю все ,что будет в моих силах и рамках приличия.
  Никакие темные фигуры в пути Мэйлан не беспокоили. В самом деле, они шныряют - пусть они и беспокоятся.
  Когда поднялся шквал возмущенных голосов, Мэйлан старалась сохранять спокойствие. Люди были правы. А этот смехотворный индус, отказавшийся от своего народа и даже взявший западное имя, с таким пафосом говорил об осквернении гробниц и разграблении культурного наследия. Они были правы, но Нация уже начала сознавать себя, после событий 4 мая. Как когда-то переваривались чужие династии, так в будущем отравившие наш народ опиумом сами попробуют на вкус свою отраву. Молчи, терпи, жди. Будет время, когда Поднебесная займет свое место, а империя, которой так гордятся бриты уже шатается.
  О, у них проектор другой марки, успела с профессиональным интересом отметить работница университета... и стала тьма. Когда свет опять вырубило, разницы-то.
  Не выходи из дома, когда луна такая огромная. Не выходи. Белые цветы пахнут так одуряюще - но по кому этот траур? Я умерла, и не заметила? Был взрыв, потолок обвалился (несчастливая четверка), сердце остановилось...? Лама зовет за собой, это мой Дао? Это мое наказание, что отступила от трех покорностей? Но запах цветов манит, огромная луна в небе открывает путь, и хочется шагнуть. Нет, я только начала жить для себя, а может это просто все сон, я проснусь, и придется варить тофу...
  Вновь зажегся свет, и вокруг много растерянных людей, и так трудно понять выражение этих круглоглазых....
- Учитель, я очень сожалею. Сегодня утром у меня было сильное расстройство от еды, и я не могла сразу выйти. Я понимаю, что это не оправдание, и впредь буду осторожнее.

– О, Пол! Я тебя как раз искал... – тут же развернувшись и узнав писателя, Трдина попытался его обнять. Отбрасывая нервные мысли в сторону и воодушевлять непонятно почему. – Погоди, я хотел познакомить тебя с одним неплохим фотографом. Профессор Ван — никуда не убежит. – попробовал он придержать за рукав знакомого.

— Слушай, ты ничего странного на лекции не видел? Я не про отключение электричества... Не знаю, как и сказать. — Матеуш чуть понизил голос и сделал паузу, разглядывая англичанина, которому явно не терпелось добраться до закусок. — Может, кто-то вёл себя необычно, ты не заметил? — попробовал выразиться нейтрально антрополог, одновременно отступая в сторону с дороги, чтобы пропустить несколько китайцев, идущих гуськом мимо.

– Вообще должен сказать, что лекция была куда занимательней, чем я думал о ней изначально! – восторженно перешёл с места на место словенец, невольно повышая голос и улыбаясь, он раскраснелся, и глаза его загорелись той самой непередаваемой искоркой искренне увлечённого чем-то человека. – Подумать страшно, я даже подумывал отказаться от приглашения и не приходить сегодня под каким-нибудь предлогом. Представляешь, сомневался! Я бы всё это пропустил, страшно даже представить. А как тебе? Нашёл вдохновение? – развёл руки пухловатый и добродушный Матеуш, он практически не изменился со университетских времён.

– Да, да, конечно, Штефан – Истомин полез в карман френча, надеясь, что Яшин не забрал последние папиросы. Судя по прошлому опыту встреч с матросом, о негласной армейской традиции последние сигареты не забирать, эта скотина похоже не слышала.

- Угощайтесь. Да, да, лекция... Скажите... А вам не привиделось ... ничего странного? Не поймите меня превратно... Просто мне на минуту показалось что я в джунглях, хотя я там никогда не был. Но все было таким реальным. А потом Будда... Но может это мне померещилось. Знаете, я в последнее время плохо и мало сплю...

Коктейльная вечеринка Марку была важнее самой лекции, и пропустить ее было обидно. Лучше оставаться в безопасности, конечно, сбросить какой бы то ни было след, кой за ним возможно был — но, с другой стороны, он пропустил немало хорошего в своей жизни из-за лишнего и, в ретроспективе, совершенно необоснованного страха. Особо зацикливаться на этом точно не стоило. Пропустил так пропустил, как и не было, главное здесь и сейчас — лекция. Тема ему поначалу была малоинтересна, но интерес он дело такое, приходит во время еды. Главное быть здесь и сейчас.

Ха ха.

Ситуации, когда его откидывало в прошлое, словно он был "там и тогда", ему были не в новинку. Он не узнавал этого храма, но опять же — чтобы он не узнавал события, но потом, отдельно, копаясь в памяти, вспомнил — и такое было. Дыхательные упражнения. Сенсорика. Настолько плохо его уже давно как не перекручивало. Впился в стул руками. Надо было отвлечься на что-то в реальном мире и не зацикливаться. Выйти из своей головы. За возможность помочь с электроникой Марк ухватился даже не потому что считал, что лучше штатных техников справится – на самом деле, конечно, не справился, хорошо что в своем глубоком моментальном замешательстве хуже не сделал – а просто чтобы отвлечься на задачу. Слушал лекцию потом неожиданно для самого себя внимательно. Даже потом, когда громкие крики на китайском пошатнули восприятие снова, на этот раз остался более-менее собранным. Всего этого можно было ожидать, он с самого начала был готов к возвращению к своему прошлому в более чем одном смысле.

