| |
|
|
Морвен смог сформировать ряд отдельных выводов.
Во-первых, в какой-то степени этим самом телепатическим чаротворством владеют все ушастые.
Во-вторых, не все они владеют им в равной степени.
В-третьих, зрительное соприкосновение им не нужно, Морвен ошибался. Но возможно, им нужно хотя бы видеть цель. Если бы этот пришлый умел читать рассудок, не имея визави перед собой, зачем бы ему было обходить камеры, верно?
Он чувствовал, что попытка на этот раз прочитать его мысли откровенно никчемна. Слаба и ничтожна. Этим можно воспользоваться, чтобы изучить паттерн их поведения. Что сделает ушастый, если дать ему отпор? Войдет в камеру и применит силу? Или же пойдет за Шеридан?
Шеридан. Откуда Морвен знает это имя? Так-так...
В-четвертых.
В-четвертых, ушастые сами открывают рассудок в момент применения этого чаротворства. Да это же как... поединок? Ты наносишь удар, но нанося его, неизбежно где-то открываешься. И в это открытое место тебе могут нанести контрукол. Хм. Хм! Надо попробовать пофехтовать хотя бы с этим ушастым — Шеридан пока что не кажется равным противником.
Результат броска 1D100+-5: 44 - "сопротивление".
Результат броска 1D100+-5: 0
Результат броска 1D100+-5: 39
|
|
91 |
|
|
|
|
Морвен чувствовал, что его попытка сопротивления изрядно позабавила остроухого. Пришелец увеличил давление, легко сметая все преграды, которые пытался возвести пленник. И всё-таки воля этого не шла ни в какое сравнение с тем, прошлым контактом, вовсе не была такой абсолютной. После более близкого знакомства с Шеридан у Морвена осталось смутное ощущение, что надави она чуть сильнее, даже не во всю силу — и от самосознания Морвена бы осталась только груда осколков. Сейчас же даже промелькнула некая крамольная мысль, что будь у Морвена чуть больше сил и чуть больше времени, это противостояние могло бы завершиться совсем иначе.
Тем не менее, не сложилось: одну за другой, остроухий принялся выдирать из его сознания сокровенные тайны. Про план, про договор с Анной, про кружку. Морвен беспомощно наблюдал, как все его секреты становятся достоянием остроухого один за другим, проносятся размытой вереницей перед глазами — и как тот отметает их без особого интереса, словно ребёнок, пролистывающий толстый фолиант без картинок. Целую вечность спустя пришелец отвернулся и пошёл дальше — и остановился напротив камеры Анны. Некоторое время, позвякивая, возился с ключами. Потом — открыл решётку с натужным скрипом ржавых петель, и Анна заверещала. Надрывно, отчаянно, словно почувствовавшая, что её ведут на убой свинья — с незамутнённым и чистым, исконно животным ужасом. Этот душераздирающий вопль оборвался также внезапно, как начался — словно вдруг застрял комом в глотке, хотя остроухий даже не пошевелился, не сдвинулся с места.
Он отступил в сторону, и Анна, пошатываясь, с грацией сомнамбулы покинула клетку. Её лицо было абсолютно пустым и непроницаемым, глаза поблекли и не горели. Неуклюже шатаясь, она понуро побрела к выходу — и остроухий тенью скользнул за ней.
|
|
92 |
|
|
|
|
Насмотревшись на смерть побратимов по наемничьей среде, Морвен встретил действия ушастого больше с удивлением, чем с отвращением, ужасом и яростью. Проводил его и Анну до выхода с приподнятой бровью. То есть, вот так, да? Ты серьезно увидел все детали плана и решил вытащить из него не становый хребет, а исполнителя? Во всяком случае, это полезно иметь в виду. Морвена либо продолжают недооценивать, либо берегут для какой-то иной цели. Как бы то ни было, теперь он может работать, не скрываясь. Его план известен, что теперь толку прикидываться ветошью? Он замечен и, что важно, проигнорирован.
Замок все еще пожран ржавчиной. А кружка все еще при нем.
— Крутой мужик, крутой. Молодец против овец, — усмехнулся Морвен. — Впрочем, по-своему умен. Знает, к кому в камеру заходить не стоит.
