[LitM] Зодчие Туманов | ходы игроков | ✿ 1. Кровавое Устье

ДАЛВА ГОХ (БАГРЯНАЯ ЦИТАДЕЛЬ)
ГОРТ-ГЕЛИН [Гвинедд, Брейнион]

День Луны, 5-й день месяца Ривион
1368 г. Р. И.

Новопринятых кадетов собрали во дворе Цитадели и разделили на две группы, на два братства: Минтей Брейлен, что на Старшей Речи значит «Братство Шиповника», и Минтей Драэнен, сиречь «Братство Боярышника» — по названиям тех кустов, чьи цветущие ветви вчера украшали тронный зал Янтарного Замка. Членам каждого братства выдали по серенитовому жетону, выглядевшему как крупная, почти в ладонь размером монета, на одной стороне которой был выгравирован символ гильдии — геральдическая пятилепестковая роза, с другой же — символ братства (цветок шиповника на жетонах Минтей Брейлен и цветок боярышника на жетонах Минтей Драэнен). Пентáур Хóремхеб — высокий смуглокожий южанин с экзотической внешностью и бритой головой, служивший в гильдии каштеляном Багряной Цитадели, — сообщил кадетам о том, что те будут вольны выбрать себе любую лошадь в гильдейской конюшне по окончанию брифинга, и что по любым вопросам касательно лошадей, провизии и снаряжения, а также своих комнат в цитадели они могут обращаться непосредственно к нему. Отныне «Шиповники» поступали в подчинение к присутствовавшему тут же провост-мастеру Тибáльду Рóго (атлетического сложения мужчины с оливковой кожей, проседью в коротко стриженых каштановых волосах и воинской выправкой), а «Боярышники» — к провост-мастеру Изёльт Фирáн (среднего роста и лет женщине с длинными иссиня-чёрными волосами, заплетёнными в косу, мраморной кожей, покрытой старыми шрамами, и пронзительно-голубыми глазами). Про себя наши герои отметили, что космополитичность, очевидно, была традицией в гильдии Красных Маршалов, судя по внешнему виду и именам каштеляна и провост-мастеров: Пентаур очевидно был кеметийцем, Тибальд — из Аквилеи или даже Элации, а Изёльт — однозначно из Галлии.

После стандартного инструктажа касательно правил цитадели (с которыми кадеты и так были знакомы, поскольку их прошлое обиталище — казармы — находились здесь же), Пентаур, Изёльт и Тибальд по очереди озвучили права и обязанности Красных Маршалов:

«Красные Маршалы — последний рубеж между Сумерками и нашим миром. Мы обязаны всеми доступными силами прекратить распространение Сумерек в Даярене, в Срединном Мире», — торжественно возгласила Изёльт.

«Под Сумерками мы понимаем следующее, не ограничиваясь данным перечнем: Скверна, порождения Скверны — феонды, Пороги, ведущие в Мир Сумерек — Рунгвид, а также Пороги, ведущие в Мир Теней — Арлливион, культы, почитающие сущностей из Сумерек, богов Скверны, саму Скверну, а также осквернённых богов из Теней, чернокнижники, использующие силы Сумерек и Теней для своих чар, а также Зодчие Туманов», — внимательно вглядываясь в глаза каждого, сказал Пентаур.

«Но Сумерки — это не только Скверна, осквернённое и те, кто почитают её и помогают ей распространиться. Это ещё и сумерки в сердцах и душах обитателей нашего мира: зло во имя зла, алчности или собственных интересов; отрицание морали и законов; бесчестие и преступления против мирных жителей Даярена», — подхватил Тибальд.

«Красные Маршалы — не просто охотники на Сумерки, хотя это и есть их первая и главная священная цель. Это защитники человечества, заступники Старших Рас и охранники Младших Народцев пред лицом не только сверхъестественного зла, но и зла обыденного. Мы никогда не игнорируем преступления, мы всегда защищаем тех, кто не может себя защитить, мы всегда находим и передаём в руки закона преступников, но мы никогда не чиним самосуд, не выносим приговоры и не приводим их в исполнение», — хором завершили озвучивание Кодекса Красных Маршалов все трое.