🉣 🉣 🉣

После лекции испытывать судьбу и заводить разговор с китайцами на китайском он, впрочем, не стал. Сам профессор Ван и мистер Баззаз-Вэйн говорили на английском, и вокруг них уже собралась компания англоговорящих. Переведя дух и убедившись, что вот сейчас он находится там, где думает, что находится, Марк пошел к группе.

— Я прошу прощения, что влез с проектором, — начал разговор Марк, протянув ему руку, замешкавшись (может надо кланяться?), но потом остановившись все же на рукопожатии, — Хорошо, что все обошлось.

— Марк Грант, турист, — представился он остальным, также пожимая руки, — В Китае на неопределенное время, знакомлюсь с культурой, учу язык.

Услышав вопрос Истомина, Марк сразу навострил уши. Вопрос был направлен не к Марку, но оставить его неотвеченным было нельзя.

— Мне привиделось, храм какой-то, Будда, — встрял он в разговор, — Вы, я предположу, человек военный?

Выйдя на крыльцо лекционного зала, Штефан с благодарностью принял папиросу, прикурил склонившись к дружественно сложенным ладоням и сделал несколько глубоких затяжек.
– Вы знаете, Николай, мне привиделась какая-то мерзость когда погас свет, темноты я не боюсь, вы знаете фотографам приходится проводить изрядное время в комнатах без света... однако я был потрясëн... чертовщина какая-то, тьфу...затем тот зал, та пещера... она была реальнее всего сущего окружения... но может быть вы правы, я тоже этой ночью плохо спал... однако было бы замечательно вновь в ней побывать... да...
Эту фразу, как и предыдущие Штефан произнёс на русском. Затем переходя на более тихий голос, продолжил на английском.
– Сейчас я представлю вас профессору и Сафьяну. Далее дело за вами. Но если угодно, скажите чем я мог бы быть вас полезен. Я понимаю, что по увольнителтной вам следует сегодня, вернуться, но это не входит в ваши намерения..., верно?
Выслушав Истомина, Штефан недокурив увлекает офицера в фойе. Продолжая приближаться к группе, собранной организаторами бросает громко фразу на сносном английском:
–Николай, вы говорите почувствовали себя в джунглях?... занятно...
Кланяется профессору, горяче жмет руку Вейну.
– Профессор Ван, уважаемый Сафьян, лекция была великолепна, несмотря на технические неполадки! Никто в зале не остался равнодушен к услышанному и увиденному! Примите мои поздравления и позвольте представить моего соотечественника и с сегодняшнего вечера увлеченного ценителя наследия древних эпох, Николая Истомина!

Предположение Штефана попало в точку. Неужели у Истомина на лице все написано? Вот же черт... Или Штефан так намекает, что хорошо бы гульнуть? Да ещё и этот американец, появившийся так не вовремя... Николай предполагал поговорить с Штефаном в более укромной обстановке, наедине, а получается черт знает что. С другой стороны, лучшего момента может не представиться. А, сгорел сарай – гори и хата!

– Штефан. Мне нужна ваша помощь. Я решил сбежать. Я узнал, что мое нынешнее руководство... Скажем так было не совсем честным со мной касательно обстоятельств гибели моего отца. То, что я узнал... – Истомин сделал паузу, чтобы сглотнуть подступивший к горлу комок –... исключает наше дальнейшее сотрудничество. Я хотел бы уехать из Пекина. Желательно куда-то далеко, вглубь страны, там где меня не будут искать... Штефан, вы многих знаете, обращаетесь а разных кругах. Может кому-нибудь нужен охранник, сопровождающий? Может этому вашему профессору Вану?

  - С фотографом? Ты про того кто лекцию делал? Он вроде как раз с Ваном, - немного удивился Пол такому напору, но был готов проследовать за Штефаном. Ван действительно мог подождать, чем позже к нему подойти - тем меньше количество незнакомцев будет крутиться вокруг, - Мой дорогой Лидсчанин, не знаю как и описать, но да, странность была во время последнего фота и довольно неприятная.
  Но углубляться в детали писатель не стал, он еще сам для себя не успел осознать произошедшее, но очень хотел с ним разобраться и описать красиво на страницах дневника, что б возможно позже включить это в книгу.
  - Китайцы вели себя необычно, кричать и освистывать фотографа за то, что он не делал, а просто сфотографировал последствия - это ли не глупость. Но больше никого, - продолжил он, как китайцы прошли мимо, немного приглушенным голосом, - а что такого заметил ты?
  - О, да, идея для романа наконец найдена, - тут же забыл даже дождаться ответа на вопрос Пол начал рассказывать, - я вышел из отеля пешком и со мной произошел презабавнейший случай - из-за того что я положил на алтарь грушу - меня чуть не избила местная чернь. Но потом женщина объяснила мне суть проблемы и много интересного рассказала, мне поэтому и нужен Ван, что б разобраться в новой теме плотнее, нужно договориться с ним о скорейшей встрече в кулуарах, - последнее слово он произнес на русский манер и хоть знал оно не совсем подходит, но ему нравилось это изменение французского слова, - а то у него вечно важные встречи, лекции или еще какие мероприятия.
  Внезапно Пол переключился на новую, а точнее забытую старую тему.
  - Так о каком фотографе вы говорили, любезный?