Пора была продолжать работу.
|
|
93 |
|
|
|
|
Металл с новой силой заскрежетал о замшелые камни — кромка не поддавалась, скорее стачивалась, чем отслаивалась, оставляя на поверхности камня борозды.
– Ради Нора, побереги силы, – простонал из своей камеры Рен. – Ты не понимаешь, с кем связываешься. Они не такие, как мы — они быстрее, ловчее, сильнее, лучше. Даже если ты сможешь противостоять их давлению, не рассчитывай, что ты сможешь победить кого-то из них в прямой схватке! Я видел их в деле, ты даже не представляешь, как они движутся — такое не снилось и лучшим имперским фехтовальщикам. Единственный шанс — взять числом, застать кого-то из них врасплох…
Морвен продолжал упрямо работать над кромкой кружки.
– Послушай! – рявкнул Рен, вскакивая со своего тюфяка, и со злостью дёргая с тяжёлым лязгом решётку. – Послушай меня, мать твою!
|
|
94 |
|
|
|
|
И тут Морвен остановился. Действительно остановился. Он медленно отложил кружку и медленно же поднял на Рена глаза. А затем искренне — вполне искренне ему улыбнулся:
— Взять числом. Застать врасплох. Рен, — моргнул Морвен. — Я наконец-то слышу конструктив в твоих словах. У тебя есть план? Ты предлагаешь мне поберечь силы. Хорошо, но для чего?
|
|
95 |
|
|
|
|
Его жёлтые глаза тоже горели на изнеможённом, исхудавшем лице — но не столько безумным, сколько упрямым блеском.
– Ты считаешь себя умником, но за всё это время даже не спросил нормально, что мне известно. Что нам известно, – он указал куда-то неопределённо, на соседние камеры. – О них, об этом месте, о планировке дворца над нашими головами, в конце концов. Единственное, чего ты добьёшься, выбравшись из этой клетки — того, что тебя на месте зарубит стража. Это не будет ни быстро, ни отважно — у тебя с твоей кружкой не будет ни единого шанса против их стали. Они не убьют тебя сразу, они вскроют тебе пару артерий, и будут хохотать, пока ты хлещешь, как свинья, во все стороны кровью. Прекрати это. Послушай меня.
Рен вздохнул, медленно сполз по стене на пол, по-прежнему держась одной рукой за решётку, и уставился в темноту.
– Я знаю, о чём говорю — последние десять лет я был солдатом, и прошёл не одну, не две, а три военных кампании. Эти остроухие ублюдки знают толк в обращении со сталью, их реакция остра настолько, что временами невозможно поверить. Кошачья реакция, звериная, ни больше, ни меньше. Они быстры, умны и жестоки. Однако, их мало. Будь здесь хотя бы один из корпусов Авалона, мы бы задали им всем как следует, – он мечтательно улыбнулся во мраке. – Но здесь только я. И ты. И старина Марек. У нас будет один шанс, ровно один шанс, столкнуться с ними, насколько это возможно, на равных. Они позволят нам выбрать оружие, выпустят, дадут фору. А потом, полчаса спустя, начнётся охота. Развлекаются они так. Приносят жертву своему странному богу.
Притихшая было девушка справа вновь негромко заплакала.
– У нас будет мало шансов, но — они будут. Остроухие не могут выбраться из этого мира, мы — можем. Заклинание, которое удерживает их внутри, не касается нас. Нужно добраться до одного из кругов — их много, этих печатей, и они разбросаны по всему миру. Типа того, что перенёс сюда и тебя. Остроухие, конечно, знают местоположение всех. Охраняют их. Почти наверняка мы погибнем. Но это — хотя бы шанс.
|
|
96 |
|
|
|
|
— Давай вот не надо этого. Я первое, что тебя спросил, это как отсюда дернуть. Ты сказал, что выход отсюда один, и даже не потрудился объяснить, почему. У тебя было восемь дней на то, чтобы дать мне понять, что ты несешь за душой что-то еще помимо усталости и уныния. Я честно рад, что ты все еще остался бойцом. Каждый боец в этом деле на счету. Но сидеть и крысить свои секретные секреты щас вообще не с руки. Не надо так впредь, добро? — сказал Морвен.
Он больше не взялся за кружку. Что-то наклевывалось. Нечто куда более важное, чем превращение кромки кружки в щуп и обоссывание замочной скважины.