«Вам может показаться противоречивым то, что с одной стороны мы «уничтожаем Сумерки», с другой же — «не приводим в исполнение приговоры». Путь Красного Маршала ---- одновременно и широк, словно пролив Правого Крыла, разделяющий Лионесс и Дехей, ибо задач у нас множество, и узок, словно волосок прекрасной девы, ибо разница меж истинными Сумерками, Сумерками во плоти — Скверной, культистами, чернокнижниками, феондами, — и меж Сумерками души — преступниками, творящими беззаконие, — порой размыта и нечётка, и вы обязаны полагаться на глас сердца, крик души и принципы морали и воспитания, вынося суждение», — Пентаур постучал себя по груди, словно указывая на источник истины, которой Красные Маршалы обязаны руководствоваться. — И потому мы предпочитаем убивать лишь тогда, когда мы чётко уверены, что столкнулись с Сумерками во плоти. С Сумерками души — убийство всегда должно быть крайней мерой, лишь в случае самозащиты или защиты тех, кому они угрожают, и лишь тогда, когда иных выходов нет. Запомните это, кадеты. Вы обладаете невероятной властью, но и ответственностью, и спрос с вас будет в сообразной мере».

🜌🜌🜌

После этой короткой церемонии кадеты разделились на две группы — на свои братства — и отправились получать брифинг от своих провост-мастеров.

Тибальд отвёл своих подопечных в Южный зал и пригласил сесть в кресла с высокими спинками, расставленными по периметру длинного стола. Бóльшую часть поверхности стола занимала огромная карта Лионесса с воткнутыми в неё там и тут шпильками с разноцветными навершиями; вокруг же высились аккуратные стопки документов, книг свитков, с маниакальной точностью по отношению к карте были расставлены чернильницы и письменные принадлежности, между которыми располагалось огромное блюдо с орехами, разнообразными фруктами — виноградом, яблоками, грушами, гранатами — и нарезанными ломтиками сырами.

— Кровавое Устье — а именно так со Старшей Речи переводится «Абер Гваэд» — названо так из-за тёмного и кровавого прошлого, которое, к сожалению, никак не желает отступать, — Тибальд начал свой брифинг, коснувшись указательным пальцем красного навершия шпильки, воткнутой в карту там, где был нарисован этот город. — Расположившись на мысе Кемлин, в устье реки Ирвон, что берёт свои истоки из озера в сердце Коэдвена, Абер Гваэд ныне — процветающий торговый город, а его окрестности — центр земледелия и животноводства, коими славится Гвинедд. Его население наполовину состоит их гойделов, наполовину же — из кимров и хорвиннов, хотя те обычно и не любят, чтобы их так именовали (за исключением разве что нашего главного министра, который это прозвище — «потерянный» — словно в насмешку над родичами взял себе в качестве родового имени: Ридейри Хорвинн). На рынках Абер Гваэда порой можно повстречать и лесных альвов, и даже — редко, но всё же — Младших Народцев, коих привлекают людская выпечка, сладости, молоко и зерно. Что делает это место с одной стороны доступным для того, чтобы расположить к себе местный народ, — орехово-карие глаза Тибальда, опушенные густыми ресницами, бросили мимолётный взгляд на Эйнет, — с другой же может стать потенциальной проблемой, — провост-мастер перевёл взгляд на Моркара и задумчиво уставился на него.

— В течение последних двух недель мы получаем донесения из Кровавого Устья о смертях местных жителей — на первый взгляд абсолютно несвязанных друг с другом: разные места, разный возраст, разные народы, порой даже разные расы, разное время, разные причины — кто-то умер во сне, кто-то — от хвори, кто-то наложил на себя руки, кого-то убили, кто-то скончался от старости… Но всегда одно и то же происходило с телами этих девяти умерших: они невероятно быстро разлагались, менее чем за сутки превращаясь в густую зловонную чёрную жижу, что, согласитесь, несвойственно ни людям, ни альвам, ни даже зверям, птицам и прочим формам жизни. И учитывая небольшой промежуток времени, в рамках коего всё это произошло, напрашивается мысль или о невиданной доселе форме чумы, или о Скверне… хотя тела, кои осмотрели местные священники Пресветлого Пламени, не проявляли признаков оСквернения — а лучших специалистов в определении Скверны на земле нет. Если это эпидемия неизвестной хвори — нам срочно нужно принять важные решения и обезопасить жителей города и королевства. Если это проявления Сумерек, что тоже не исключено — нужно понять причину, источник, и сделать всё возможное, чтобы подобные инциденты не повторялись вновь…

Тибальд взял самый верхний свиток в стопке оных, выложенной в виде пирамиды, и протянул кадетам:

— Тут — сведенные воедино донесения о смертях, это всё, что я знаю на данный момент, но, может, у вас будут иные вопросы?


