Холодное солнце | ходы игроков | Холодное солнце

Похоже, не одни мы посчитали, что свободной и независимой Лирии крышка. Вот и ушлый сержант рассудил, что лучше перераспределить блага в пользу граждан проигравшей стороны, нежели оставить ценный ресурс захватчикам. Дезертирство и мародерство - лицо войны, которого не изображают живописцы и не упоминают в бравурных маршах. Но - кто мы такие, чтобы их судить. По картине, наблюдаемой нами с холма, у лирийцев не было и шанса. То ли ненавистная империя обладает загадочными мистическими силами, сводящими на нет любые стратегические и тактические ухищрения, то ли командовали войском защитников полные идиоты, не сумевшие даже дать генеральное сражение, позволив противнику взять их в собственном лагере, буквально со спущенными штанами.

Что за магия способна укрыть когорты тяжелой пехоты, так что их не обнаружило ни охранение, ни передовые дозоры? Этого я не помнил, зато помнил падающий с неба огонь и скрюченные тела людей, погибших даже без возможности сразиться в честном бою. Как можно было воображать, что кто-то способен совладать с такой силой? Поздравляю, Найт, похоже, ты был круглым дураком.

Связываться с драпающей солдатней в мои планы не входило. Нахапали они, кажется, прилично, а припасы не помешают никому, но пасть в великой битве за пару бочек квашеной капусты и кисет табака - вряд ли у них там, в телеге, полная коллекция бриллиантовых подвесок ее величества - было бы слишком большой глупостью даже для такого бестолкового командира, как я. Было б у нас побольше людей, и совпадали бы векторы движения - другое дело. А так... Их дорога - отсюда, наша же наоборот.

Я поднял руку открытой ладонью вперед, демонстрируя мирные намерения.

- Приветствую, воины. Где Изабелла? - спросил седого, намеренно не закладывая в вопрос возможности отрицания. Вряд ли они расположены поболтать, но вдруг что-то знают. Все-таки, военный лагерь не то место, где Изабеллы на каждом шагу.

Солдаты по-прежнему смотрели в вашу сторону настороженно. Кажется, никто из них не узнал тебя, но доспех и манера держать себя и без того выдавали твоё высокое положение. Сержант изучал тебя из-под кустистых бровей, насупленно и с опаской, словно силился понять, представляешь ли ты проблему, и, если да, серьёзную ли. Лирийцы не искали неприятностей и благоразумно не хотели соваться в бой без крайней необходимости, и — ты видел это по их хмурым лицам — тоже не были уверены, смогут ли в случае чего с вами справиться.

Согласно действующему уставу, сержант должен был вытянуться в струнку при одном твоём виде, бегом выстроиться в шеренгу вместе с остальными солдатами и приступить к докладу по форме. Никто из них не пошевелился — сидевшие на бортах не спрыгивали на землю, а остальные хоть и приостановили погрузку, но так и продолжили переминаться угрюмо с ноги на ногу позади, вроде бы невзначай придвинув к себе поближе оружие. Все эти факты явно свидетельствовали, что устоявшийся миропорядок рушился на глазах, а устав вместе с иерархией подчинения остался в том другом, дневном мире, в котором королевская армия ещё не была разгромлена имперцами наголову.

– Такой не знамы, – всё ещё оценивая тебя, ответил сержант.

– Рыжуха знойная такая, не спутаете, – разряжая обстановку, хохотнул Ролло. – Нос задирает, словно сама королевна, а все вокруг ей должны.

Сержант отрицательно мотнул головой, а некоторые солдаты заулыбались.

– Из наёмников-то? – выкрикнул чернявый молодой арбалетчик. – Так они ж того, на северной окраине все засели.

– Эт и без тебя ясно, – процедил беззлобно Рыжий сквозь зубы. – Ничего не знают они, пошли дальше.

Он неопределённо махнул рукой, указывая вперёд — туда, где над пожарищами взлетали снопами искры и поднимался клубами чёрный дым.

– Туда нам надо. Точнехонько в пекло.

Как преобразились солдатики, когда дело коснулось сохранности собственной шкуры и телеги с барахлом. Глаза горят, руки решительно сжимают оружие, костьми готовы лечь, чтоб ворованная солонина не досталась подлому врагу. Этот бы задор, да на имперские порядки - глядишь, Лирия бы и отмахалась.