— Если все то, что ты говоришь, правда, то этот твой шанс может быть и не шансом вовсе. Даже если нас и выпустят и дадут в руки железо, во-первых, выпустят нас не раньше, чем мы будем истощены до крайней степени. Они позаботятся о том, чтобы мы даже за полчаса не добежали до врат. Во-вторых, как я уже сказал, они всегда знают, где мы находимся. И попросту пристрелят нас из луков. То, что они приносят жертву своим богам, вряд ли означает, что этот поединок должен быть равным. Да и тихо прокрасться к кругу не выйдет, они уже будут ждать нас.
Морвен поднялся и задумчиво прошел от одной стены камеры к другой.
— Тебе вообще известны случаи, чтобы кто-то сбегал таким путем?
|
|
97 |
|
|
|
|
– Я ждал проверки, – хрипло произнёс Рен. – Над тайной, которую знают двое, смеются выпивохи в углу трактира. Меня учили прятать от них секреты, в тебе — и, тем более, в остальных, я не был бы так уверен. Мне многое рассказал и многому научил твой предшественник — человек, который прежде занимал твою камеру. Я попал сюда…
Он замолчал и ненадолго задумался.
– … пять с половиной недель назад, когда здесь ещё сидели другие люди. Он кое-что успел поведать мне прежде, чем его – и других – забрали и отправили на охоту. И нет, насколько мне известно, никто ещё не выбирался отсюда. Мы не успеем добраться до круга за полчаса — даже если будем знать направление, эта охота может длиться много часов, иногда даже дней. И да, конечно в ней не будет ничего честного. Но не ты ли был готов хвататься за любой, даже самый мизерный шанс? Они сильны, но вовсе не всемогущи: они не могут знать, где мы находимся в любой момент времени…
Он рассмеялся своим каркающим, надломленным смехом.
– … они всего лишь наблюдают за окрестностями кругов. Когда ты вывалился из портала, тебя, вероятно, заметили их дозорные — так они находят всех нас. Но у нас есть преимущество, хотя бы одно. Если человек, который поведал мне всё это, не преуспел — то они не знают о том, что нам вообще известно про выход. Теперь должно быть уже недолго. Несколько дней, неделя, может, большее, две. Они заберут нас на рассвете, а накануне принесут сытный ужин.
|
|
98 |
|
|
|
|
— Разумно. Уважаю, — согласился Морвен и добавил: — Хотя этим ушастым до пизды наши тайны. Этот увидел весь мой план побега досконально, но убрать решил Анну. Они самонадеянны и горделивы. Это их погубит. Или же считают любые наши знания неглубокими и поверхностными. Что, если по-чесноку, вообще не меняет картину.
Он принялся слушать дальше.
— Добро. Несколько дней. Тогда настраиваемся на игру в долгую. То, что они не знают, что нам известно про врата и круги, послужит нам на руку. Ушастые будут считать, что мы побежим не к конкретной цели, а просто куда глаза глядят. Несмотря на то, что они сильнее, их недоосведомленность сыграет против них, — пришел к выводу Морвен. — Как только мы окажемся снаружи, инициатива тотчас же будет у нас. Но первое, что мы должны сделать — это не просто бежать куда-то к вратам. Мы должны исчезнуть. Раствориться в округе.
Это будет не охота и даже не жертвоприношение. Это будет игра. Пешка против ферзя. Пешка стремится к противоположному краю доски, ферзь же хочет ее срубить.
Вот только у игрока за ферзя завязаны глаза.
|
|
99 |
|
|
|
|
– То есть… Мы правда можем выбраться из этого места? – спросила девушка за стенкой с робкой надеждой, дрожащим голосом.
Рен хрипло рассмеялся.
– По крайней мере, сдохнем все под открытым небом. А теперь слушайте сюда, все. Ты тоже, старик. Меня учили противостоять их силе — ни в коем случае не пытайтесь сопротивляться в открытую, они сразу поймут это и просто сломают вас. Пробуйте думать о чём-то другом: детальном, важном для вас, о чём-то из прошлого. Лучше всего подойдёт конкретное воспоминание, которое вы помните хорошо, во всех возможных деталях — думайте обо всём, о погоде, об ощущениях, о своих мыслях в тот момент, об эмоциях. Если справитесь достаточно хорошо, то выйдет обмануть их, сместить фокус, скрыть действительно важное. Охотнее всего они читают поверхностные, свежие воспоминания — поэтому чем больше времени пройдёт после этого разговора, тем меньше шансы, что они его вытянут. И поэтому всё связанное с охотой мы проговариваем здесь и сейчас — и больше не будем говорить позже. На случай, если будет ещё проверка. Они иногда спускаются сюда в случайное время — например, когда приводят нового пленника. Усекли?