          𝖄𝖘𝖊𝖚𝖑𝖙 𝕱𝖎𝖗𝖆𝖓𝖙                  𝕻𝖊𝖓𝖙𝖆𝖜𝖗 𝕶𝖍𝖔𝖗𝖊𝖒𝖍𝖊𝖇                    𝕿𝖎𝖇𝖆𝖑𝖉 𝕽𝖔𝖌𝖔

– Как нам следует добираться до этого Кровавого Устья? – немного подумав, задал вопрос Моркар, приглядываясь к карте и указанному на ней месту. Голос эдлинга звучал устало, похоже было на что этой ночью он выспался скверно – По суше, или нам выделят места на каком нибудь идущем в том направлении корабле?

×××

В том что в странных смертях было виновато злокозненное колдовство Моркар не сомневался. С тех пор как туман над его разумом развеялся, он припоминал как при его дворе в Катерике говорили об исчезновениях людей, о том что те кто вызвал неудовольствие госпожи Аридеи – часто умирали при необычных обстоятельствах. Звучало быть может не слишком похоже, но Моркар нутром чуял – всё это было если и не частью одного заговора, то наверняка сродни друг другу.

Насмешливое лицо Аридеи, как всегда прекрасное, как вживую встало перед мысленным взором. Едва сдержавшись чтобы не сотворить троичное знамение, Моркар притворно закашлялся и коснулся укрытой плотным шарфом шеи. Этой ночью мерзавка доходчиво напомнила о том что всё ещё способна дотянуться до него, где бы она нынче не пряталась. След в виде изящной женской ладони до сих пор не сошёл с горла принца – и Господь Всемогущий, как же он чесался, и как же болела голова. Моркар был уверен: кошмар мучивший его ночью, как и этот след были делом рук проклятой ведьмы. Он не стал показывать его соратникам – Аридея была только его прошлым, и он не доверял им настолько чтобы делиться этой частью своей жизни.

Утренняя служба в городском соборе – на которую Моркар отправился после пробуждения, не избавила его ни от ведьминой метки, ни от стучащей в висках головной боли. Перед тем как всех их призвали на двор Красной Цитадели принц успел только заплатить носильщикам чтобы они перенесли его пожитки с постоялого двора на котором он остановился по прибытии в город, и должно быть в строю новобранцев он выглядел так будто бы всю эту ночь беспробудно пил и теперь страдал от похмелья. Может стоило и в самом деле отправиться с эттирами и надраться всласть – всё было бы не так обидно.

"Однажды я сомкну руки на твоей собственной шее, тварь" – зло думал Моркар слушая речи командиров, и искренне пытаясь не упустить ничего действительно важного. Ужасно хотелось почесаться, но он полагал что лучше было терпеть нежели объясняться...

×××

– И ещё – вынырнув из воспоминаний и сосредоточившись на деле добавил он, подняв голову от карты и переведя взгляд на Тибальда – Кто правит в городе? Можем ли мы рассчитывать на содействие? Какие у нас полномочия?

Вятко проснулся от собственного рева. Не крика ужаса, который издают жены при виде шатуна зимой или врагов у деревянного тына, опоясывающего деревню, а скорее рыка раненного зверя, который из последних сил бросается на охотника, стараясь унести того с собой за Калинов Мост и речку Смородину. Последнее, что он помнил, это темный сон с мерзкой тварью, порождением Нави, которая смогла пролезть в уста несмотря на то, что сам велет пытался скинуть тяжесть с членов и всей своей волей заставить непослушные руки двигаться и сбросить скользкую пакость с лица до того как произошло непоправимое. Охотник поднес к лицу ладони и заметил следы от глубоко впившихся ногтей, которыми он расцарапал кожу, стараясь или заставить руки двигаться или свое тело сбросить оковы морока и проснуться. Обычно молодой и веселый Горностай падал в легкий и освежающий сон, где сновидения танцевали в легком танце и поутру уносились из головы, оставляя лишь сладкую истому и чистую голову, но сегодняшнее видение явно было чем-то иным, порождением зла и темных сил или злых духов.

Воин резко откинул шерстяное одеяло, выданное при заселении в новый дом, и подошел к блестящей медной чаше умыться. Богатство местных земель до сих пор поражало воина, ведь это ж надо, простому дружиннику выдать такую большую и дорогую чашу из чистейшей бронзы, да еще и отшлифованную искусным мастером так, что в нее смотреться можно было, особенно если набрать не мутной воды из ручья или болота, а чистой родниковой или колодезной, которая и плескалась сейчас под ладонями велета. Умыв лицо и прочитав материнский наговор, прогоняющий насланный темным миром сны, мужчина начал омывать тело. И под левой грудью заметил то, чего там раньше не было - темное пятно в виде змеиной головы с высунутым раздвоенным языком. И чем дольше он всматривался в него в отражении медной чаши, тем больше ему казалось, что проклятый язык начинал еле заметно плясать. Промыв глаза еще раз и списав все на движение воды, Вятко достал свою лучшую одежду, ведь мороки мороками, а служба службой. Позорно будет опоздать на службу в первый же день.