А вообще готовая ячейка будущего партизанского сопротивления, которая вскоре займётся тем, в чем неизменно хороши служивые люди - грабежом тех землевладельцев, кого еще не обобрали дочиста пришлые, да и свои тоже, фуражиры. А те, в свою очередь, озверев от плача голодных детей, тоже выйдут на большую дорогу с дубьем. И будет гулять по стране кровавое эхо войны, передавая между поколениями ненависть как главное семейное достояние. Паршивое время для жизни, прекрасное время для отряда предприимчивых и не обремененных моралью наемников.

Обременены ли мы моралью? - думал я, ступая вслед за рыжим Ролло. Этот то точно нет, мать родную продаст. А я? Хороший вопрос, ответ на который узнать нам еще предстоит.
Кольнуло слегка, когда узнал что мои люди вместе с Изабеллой бьются на передовой. Вспомнились прозрачные от праведного гнева глаза офицера, слова про долг и честь. Изабелла, выходит, порядочней меня - могла ведь, как эти, грузить телегу с фуражом.
И это бы сильно упростило ситуацию.
А теперь придется вытаскивать ее и остальных из пекла.
Надеюсь только, еще не слишком поздно.

Ты вдруг смутно припомнил лагерь — организованный и чёткий, настоящее торжество военной дисциплины и порядка над хаосом, состоявший из ровных рядов палаток, тренировочных ристалищ, высоких шатров — и бледно-голубые знамёна Лирии, что гордо развевались на фоне тёмно-синего, по-осеннему холодного, неба. Собственными глазами же ты видел совсем другой лагерь — рвано дрожащую в зареве бесчисленных пожарищ блеклую тень, полную бегущих солдат, которые мелькали то и дело в сумраке меж палаток, стараясь как можно скорее убраться с глаз.

Выполненный на заказ тяжёлый доспех выдавал твоё высокое положение, и многие в красных сумерках наверняка принимали тебя за офицера, лирийского аристократа или же рыцаря — и держались подальше, бежали прочь, отчаянно надеясь, что ты ими не заинтересуешься. Ролло продолжал практически бесшумно скользить вперёд, напряжённый и поджатый, словно почуявшая запах крови королевская гончая — уверенно прокладывал путь сквозь неразбериху и ночь к тому месту, где прежде было расквартировано ваше подразделение.

С каждой проходящей минутой вокруг становилось больше огня. Столпами к небу поднимался удушливый чёрный дым, вопли и лязг стали раздавались всё ближе. Навстречу бежали люди — растерянные, залитые кровью солдаты, кто-то без щита или копья, кто-то без шлема, но все как один с вытаращенными, пугающе пустыми глазами.

В лицо ударила волна жара. Один из больших шатров неподалёку вдруг занялся, вспыхнул — и сложился в считанные секунды. Двое солдат рядом с ужасом смотрели на вдруг опавшее, стремительно сжираемое огнём полотно — оно двигалось, топорщилось, из-под него доносились проклятия, кашель и перекрывающий всё остальное душераздирающий визг. Внутри шатра были люди — и теперь они оказались погребены, прижаты к земле тяжёлой пламенеющей тканью.

– На помощь! На помощь! — хрипло заорал один из солдат, а второй ухватился за край полотна, приподнимая и отчаянно крича в темноту.

Как можно сгореть, сидя в палатке, в тот момент когда вовсю идет бой? Вопрос риторический. Впрочем, у этих ребят есть все шансы узнать на него ответ.
А нам некогда, мы идем дальше. Всех на свете спасти нельзя, особенно если спасать идиотов, умудрившихся проиграть схватку с горящим шатром, когда стоило бы или драться, или драпать.

Крики, топот, жадный гул голодного пламени, мечутся солдатики, словно обезумевшие лошади в подоженной конюшне. И бегут - в основном, оттуда, куда идем мы.
Привычка идти туда, откуда все бегут, вряд ли является сопутствующей выживанию и личной безопасности, но у меня нет выбора, ведь там Изабелла, которую я не знаю, а сказал мне об этом парень, которого я едва помню. Если я вспомню эту мысль позже, обязательно посмеюсь, пока висящая в воздухе предательская смесь копоти и до отвращения аппетитного запаха паленого мяса не располагает к веселью.
Облизнув трескающиеся от жара губы, и покрепче сжав рукоять меча, я двигался вслед за Ролло, стараясь не потерять его фигуру в царящей вокруг суматохе.