— Да нет же, совсем другой фотограф. Я с ним познакомился ещё раньше в одной экспедиции, когда был в Советской России, кажется, он венгр. Сейчас я вас познакомлю и мы его расспросим. Дело как раз в том, что мне показалось... — начал увлеченно пересказывать свой взгляд на события этого вечера Трдина и совершенно не обратил внимание, когда мимо них прошли Истомин с тем самым фотографом — Умброй, которых он как раз и поджидал!

— ...Понимаешь, мне даже начало казаться, что стоит мне опуститься на пол, и ледяная каменная крошка безжалостно вопьётся в колени. Такое удивительно реалистичное чувство я испытал в тот момент. Можешь в это поверить, Пол? — закончил свою историю вопросом Матеуш, пересказав в общих чертах оба своих видения университетскому товарищу, не стараясь что-то скрыть или приукрасить. Первое по его словам было отвратительным, а второе сбивающим с толку.

Немного помолчав и оглядевшись по сторонам, Матеуш вдруг удивленно, но негромко вскрикнул.
— Его нет! Испарился, я так и знал, что этот парень как-то связан с теми видениями. Посмотри, они со своим другом стояли и говорили вон там. — указал на почти опустевший уже лекционный зал и ряды стульев. — В этом всё и дело, мне кажется, он тоже что-то видел и теперь вдруг исчез, заметив, что я его тут жду. Это действительно подозрительно, а? Может, вставишь подобный эпизод в свою книгу? Таинственное происшествие на лекции! Признаться честно, я не слишком понял, о чем она в итоге будет, что вообще вдохновляющего, что тебя едва не побили из-за груши суеверные китайцы... — после чего словоохотливый словенец рассмеялся, но так добродушно и искренне, что обычно невольно сам начинаешь улыбаться, просто видя этого жизнерадостного и неунывающего словянина.

  - У меня был подобный сон… - начал Пол неуверенно, стоит ли воспринимать его как видение, - там мужчина на ступенях у моря строит костяной то ли трон, то ли алтарь… Но я до сих пор не уверен, что я не задремал пока свет отключали, а все это из рассказов от традициях и адреналина от возможной драки…

  - Может его отвлекло что? И он тебя не заметив пошел с кем-то пообщаться? - не верилось писателю в магическое исчезновение фотографа, - может поищем его в общей зале? Или может на воздух покурить вышли? Тут по идее должно быть несколько выходов.

— И у тебя тоже? Алтарь?! — поразился Матеуш, а после добавил. — Не думаю, что можно так внезапно заснуть посреди дела. Если, конечно, нас обоих не загипнотизировали... Впрочем, это звучит не менее интригующе. Таинственный гипнотизёр. Впрочем, вижу, тебя не интересует этот жанр, не бери в голову.

— Пойдём, познакомлю тебя с профессором Воном. А впрочем, вы же вроде знакомы, да? — хлопнув по плечу явно обескураженного откровениями Трдины собеседника, этнолог развернулся и твёрдой пружинящей походкой направился к группке вокруг профессора с лектором. Его так и подмывало рассказать про происшествие с рикшей по пути сюда, но Матеуш сдержался. Пол, как и большая часть англичан, был до невозможности сдержанным — в лучшем случае он пожмёт плечами и скажет, что ничего такого в этом нет. И, положа руку на сердце, Матеуш был готов с ним согласиться.

О, ты был прав — мы, видимо, просто разминулись. Вон тот, что с усами. — понизив голос и встав вполоборота, высказался словенец. Приблизившись и не сводя взгляда с Умбры, Матеуш произнёс, обращаясь сначала к «хозяевам» текущего собрания, чтобы соблюсти формальности:
— Профессор Вон, я был полностью очарован этой лекцией! Вы были совершенно правы — очень познавательно. — и он поклонился, приближаясь и протягивая руку для рукопожатия сначала профессору, а потом и мистеру Баззаз-Вейну.

– Ваши фотографии просто-напросто волшебны, в какой-то момент я даже подумал, что перенесся прямо в ту самую пещеру Тысячи Будд, если я не путаю название. Позвольте представиться: Матеуш Трдина, этнолог и любитель археологии! – Трдина совершенно не смущался такой напористой самопрезентации и излучал искреннюю благодарность пополам с благожелательностью. – А это, позвольте рекомендовать, мой старый университетский товарищ Пол Сатклифф. Писатель, и, думаю, весьма неплохой, в университете ему не было равных в научных работах и изучении истории. Меня он способен положить на лопатки в плане знания историографии.