Из сундука появились синие портки грубой шерсти, новые шерстяные обмотки, чистая нижняя рубаха, которая заменила промокшую от пота сегодняшнюю одежду, и чуть более вылинявшая, но также синяя шерстяная верхняя рубаха с красными полосами по краям рукава, подолу и горловине. Хоть цвет ее уже был явно не первой свежести, шесть была тонкой и хорошей выделки. Охотник отдал за нее несколько шкур на привале эттирскому купцу, слишком уж она полюбилась воину мало что была сделана не на велетский манер, а по крою северных мореходов и не было на ней обычных узоров, принятых в его землях. Подпоясавшись своим простым темно-красным кушаком и надев походный темно-зеленый плащ, купленный недавно перед ритуалом в Янтарном Замке и потому ни разу еще не надеванный, воин заколол его медной брошью и вышел из комнаты.

Первый день вновь начался с церемонии. На этот раз представления десятников, которым должны будут подчиняться новые рекруты. Внимательно осматривая и слушая сначала кастеляна, затем - нового командира, велет ненароком оглядывал и подмечал, с кем на этот раз ему предстоит на деле доказать, что не зря вечноюная королева и повелитель янтарного зала проявили милость и приняли его в отряд. Рядом стояли воин-князь из далеких земель, тот самый, который на пиру предупредил его о тяготах любви, рыжеволосая дева, вручившая странный колдовской подарок накануне и просоленный морскими ветрами старший из эттиров, повидавший на своем веку много бурь.

Когда же рассказ нового десятника окончился, Вятко выслушав княжича из далеких земель и удивляясь, что тот пришел с закрытым шарфом шеей, тогда как еще вчера этого шарфа не было, в свою очередь привстал с резного стула и поклонился:
- Позволь мне задать вопрос, воевода. Я вижу, что ты умудренный годами и опытом воин, повидавший многое. А также готов биться об заклад, что ведома тебе и книжная наука. Не известно ли, было ли что-то подобное в этих землях раньше, чтобы люди так быстро разлагались, становясь жидкой тьмой? Говорят ли об этом что-то летописи этой земли или соседних? И что ты думаешь сам, воевода? Я вижу, что ты мудр, и советом и словами твоими пренебрегать было бы глупо.

При этом в голове самого велета метались быстрые мысли, стараясь ухватить и вспомнить, говорили ли что-то подобное сказания его народа или сказители у костров, которых он повидал бессчетное множество за время своих странствий

Тибальд сделал лёгкий поклон Моркару, то ли в ознаменование своего почтения к высокородному статусу эдлинга, то ли просто проявляя уважение резонному вопросу:

— Вам всем выдадут лучших лошадей королевских конюшен, как и сказал это ранее Пентаур… Однако то, как вы будете добираться до Абер Гваэд — решать вам, и тут мой ответ как раз будет уместен и для других ваших вопросов — про содействие и полномочия. Стоит помнить, что гильдия Красных Маршалов, пусть и коренится в нашем древнем прошлом — в Ордене Красной Розы — всё-таки является новосозданной структурой Брейниона, о которой пусть и знают многие, но многие из этих многих пытаются делать вид, что слышат о нас впервые. Причин тому — множество: и боязнь перед Старшими Расами, уничтожившими Орден Красной Розы, и нежелание вступать в открытую конфронтацию с Церковью Пресветлого Пламени, прихожанином которой являюсь и я, — пепельновласый элатиец едва заметно улыбнулся Моркару, — ведь космополитность гильдии привлекает внимание Инквизиции и рыцарских орденов Церкви… Ну и не стоит забывать, что Вольные Земли — это не большая счастливая семья. Все королевства становятся едиными лишь при наличии угрозы, которая грозит крупными неприятностями всем членам Брейниона, в противном случае — «своя изба дороже», — Тибальд подмигнул Вятко. — Даже внутри одного королевства, которое и без того слишком… кхм… разрознено. Ни для кого не является секретом, что остальные государства Брейниона думают о Гвинедде из-за того, что у нас два равноправных правителя.