Воняло жжёными волосами. Тошнотворный запах сбивал дыхание — словно заполнял собой всё вокруг, просачивался в ноздри, забивал рот и лёгкие. Вокруг высокими дрожащими столбами взвивались к небу пожары, обдавая волнами жара — глаза щипало, и, кажется, не только от дыма. По щеке сбежала невесть откуда взявшаяся слеза.

Жжёные волосы. Душераздирающий, переходящий в вопль, крик — истеричный, настолько наполненный болью и ужасом, что сделался почти что неузнаваемым. Ты даже запнулся от неожиданности, сбил шаг. Почти прозрачные, светло-голубые глаза, которые весело загорались золотом, когда в них отражалось летнее солнце. В голове помутнело, стало сильно не по себе, в глотке вдруг образовался горький, тяжёлый ком. Ты невольно остановился, беспомощно уставившись на свирепо ревущую совсем рядом стену огня, забывая на несколько секунд как ты здесь оказался, кого ищешь, и где находишься.

– Найт, – перед расфокусированным взглядом совсем рядом возникло хмурое лицо Ролло.

Он хлопнул ободряюще по наплечнику.

– Нужно идти.

Огня вокруг становилось меньше — вместо пожаров теперь преобладали тёмно-серые пепелища. Большинство источников света осталось далеко позади, и в свои права вступала безлунная ночь: впереди клубилась непроглядная тьма, позади трещали пожары. Вам начали попадаться тела на земле — сперва лишь несколько, но вскоре десятки, возможно сотни. Имперцы и лирийцы, все вперемешку, временами почти в обнимку. Становилось очевидно, что в этой части лагеря развернулся тяжёлый бой, но защитникам удалось отбросить авангард авалонцев.

Ролло вышел на небольшой пустырь, который выгоревшие палатки обступали по кругу — импровизированный плац, один из десятков обустроенных в лагере. Мертвецов здесь было особенно много — Ролло огляделся по сторонам и вдруг резко сорвался с места. В полном одиночестве посреди плаца сидел ещё живой человек: белобородый старик с капральским символом на нашивке. Сидел, опираясь спиной на груду сваленных мертвецов — из его бедра торчало копьё, но крови на земле вокруг оказалось совсем не много.

Рыжий опустился на корточки рядом с ним.

– Чего ты тут, старый? – осмотрев глубоко засевшее в бедре остриё, он невесело цокнул.

– Не трожь, – попросил негромко старик. – Видал я такое. Вытащишь — сразу как свинья тут, обдристаю всё кровью.

Ролло коротко кивнул, подтверждая.

– Посижу ещё, – он помахал рукой, в которой ты разглядел походную трубку. – У вас того, не будет огня?

Я пожал плечами, глухо брякнули стальные наплечники.
- Огня тут хватает, отец, - бросил хрипло, выразительно глянув на Ролло - давай сам, мол. Горло пересохло дьявольски, хотелось пить, а не болтать. Да и нечего мне сказать этому старику. На Изабеллу он явно не походил, хотя Ролло его, очевидно, узнал, может ветеран тоже из наших. Ну раз так, пускай рыжий и разбирается.
Мне же хотелось только побыстрее собрать своих людей и убраться отсюда, всё равно куда, лишь бы отгородиться милями от блуждающих в огне призраков. Зарево пожара рождало тревожных фантомов, рвущихся наружу из под толщи забытья. Таилось там что-то страшное, что-то такое, чего мне, возможно, и не хотелось бы вспоминать. Я всё ещё брёл как в тумане, не узнавая никого, урывками вспоминая какие-то ошметки прежней жизни. Нельзя так, только не сейчас.
Как бы я там не ненавидел Империю, сейчас влезать в активное противостояние все равно что броситься на собственный меч. Лирии крышка, нам еще нет, нужно только оторваться, уйти подальше от этой истерзанной огнем и сталью земли, залечь, зализать раны, разобраться со своим чертовым беспамятством.