– Усёк, – просипел старик.
– Я понимаю, – ответила девушка.
Светало. Сквозь трещину уже просачивался слабый утренний свет, и Морвен снова увидел согбенный силуэт у стены в шестой камере. Он и сам не мог сказать почему, но ему показалось, что на этот раз молчаливый пленник внимательно слушает.
– Хорошо. Если есть ещё какие вопросы, задавайте сейчас. А потом вместе будем забывать, о чём мы тут говорили.
– Как… как вы попали сюда? – тихо спросила девушка.
|
|
100 |
|
|
|
|
Как вы попали сюда?
После этого вопроса Морвен ощутил короткий приступ воодушевления. Можно рассказать все открыто — признать, что он попал сюда по своей воле, через брешь в реальности. И этим подбодрить окружающих. Ведь уж коль скоро он нашел сюда вход, найдется и выход. Дорога в обратную сторону. Однако ощущение как пришло, так и ушло. Морвен стремительно осекся, поначалу даже не особо понимая, чем это вызвано. И лишь дав себе время, разобравшись и препарировав это ощущение, он осознал. Ему не нравится не сама эта мысль. А скорее то, что у него складывается цепочка рассуждений. Ушастый, выжегший Анну, обронил имя Шеридан в сознание Морвена. И если такое — проявление деталей воспоминаний по ассоциативной цепочке — возможно по неосторожности, почему бы этому не быть возможным сознательно?
Каждый новый вопрос порождает образы в голове Рена. Каждый новый ответ порождает образы задающих вопросы. И вот уже область памяти, которую надо скрывать, растет по экспоненте. Всякое новое продолжение их беседы в этом ключе пробивает новые бреши в их общей броне. А броню можно измочалить до такого состояния, что от нее не останется ничего, кроме веса.
— Рен, извини, но тут я тебя остановлю, — сказал Морвен. — Я считаю, что сейчас никому из нас не стоит задавать тебе вопросы, а тебе — никому на что-либо отвечать. Иначе по образам и картинам, которые сложат в наших головах эти вопросы-ответы, ушастые цепочкой вытянут и само это общение. А вслед за ним и суть предмета. У меня и правда есть вопросы, которые я хотел бы задать. Например, кто обучал тебя, и где Авалон и как впервые столкнулся с ушастыми. Но сейчас мы в ситуации, когда незнание — наша надежная защита. Лучше бы поберечь ее в целости.
|
|
101 |
|
|
|
|
– Прости, подруга, но Морвен прав, – в хриплом голосе Рена прорезались новые нотки, принадлежавшие совсем другим временам и не этому месту. – Чем меньше мы будем трепаться обо всём этом, тем ниже риски. Поговорим, когда получим свой ужин — после этого они придут на рассвете.
Девушка вздохнула, однако спорить не стала — не то чтобы повеселела, но больше не плакала. Зашёлся в болезненном влажном кашле старик. На подземелье снова опустилась гнетущая тишина. Вернулась капель. Всё, что оставалось теперь — это не сойти с ума и постараться сохранить силы.
Один за другим проходили длинные дни, что сливались в сплошную вереницу яви и дрёмы. Каждую ночь Морвену снился его родной город, поблёскивающая в свете восходящего солнца гавань, и белые паруса, с которыми играл ветер. Порт-де-Брим, оставленный много лет назад и наполовину забытый, словно бы вернулся в жизнь измождённого узника снова — сводящим с ума ароматом свежей выпечки, прохладным бризом со стороны моря, затхлой вонью трущоб у порта. Бывало, Морвен возвращался в свой небольшой домик на окраине старого купеческого квартала, ужинал, раздевался и ложился в кровать — чтобы проснуться в холодных катакомбах, на грязном, гнилом и кишащем клопами мешке. С каждым проходившим днём темница всё больше походила на кошмар, сливалась в сплошную вереницу одинаковых, пустых дней. С каждым проходившим днём становился всё реальнее, фактурнее и чётче призрачный Порт-де-Брим.