Какое-то время высокий стройный воин ходил туда-сюда, очевидно погрузившись в раздумия и пытаясь найти оптимальный способ ответить на вопрос альбионского царевича. В конце концов тёмно-зелёные глаза Тибальда встретились с очами каждого из братства Шиповника, и провост-мастер продолжил:

— Потому вне столиц вы можете рассчитывать только на себя и на то, насколько верны жители и правители территорий, в которых вы окажетесь, старым заветам. Теоретически у вас полномочия как у королевских эмиссаров: вы можете попросить о помощи, вы можете потребовать крова и транспорт, вы можете арестовать преступников, но вот то, как воспримут это местный люд и власть имущие — это абсолютно иное дело. Наши народы только начинают привыкать к существованию Красных Маршалов, и не стоит ждать пиетета или беспрекословного выполнения ваших распоряжений и просьб; учитывая же непростую политическую ситуацию и в Брейнионе, и на всём Лионессе — я рекомендую помнить о том, что у вас благородная миссия и поддержка Совета Владык — тогда, когда дело дойдёт до необходимости вмешательства с его стороны, но до тех пор — вы просто независимые сыщики и расследователи, которых контрактовало правительство Гвинедда на помощь в решении сложных дел. Так будет и понятнее прочим, и спокойнее, и менее привлечёт внимание к вам со стороны тех, кто уже знает, что Красные Маршалы — их враги априори. Потому свои жетоны маршалов используйте лишь в случае крайней нужды, и в основном полагайтесь на самих себя и свои способности, за которые мы и — даже больше — высшие силы — избрали вас ради сей миссии…

Мастер Рого тяжело вздохнул и пожал плечами:

— Я надеюсь… Нет, не так. Я верю, что отношение к нашей гильдии изменится — со временем. Нам всего одиннадцать лет; когда Красные Маршалы отпразднуют четверть века своего существования — их будут узнавать везде и всюду, когда наша гильдия ознаменует полвека своего существования — любой вельможа будет рад принять нас в своём замке и предоставить максимум своей поддержки и ресурсов… Но, увы, не ныне. Для того, чтобы всё стало именно так, как я сказал, все мы, гильдейские собратья и сёстры, обязаны приложить максимум усилий для того, чтобы наша гильдия ассоциировалась с благими делами, спасением невинных, поимкой злодеев и передачей их на справедливый суд… Думаю, вы уловили суть. Итак, по существу: правитель Абер Гваэд — Гвертевир ап Кадно. Он — кузен нашего сенешаля, который на самом деле имеет больше прав на владычество городом, чем Гвертевир, но… Он слишком честен, слишком привержен королю и законам, и всегда был таковым. Потому когда его семья погибла в чудовищной катастрофе, и отец Анарауда, да хранит Господь Бог его душу в посмертии, забрал подростка Карадока и вырастил, воспитал его вместе со своим родным сыном, Анараудом, не отличая одного от другого, местные вельможи, в крови которых куда больше изумруда, чем рубина

*

, избрали своим новым предводителем Гвертевира.

Тибальд с искренним сожалением во взгляде развёл руками:

— По этой причине вы, к сожалению, вряд ли можете рассчитывать на безусловную и искреннюю поддержку со стороны местного правительства; скажу даже больше: если вам таковая будет обещана, подумайте дважды и начните всегда озираться по сторонам... Хотя и без обещания поддержки это всё ещё весомый совет тем Красным Маршалам, которые отправляются в Кровавое Устье.

Элатиец подошёл к высокому кабинету с уймой шкафчиков на своей лицевой стороне, открыл один из них и выудил оттуда кожаный мешочек. Положив его на стол перед братством, Тибальд продолжил:

— Как я уже сказал, если вы решите отправиться по морю, что будет быстрее — решайте сами. Этого золота будет достаточно на места на корабле, отправляющемся из Горт Гелина на юг, через Абер Гваэд. Однако обычно корабли лошадей не перевозят — эти воды непросты, а также далеки от источников важных товаров, и любая возможность заполнить трюм не лошадьми, но нашими товарами в надежде обменять их на «их» товары всегда в приоритете у капитанов. Я не утверждаю, что это невозможно, но всё же — если вы решите быть в седле во время вашего расследования в Абер Гваэд, возможно, стоит отправиться по суше, а золото, — мужчина указал взглядом на мешочек на столе, — послужит вам для оплаты постоя и пропитания для вас и коней. Тем не менее, — Тибальд поднял руки, показав ладони нашим героям в защищающемся жесте, — я не утверждаю, что отправиться по суше будет лучше; кто знает, может, вы сможете убедить капитана взять и вас, и ваших коней в качестве пассажиров. Стоит поспрашивать… Помните — как только вы выйдете за врата Багряной Цитадели, вы окажетесь сами по себе. Вы — не царевичи, не королевичи, и даже не эмиссары короны, вы — те, кто должны привлекать к себе максимально минимальное внимание, чтобы Сумерки не заметили вас, потому вся логистика — к сожалению — на вас.