Огня действительно было много, вот только он остался где-то там, позади — вздымался пожарами над линией горизонта — в то время как вокруг раскинулось только выжженное тёмно-серое пепелище.

– Не курю эту дрянь, папаша, – процедил Ролло. – И тебе не советую. Говорят, мол, вредит здоровью.

Ролло самодовольно осклабился — старик хохотнул, сдавленно крякнул и сразу весь сжался, замычал сквозь зубы от боли.

– Ты тут наших не видел? Наёмники мы, Мечи Авалона, на северной окраине лагерь был, – он махнул рукой, неопределённо указывая вперёд и во тьму.

Старик прищурился.

– Всё, шо там было, всё с концами сгорело. Огонь падал с неба, один из каменюк того, сразу всё смял. Ешль с ваших кто уцелел, то люб сбежали уже, люб пошли с герцогом. Но с тех, кто с герцогом шёл, мало врацало.

Странное это было зрелище — одинокий, медленно истекающий кровью старик, что сидел посреди пепла и плаца, сплошь заваленного телами. Тебе пришлось напрячься, чтобы разобрать смысл произносимых им слов — старый капрал оказался из людей простых, провинциальных, не обученных грамоте, и говорил на гремучей смеси общего имперского и восточных деревенских наречий.

Ролло поиграл желваками со скучающим видом.

– А что герцог?

– Ставка его тут была, светлости ла Круа. Как вся неразбериха началась, он выехал, значится, на коне — в железе, со знаменем. Нашим, Лирии. И, этот, герольд его, заорал — копья Лирии, значится, ваш час пробил, к бою, за короля, – капрал закашлялся, по морщинистой щеке сбежала слеза, подслеповатые глаза наполнились влагой. – И добро заорал, вам кажу. Поднялись все – мы, солдаты, да рыцари. Хотел герцог, значится, имперцев отбросить. Вести ко-нтр-ата-ку. И пошли мы, стал быть, рыцари в голове, а мы, пехтура, как могли поспевали за ними сзаду. Много рыцарей, все в железе, дюжины три — думал силища то какая, щас мы их как отбросим. А герцог знач словил стрелу сразу — лицом словил, прям в забрало. Рыцари как скакали, так и поскакали себе вперёд — прям на пики имперские, они, того, в овраге припрятались. А мы опоздали, значит — и по нам их кони ударили. Многих порубили, сам-то еле ноги унёс.

Ролло сплюнул на землю.

– Сюда врацали — я и ещё кто со мной. А и тут уже свиньи теж, – старик сжал пальцы в кулак.

– И что ж ты, старый, всех победил?

– Да куда мне. Разом победили, они дальше побегли, – он кивнул на копьё в ноге. – А я того, тут остался. Но ваших не видал там. Ешль живы и не побегли — то може в шпиталю.

– Шпитале..? — переспросил Ролло, поморщившись.

– Ну в этом… вот, лазарете. Слыхал, лорд-маршал людей собирает, чтоб того, держать оборону. Говорю вам, все кто не побег ещё, будут там.

– Понял, старый. Может тебе тоже… того, в шпиталь?

Капрал медленно мотнул головой.

– Давно я тутай, на службе этой. Куда не беги уже, сегодня ночью моя Лирия помирает. Посижу лучше, бежать уже того, некуда. Негоже это, г'врю, солдату пережить короля.

Ролло поднялся на ноги и отвёл тебя в сторону.

– Голову от них ломит, клятые кметы, – негромко процедил он. – Кавалерийская атака за Лирию — совсем не про Беллу. Если жива, то поди сбежала — либо совсем, либо в ставку О’Рейли. Или можем прошвырнуться до места, где наш лагерь стоял. Но сдаётся мне что-то, это дело мёртвое, Найт. Может пора подумать, как бы и самим отсюда унести ноги.

Мда, ситуация конечно непростая. Опять.
Ужасно раздражало, что я ни черта не помню, и приходится во всем полагаться на слова Ролло.
Куда делась Изабелла? Если она в лагере лирийцев, то надо ее вытаскивать. А если нет, и нас закрутит в жернова военной машины? Что-то сомнительно, что доблестные защитники Лирии просто так отпускают людей на все четыре стороны. Скорее вздернут в назидание потенциальным дезертирам, и плевать они хотели на то, что мы наемники и ничем королю не обязаны.