Грань между сном и явью размывалась сильнее, и некоторыми ночами Морвена лихорадило. Девушка в соседней камере снова начала плакать. Прежде молчаливый старик, Марек, начал пускаться в длинные и пространные рассуждения о жизни и детстве — он, судя по всему, происходил откуда-то отсюда, из Сероземья, что Морвен сразу понял по диалекту. Слабым, дрожащим голосом он рассказывал, как отец когда-то начал брать его с собой на рыбалку — и как в первый же день они выловили со дна едва не оборвавшую леску большую щуку.
Морвен начинал путать сон с явью. Прошло не так много времени, чтобы он тронулся рассудком — даже на почве тишины и недоедания — а значит, вероятно, здесь было что-то другое. Узник начинал винить во всём камни — замшелые, влажные камни своей темницы — которые словно тоже были пропитаны чужеродной магией жестоких хозяев этого подземелья. Или, возможно, остроухие насмешки ради подмешивали что-то в еду? Всё, что угодно, лишь бы не оправдывать происходящее слабостью собственного рассудка.
Засов лязгнул на закате на исходе четвёртой недели. На этот раз Хоб принёс миски, нагруженные сильнее обычного — с несколькими ломтями почти свежего хлеба, и с большими кусками серого мяса, приправленного незнакомыми кисловатыми специями. Узники жадно накинулись на еду — жёсткое, практически безвкусное мясо показалось королевской трапезой после недель скомканной клейкой каши.
– Кормят на убой, суки, — жадно отрывая волокна мяса зубами, проговорил с набитым ртом Рен. – Если не сможем совсем стоять на ногах — не будет им интереса. Они, конечно, не собираются позволить нам победить, но, паскуды, хотят как следует поразвлечься. Морвен, нам с тобой нужен план. Будут и другие — со всего подземелья — но с ними что-то обсудить до начала мы не успеем. Говорили — обычно десятка полтора-два. Может три.
|
|
102 |
|
|
|
|
Усиливаются мутные и муторные грезы. Растет контраст между миром во сне и происходящим наяву. Ароматы? Бриз? Вонь? Давно ли вообще происходило нечто подобное — тактильные и обонятельные ощущения во сне? Э-э-э, нет. Происходящее здесь дерьмо способно достать всюду, включая мир небытия. Опять какое-то чаротворство. Видимо, подбадривающее волю к борьбе в роковой день. Тот роковой день, рубежная отметка которого — сытнейший ужин.
Возможно, камни. Возможно, еда. Так или иначе, какой смысл что-либо оправдывать? Ты здесь, твой рассудок последовательно курочат. Ну не могут никак сниться запахи и касания, хоть ты тресни. А если твой рассудок курочат, то нет какого-то смысла уповать на то, что он сильный, или наоборот, сетовать на то, что он слабый. Вода камень точит.
Морвен тоже вовсю работал челюстями. Его даже как-то успокоило то, что если его рассудок захотят сломить, то рано или поздно сломят. Пусть так. Пусть. Но пока не сломили — время борьбы.
— Прежде всего, нельзя есть прямо до отвала. Ешьте до легкой сытости. Иначе при долгом переходе начнете чувствовать херовое — как в желудке поворачивается нож. Кроме того, смена херовой жрачки на резко хорошую точно наведет шороху в кишках. Что тоже не полезно в переходе. Рен, нам придется выживать несколько дней. Следовательно, оружие, которое нам дадут, должно иметь и инструментальный смысл. Не знаю, сколько нам его дадут, но если дадут по одному, то ты бери хороший топор, а я возьму нож. Марек, ты возьми какое-нибудь копье или гарпун, раз уж ты рыбак. С ножом мы всегда сможем развести огонь, с топором не будет бед с обогревом и лагерем, а гарпуном можно бить рыбу. И первое, что надо сделать — это, как я уже сказал, ПОТЕРЯТЬСЯ. Исчезнуть в предместьях. Выживать придется долго, охота может длиться днями. Ломить вперед слишком предсказуемо.
|
|
103 |
|