Тибальд достал свой маршальский жетон — на нём была изображена ольховая шишка — и торжественно показал его кадетам:

— В тех местах, которые лояльны Брейниону и его идее, у тех феодалов, которые — сторонники идеи содружества и взаимопомощи, этот жетон сможет творить чудеса. Ибо таким он и подразумевался изначально. Но… Как я уже сказал, мир меняется медленно, исподволь, потому для того, чтобы спустя полвека в любом уголке Земли при виде нашего жетона любой был готов помочь не по доброте душевной, но из уважения и почтения к нашей гильдии, нам нужно будет приложить максимум усилий. И потому... Будьте осторожны и избирательны в том, кому вы доверяете, показывая свой жетон.

✿ ✿ ✿

Пусть Тибальд и, казалось, позабыл о вопросе Вятко, всецело отдавшись повествованию про Абер Гваэд, правителя оного и непростом деле бытия Красным Маршалом, его ответ на самом деле был не нужен, поскольку память велета услужливо преподнесла мужчине воспоминания о подобном.

— И у каждого болота есть своё сердце, дитя, — старая Велена, ворожка и повитуха в селении Вятко, уставилась белесыми незрячими глазами на мальчика, от чего у того волосы на затылке стали дыбом: он был уверен, что пусть даже и в побитых катарактой очах Велены и не было зрачков, она точно вглядывалась в глаза подростка. — Обычно бьются они неспешно, тихо, вязко, как и живёт вода в топях: неспешно, тихо, вязко. И сердце болота — просто сердце, просто обитель духов, что живут там: куда чаще духи хлада, куда реже духи света, которые по лишь им ведомым причинам избрали себе своим местом обитания эти топи, или тот торфяник, или вон те болота. Но если вдруг жуткая смерть, или преступление произойдут и свершатся в таком месте, и прольётся кровь, в которой ещё бурлит и боль, и гнев, и ненависть, и страх, и разочарование, и неожиданность от предательства — вот тогда такое сердце становится Сердцем. И тогда такие топи становятся опасными: духи притягивают, завлекают невинные души в чрево болот, ибо Чёрному Сердцу Топей нужно биться, и заставить его делать «тук-тук-тук!!!», а не просто «тук… … … тук… …», может лишь повторение боли, страха, ненависти, ярости и горечи от предательства… Думаю, ты понимаешь, к чему я веду, малыш. Никогда не следуй за болотными огоньками. Никогда не устраивай постой на границе топей. Помни мою историю.

Вятко вновь содрогнулся от картин, которые нарисовало ему его буйное воображение и цветистая речь Велены, но всё же осмелился задать вопрос:

— А почему никто не понимает, что что-то не так с такими болотами? Можно же позвать волхва? Ведунью? Ты же и сама, бабушка Велена, можешь такое сотворить — очистить матушку-землю от Нави?

Старуха улыбнулась, попытавшись хотя бы улыбкой передать всю глубину своей любви и нежности к мальцу, раз уж взглядом слепых очей ничего передать невозможно:

— Потому что Чёрное Сердце коварно. Оно жадно. Оно пожирает не только чувства, которые испытывает его жертва в момент смерти, но и плоть её. Буквально за один восход и закат Солнца — тело превращается в часть болота… Становится чёрной вязкой жижей, которая опасна — ведь она уже часть Чёрного Сердца Болот…

В тяжёлый хмельной сон Фьёльнир проваливался счастливым. Нежданная встреча со старым товарищем, обернувшаяся надёжной возможностью послать весточку домой, вселяла надежду в сердце скитальца. Северянин благодарил богов за возможность развеять терзание близких и засыпал с улыбкой на устах. И сколь приятным был отход ко сну северянина, столь же тяжёлым было пробуждение, и отнюдь не похмелье, коим твёрдо знавший свою меру мореход страдал не часто, было тому виной.