- Да чего ж так паршиво то все, - пробормотал я, массируя пульсирующий висок стальным пальцем, - ладно, к дьяволу, валим отсюда. Я сыт по горло Лирией и ее копьями.

Ролло ухмыльнулся во весь рот с чертовски довольным видом.

– А вот это мне нравится. Не маленькие, сами как-нибудь разберутся.

Он огляделся по сторонам — во тьму, на пожары вдалеке, и на одинокого старика.

– Так и так придётся всё восстанавливать. Надеюсь только, что у Изи хватило мозгов утащить куда-то общак. Не впервой, конечно, но не хотелось бы оказаться с голой задницей на морозе. К дьяволу Лирию.

И правда, к дьяволу Лирию. Ты не помнишь ничего о королевстве с синими знаменами, его судьба и смерть для тебя пустой звук. Ты не помнишь ничего об Изабелле и Корвине — о людях, которые должны были иметь для тебя немалое значение в прошлой жизни. Всё, что ты помнишь — это огонь. Удушливый, тошнотворный запах жжённых волос. Лицо, стекающее со скул оплавленным воском. Закипающие в глазницах небесно-голубые глаза. Чувствуешь, как сжимаются в слепом гневе пальцы латной перчатки, как сердце стискивает выжигающая всё нутро дотла злоба.

Ролло двинулся назад первым — и снова ты едва поспевал за его стремительным шагом. Он никогда не сомневался, безошибочно выбирал дорогу и направление, вёл вас сквозь пепелище и островки чудом уцелевших палаток назад, к ревущей и танцующей, медленно ползущей куда-то стене огня. Тебе бы хотелось держаться от огня в стороне — ты не понимал своих эмоций, страшился этих странных воспоминаний, которые, возвращаясь, каждый раз смывали все заслоны самоконтроля, затапливали рассудок.

Но другого пути назад не было — ваш путь на юг неизбежно проходил сквозь по-прежнему объятый пламенем центр лагеря. В лицо снова ударила волна тяжёлого жара: некоторые палатки едва тлели, другие пугающе быстро занимались и вспыхивали. Людей вокруг почти не осталось — дезертиры уже поразбегались в разные стороны, а верные королю солдаты стекались к ставке лорд-маршала.

Вы шагали между рядами ещё каким-то чудом невредимых шатров — здесь были размещены аристократы и рыцарство — когда Ролло внезапно нырнул в сторону и растворился в тенях. Ты последовал его примеру с небольшим опозданием: вы замерли, затаив дыхание, в глубоком сумраке под натянутым тентом. Ты не слышал ничего подозрительного, однако напряжённая поза и сосредоточенное безмолвие Ролло выдавали его тревогу. Вскоре совсем рядом весело забрякала сталь, а ветер донёс обрывки приглушённых переговоров.

По только что оставленному вами проходу двигался имперский отряд отряд — ты увидел отливающие чёрным поля капеллинов, тёмно-красные гамбезоны и сосредоточенные, хмурые лица. По меньшей мере несколько десятков авалонцев, целая рота, они осторожно продвигались вглубь лагеря — зыркали по сторонам, едва слышно перебрасывались короткими фразами. Шли не столько колонной, сколько вытянутым узкой каплей свободным строем — в готовности в любой момент рассредоточиться, либо, напротив, сжаться и образовать защитное построение. Они ожидали вражеской атаки в любой момент — но порядки сторон уже перемешались настолько, что имперцы смогли забраться настолько далеко, не встретив сопротивления.

– Проклятье, – практически беззвучно, одними губами, прошептал Ролло.

Их было слишком много для вас двоих — тройками и парами они проходили мимо шатра, а ты по-прежнему не видел хвоста колонны. Ситуацию осложняло то, что имперцы двигались в одну с вами сторону.

Я замер. Латный доспех всем хорош, кроме того, что все эти сочленения плит и кольчужные вставки совершенно немилосердно брякают при каждом движении. Еще конечно, нужду справлять неудобно. Летом в нем жарко, зимой, наоборот, холодно, а еще тяжелый, зараза. Словом, недостатков хватает, но в данный момент мешала шумность. Да и не побегаешь в нем резво, в случае чего - догонят.
Поймав взгляд Ролло, я покачал головой - ждем. Если нас сейчас эти авалонские псы поймают - кончат на месте, даже допрашивать, наверно, не станут. Некогда им. Они, видимо, в гости к О'рейли идут.
И пускай себе идут. А мы переждем.

Имперские солдаты медленно проходили мимо — ты наблюдал за ними из темноты, и что-то в их поведении с каждой секундой казалось тебе всё более подозрительным. Слишком собранные и сосредоточенные для обычной пехоты, показательно безразличные к высившимся по обе стороны прохода шатрам. Откуда-то тебе было известно, что дисциплина в авалонской армии — не пустой звук, но в то же время сложно было представить мобилизованных, которые бы настолько самоотверженно спешили на смерть вместо того, чтобы как следует поживиться брошенным добром лирийских аристократов. Солдаты шли мимо, и это было лучше для вас — однако ты всё никак не мог отделаться от быстро крепнущего дурного предчувствия.

Ладонь Ролло сместилась ближе к рукояти висевшего на поясе топора.

Одинокий всадник ехал последним, в хвосте колонны. Сперва ты увидел лоснящиеся бока породистого гнедого коня, после — прошитые золотой нитью поля красной мантии. Твой взгляд скользнул выше — на унизанные перстнями холёные пальцы, что удерживали поводья, бледные, словно у никогда не видавшей солнца чахоточной столичной аристократки. Сердце споткнулось, пропустило удар. Когда-то ты уже видел эти непропорционально длинные пальцы в прошлом, этот силуэт в красной с золотом мантии, изящную полумаску, скрывающую нижнюю половину лица, и глаза, что хмуро сверкали в тени капюшона.

Снова захлестнула чёрная волна злобы. Зашелестел и едва слышно звякнул металл — против твоей воли, непроизвольно, в кулак сжались пальцы латной перчатки. Имперские солдаты даже не повели ухом, не замедлили шага. На миг тебе показалось, что обойдётся.

Всадник натянул поводья, и его конь отреагировал недовольным, негромким ржанием. Человек в красном повернул голову и посмотрел в вашу сторону — теперь ты действительно увидел в тени капюшона расшитую золотыми нитями полумаску. Ослеплённый светом солдатских факелов, он не мог видеть вас — только не оттуда, не в такой темноте.

Тем не менее, не отрываясь и не моргая, он смотрел на тебя.

Чужая воля, холодная и непроницаемая, потянулась к оцепеневшему вдруг сознанию — словно кто-то ледяными пальцами с хозяйской наглостью копается в голове. Слова застряли в горле удушающим комом, лёгкие засаднило, обожгло потусторонним морозом. Ты не помнил как двигаться, как говорить, как дышать — не мог даже жестом предупредить об опасности Ролло.

Боль пришла не сразу.
Сначала была пустота. Как будто кто-то вычерпал меня из самого себя, оставив тяжёлую оболочку, наполненную эхом.

Я попытался ухватиться за эту мысль, за сам факт сопротивления, но она распалась, едва возникнув, словно слово, забытое на вдохе. Холод проник глубже - не в плоть, а туда, где раньше была память, где, по идее, должен был быть я.

Дышать.
Я знал, что нужно дышать. Знал - и не мог. Легкие словно забыли свое назначение, грудь стала неподвижной, чужой. Металл доспеха давил, будто меня заковали в гроб еще при жизни. Я попытался сжать челюсти, укусить язык, сделать хоть что-то, что вернет контроль - и не почувствовал боли. Даже это мне больше не принадлежало.

Давление усилилось. Мысли слипались, расползались, превращались в вязкую кашу. Я чувствовал, как чужое присутствие перебирает меня изнутри - воспоминания, которых у меня не было, страхи, которые даже не успели сформироваться.

Я хотел закричать. Хотел дернуться, броситься вперёд, в бессмысленной попытке дотянуться клинком до ненавистной фигуры в красном. Хотел умереть, если уж на то пошло - но по своей воле.

Тело не слушалось.

Где-то на самом дне сознания я все еще сопротивлялся - тупо, упрямо, как загнанный зверь, что продолжает скрести когтями по камню, даже когда выхода нет. Но это было похоже на попытку удержать лавину ладонями.