Открыв глаза, Фьёльнир неспеша обвёл взглядом комнату. Дыхание его оставалось медленным и ровным, как у крепко спящего человека — видавшего кошмары наяву непросто было напугать во сне. Ни зрение эттира, ни его слух, хотя и не такие острые, как в юности, не выявили угрозы, и всё же чувство тревоги не покидало Беспокойного. Там, где не помогли глаза и уши, на выручку старому волку пришёл нюх, уловивший такой странный, волнующий и такой чужой приторно-сладкий аромат, словно в обильно сдобренное патокой и неведомыми южными специями вино щедро влили свежей крови, дали настояться и теперь расплескали по комнате. Перед глазами промелькнула маслянистая чёрная жижа из недавнего сновидения, заставив Фьёльниира рывком подняться с кровати, заново осматривая себя самого и всё вокруг. Глянув на собственную грудь, северянин замер на миг, а после бросился к висевшему на стене зеркальцу. В отражении на полированной металлической пластине он ясно видел расползавшееся под сердцем чёрное пятно размером с кулак, своей формой напоминавшее дерево с раскидистой кроной и ветвистыми корнями. Один лишь взгляд на это пятно отзывался головокружением, и Фьёльнир поспешил скрыть его под просторной льняной рубахой. Умывшись заботливо оставленной кем-то ещё с вечера водой, Харальдсон оделся, опоясался ножнами с мечом и покинул комнату, твёрдо намереваясь успеть позавтракать до назначенного им брифинга.


✿ ✿ ✿
Рассказ провост-мастера не очень-то изобиловал подробностями о деле, а подробности их полномочий не слишком волновали привыкшего полагаться на себя торговца. И потому, пока другие задавали вопросы, эттир принял из рук Тибальда свиток и, развернув, принялся изучать.
— А что эта жижа? — поинтересовался он, оторвавшись от чтения и инстинктивно тронув пятно на груди. Прикосновение к нему, даже сквозь слои одежды, вызывало чувство тревоги. В памяти то и дело всплывал образ дерева, так отчаянно сопротивлявшегося липкой скверне. Мысль, зревшая на грани разума, шептала Фьёльниру что-то невнятное, но очень тревожное: о его будущем, о будущем его семьи и целого мира, и о великих скорбях, что придут, если дерево подёт под натиском гнили.
— Кто-нибудь её изучал? Что говорят знахари и учёные мужи?

  Кошмары были нечастыми гостями сновидений Эйнет, но и не редкими, к сожалению девушки. То воспоминания об осаде, то боль и унижения в нементоне, то слишком богатая фантазия после старых страшных легенд – многое могло послужить катализатором для ужасов ночи. Не раз и не два за свою жизнь девушка просыпалась с криком и, дрожа как осенний лист, ждала рассвета. Не раз и не два она уходила в ночь только бы скрыться за пологом движения от страхов, запустивших когти в податливый разум.
  Но такой жути, как в эту ночь, она не испытывала. И вдвойне страшным было то, что у нее никак не получалось проснуться, словно бы она навек стала заложником этой липкой, смрадной, удушающей пустоты. Обволакиваемая этим Ничем, она словно сама превращалась в Ничто, и от этого ощущения немели члены и забивалась в самую глубь грудной клетки искорка неуступчивой ярости.
  А потом свет потух.

  Эйнет проснулась на насквозь мокрых от пота простынях. Ночная рубашка была задрана до груди, смятое одеяло громоздилось в ногах, давя на них, а подушка, судя по отсутствию ее в радиусе движения рук, валялась на полу, а общее состояние было таким, словно ее всю ночь били ногами. Да еще, видимо, она долго плакала, не просыпаясь, и теперь глаза щипало даже под закрытыми веками. Какое-то время овидда лежала, побаиваясь открыть глаза и увидеть весь ночной ужас, но все же необходимость идти на построение заставила ее подняться. Не открывая глаз – по крайней мере, первые полтора десятка секунд, пока она приходила в себя. Потом все же пришлось «прозреть».
  Зря, как оказалось. Черная грязь, вонь из сна, не исчезнувшая при открытии глаз… Какое-то время девушка сидела, непонимающе хлопая глазами и оглядывая испоганенное ложе. В голову настойчиво билась мысль о том, что ужасы из сна стали до ужаса явными, но гойделка старательно ее отгоняла. Может, это такая проверка от новых сослуживцев? Вон, в нементоне соученики тоже не чурались обидных и злых шуток, начиная от ос в сапогах и кончая навозом в сумке с травами. Почему этого не может быть здесь? А кошмары тогда – лишь следствие неправильно интерпретировавшего вонь разума!