Он нашёл тебя.

Ледяные пальцы стиснули сердце — ты пытался закрыться, сопротивляться, но воля колдуна легко и бескомпромиссно сминала все возводимые твоим рассудком заслоны. Ты учился противостоять подобному воздействию в прошлом, хоть и не помнил теперь как именно — и всё же сомневался, что даже тогда смог бы выстоять против волны такой силы. Ты больше не мог дышать — он видел тебя насквозь, каждую мысль, каждую эмоцию, он упивался твоей беспомощностью, властвовал безраздельно.

Его глаза сверкнули, загораясь в тени капюшона инфернальным багровым пламенем.

Красный колдун поднял руку и медленно сжал в кулак пальцы — его кисть окутал синеватый огонь, и шатры вокруг вас с Ролло вспыхнули разом. Имперские солдаты бросились врассыпную.

Ты почувствовал на лице чудовищный жар. Вдруг понял, что так и сгоришь — беспомощный, жалкий, будучи не в силах даже пошевелиться и просто отступить на шаг в сторону.

– НАЙТ! – рявкнул Ролло, но его крик едва пробивался сквозь звон в ушах и тяжёлую завесу тумана.

Искажённое злобой лицо рыжего наёмника возникло прямо перед твоим. Он ударил тебя наотмашь — не стесняясь и не сдерживаясь — прямо по щеке раскрытой ладонью. Боль обожгла лицо, заполонивший всё вокруг звон оборвался.

Ты вдохнул полной грудью…

И увидел, как красный колдун вытягивает в твою сторону руку — с его пальцев срываются искры и закручиваются в спираль, в полёте они разрастаются, сливаются воедино, образуют вытянутый ревущий поток огня… Огня, который с силой бьёт в твой нагрудник, просачивается сквозь сочленения и щели в доспехе, опрокидывает и отбрасывает назад с нечеловеческой силой. Катишься по земле, чувствуя, как колдовское пламя расползается по всему телу — ты уже не видишь почти ничего, но всё равно откуда-то знаешь, что колдун нарочито медленно, с садистcким наслаждением, сжимает пальцы в кулак ещё раз, и охватившее тебя пламя, подчиняясь его воле, усиливается.



Боль настолько невыносима, что ты проваливаешься на миг в темноту. Стискиваешь зубы и стонешь, придя в себя.

Сквозь оглушительный треск пробивается низкий утробный рёв — над лагерем разнёсся гул сигнального рога. Ночь наполняет стук копыт, лязг стали, свист стрел, совсем рядом кто-то орёт во всю глотку:
— За Лирию!

Чувствуешь, что тебя тащат куда-то. Глаза печёт, реальность выглядит размытой и смазанной. Видишь, как на имперский отряд во весь опор мчит лирийская кавалерия. Как рыцарь, привстав в стременах, наотмашь срубает бегущего пехотинца. Как отворачивается, натягивая поводья, красный колдун — и как с его пальцев срываются новые искры.

– Держись, мать твою, — рычит совсем рядом, возле самого уха, знакомый голос. — Не… вздумай… терять… сознание.

Чужая воля стальной хваткой сдавливала голову. Как я не кусал губы, пытаясь сопротивляться, замаскировать пульсирующий маячок сознания - все было бесполезно. Сужающийся аркан Красного нашел меня. И я умер.
И попал в ад.

Огонь. Огонь, огонь! Боги, как же я ненавижу огонь!
Барьер рухнул, и пылающая стена ненависти рванула навстречу раскаленной враждебной воле. Существование превратилось в пытку, я стал центром мироздания, сотканного из боли, словно паутина, каждая ниточка которой есть страдание и ведет в одну точку, ко мне.
Подождите, разве смерть не должна быть избавлением от страданий?.. разве не должна промелькнуть перед глазами вся жизнь перед тем, как соскользнуть в равнодушную тьму посмертия? Впрочем, тот, кто придумал эти бредни, вряд ли умирал сам.
Но если я не умер - почему я еще жив? Я явственно ощущал как сгораю заживо, каждый сантиметр тела вопил от боли, я запекался в собственных раскаленных доспехах, захлебываясь от ненависти, не в силах даже открыть рот и закричать. Перестал ощущать время и пространство, каждая секунда пытки растянулась бесконечностью, сердце бешеным галопом заходилось, словно атакующая лирийская конница.
Какие-либо мысли истаяли в огне, я остался один, маленькая перепуганная первобытная душонка, мечущаяся в кольце огня, не в силах найти выход. То тут, то там раздавался смутно знакомый голос, откуда-то из той бесконечно далекой жизни, где есть что-то помимо огня и боли. То отдалялся, то приближался, меняя направление, пытаясь следовать за ним, я неизменно натыкался на стену пламени.
И когда огненная ловушка сомкнулась, сжигая меня до тла - пришла тьма.

Огонь по-прежнему был повсюду — и внутри тебя, и снаружи.

Колдун вскинул руки — все шатры и палатки вспыхнули, кони лирийских рыцарей заржали и понесли, некоторые из всадников превратились в скачущие во весь опор объятые диким пламенем факелы. Натужно сопя, Ролло перехватил тебя поудобнее, за пластину нагрудника — и зашипел, отдёрнув обожжённую руку. Его искажённое злостью и болью лицо вдруг размылось — ты соскользнул в спасительную, затопившую внезапно всё вокруг, темноту.


Ты пришёл в сознание уже в другом месте. Тебя по-прежнему тащили куда-то, однако ты не чувствовал боли — не чувствовал вообще ничего. Даже если напрячь все силы, едва ли смог бы пошевелиться — тяжело было даже просто удерживать глаза приоткрытыми.

— Стой! Кто идёт? — окликнули вас где-то за спиной, впереди.

– Свои, — с раздражением рявкнул Ролло. — Столбом не стойте, помогите мне!

Теперь тащили быстрее. Ты увидел, как мимо проплывают явно возведённые наскоро высокие баррикады из бревён, ящиков и телег. Увидел оборудованные площадки стрелков, укреплённые ворота и опавшие, поникшие без ветра, знамёна Лирии. Увидел спешащих к вам солдат в синем — и офицеров в длинных плащах среди них.

Это место могло быть только ставкой О’Рейли.

Ролло орал на офицера, тот орал на Ролло в ответ — ты уже не мог различить слова сквозь быстро нарастающий в ушах звон. Тьма затопила всё вокруг снова.


— Помогите мне снять это, — незнакомый голос, холодный и требовательный, звучал совсем рядом.

– Оно… того… всё поплавилось, — пробурчал другой голос, знакомый, Ролло. — Приварилось.

– Я вижу, что приварилось, — в первом, звонком и чистом, были строгость и лёд. — Отдирайте. Я не смогу ничем помочь, пока он в этом… панцире.

Последнее слово женщина произнесла с отвращением.

– Вот же блядство, — просипел совсем рядом Ролло, и рассудок пронзила слепящая боль. — Нормально ухватись, говорю!

В нос ударил отвратительно отчётливый запах горелой плоти. Мелькнула мысль, что где-нибудь в трактире вполне сошло бы за свиное жаркое. Новая вспышка боли принесла с собой темноту.


– Найт, — уже знакомый холодный голос обратился к тебе по имени.

Мучительно медленно, с трудом, ты открыл глаза.

Ты лежал на кушетке в шатре походного лазарета, и над тобой склонилась молодая светловолосая девушка в застёгнутом на все пуговицы синем мундире. Её длинные, почти белые, волосы падали на плечи растрёпанными волнами, а во внимательных золотисто-карих глазах теплились искренность и тревога. Она блекло улыбнулась, встретив твой взгляд — на лице лежала тень сосредоточенности, и, одновременно, решимости.

– Мне сказали, что тебя зовут Найт, – словно оправдываясь, зачем-то быстро пояснила она. – Послушай меня. Я оказала тебе первую помощь, но ты… сильно пострадал… и самое тяжёлое впереди. Я сделаю всё, что в моих силах, но мне нужна твоя помощь. Постарайся оставаться в сознании. И, если в твоём сердце нашлось место какому-то богу — более подходящего времени для молитвы уже не будет.

Она, не отрываясь, смотрела на тебя, стягивая перчатки. Ты посмотрел на её запястья, ладони — бледные, изнеженные, совершенно точно не знавшие тяжёлого труда и тягот лишений. Девочка явно происходила из благородных.