  Успокоив себя таким образом, Эйнет стянула промокшую насквозь ночную рубаху и кинула ее на кровать. Покопавшись в сумке, вытащила расческу и рассчитанным движением ноги подвинула стоявший рядом стул к комоду с зеркалом. Устроившись на нем, девушка молчаливо и сосредоточенно принялась расчесывать волосы, спутавшиеся за время тяжелой ночи в колтуны.
  Черное пятно на бедре было поначалу воспринято, как грязь от болотной жижи, и было подвергнуто оттиранию. Не вышло, да и к тому же выяснилось, что ровно под этим пятном в форме полумесяца оказалась припухлость. Снова побледневшая, кадет-маршал сглотнула и, изогнувшись в странной позе, постаралась рассмотреть черный след, который, казалось, от прикосновений начал пульсировать. Пятно, казалось, прорастало из-под кожи, и не поддавалось ни слюне, ни попытке выдавить его.
  В панике девушка схватилась за нож и попыталась сковырнуть, срезать его. Рука ее дрожала, нож в ней так и плясал. Но, как девушка не старалась, сил нанести самой себе такую глубокую рану у нее не было. В итоге рука дрогнула, и через бедро и след на нем протянулся глубокий, набухающий кровью порез. А вместе с ним пришла даже не боль, а нечто в сотню раз большее. А вместе с этой сверх-болью, вместе с проступающей из голодного рта раны кровью полезли черные твердые сгустки, похожие на трупных червей. Эйнет, вцепившись зубами в руку, чтобы не услышали ее крика, замычала от боли, слезы брызнули из глаз, а от резкого рывка нож улетел в одну сторону, а сама девушка свалилась со стула в другую.

  Сжавшись в позе эмбриона, одной ладонью зажимая себе рот, а другой, рану, она скулила и захлебывалась крупными слезами, вздрагивая всем телом. Немало времени – вечность, наверное – прошло, прежде чем боль улеглась, и сил оказалось достаточно для того, чтобы подняться хотя бы на четвереньки и перевязать раны от скверны на ноге и от зубов на руке чистыми тряпицами из лекарской сумки. Опустошенная, выплакавшая весь ужас, Эйнет умылась холодной водой, зажевала неприятный привкус во рту корешком мяты и, облачившись в привычные черные одежды, похромала на общее построение.
  В душе у нее было полное опустошение и звенящая пустота. Не хотелось ни есть, ни пить, ни хоть что-то делать – только лечь куда-нибудь в темный уголок и помереть. А потом, когда вернутся силы и наберется уверенность, попробовать вырезать нечестивую метку еще раз, но на сей раз предварительно обезболив тело и разум подходящей настойкой или декоктом. Посему все время до принесения клятв она провела в неком подобии прострации, слушая, но не слыша, и только по завершении инструктажа кое-как вернулась в реальность, последовав за остальными «Шиповниками» и их инструктором.

  Речи мастера Рого доносились до нее, как через толщу листвы, и слышалось не каждое слово. Впрочем, общую картину девушка с трудом, но поняла – хотя, положа руку на дуб, ее сейчас больше волновало собственное состояние. Скособочено сидящая на самом краю стула, с красными глазами, нахохлившаяся и мрачная, с небрежно заколотыми волосами и болезненно скривившимися губами, Эйнет являла собой мрачное и скорбное зрелище, в разговоры не встревая и все больше слушая.
  Чуть оживилась она, когда узнала, что владыка Абер Гваэд – тоже ее дальний родственник, что потенциально могло облегчить работу. А могло и осложнить: по молодости лет девушка не слишком была знакома с отношениями между ее семейством и далекими «братьями» отца, и допускала, что не все может быть так гладко. Сведения о таинственных смертях ее не слишком испугали – риск самой умереть от печати тьмы на теле был куда весомее и важнее.

  А вот сослуживцы проявили к произошедшему больший интерес, интересуясь как полномочиями Красных Маршалов, так и наличием идентичных случаев. Вопрос Вятко заставил гойделку на время отвлечься от собственных страданий и задуматься, не слыхала ли она что-то подобное в нементоне, от людей, или трав, или деревьев. В конце концов, и в этом велет прав, все новое – хорошо забытое старое, и старая память, передаваемая из поколения в поколение, вполне могла хранить нечто если не подобное, то близкое.
  Тем временем эттир присоединился к вопрошающим, мысля в верном направлении, но спрашивая не о том. Болезненно вздохнув и непроизвольно коснувшись пальцами бедра, Эйнет, не поднимая головы, прошелестела:
  - Даже скорее не «что говорят», а «кто говорит» - такое лучше узнавать из первых уст… Известно ли, только с людьми и нелюдями такое было, или страдали и животные, и прорастающие?

Вопрошавший о вопросах кадетов воевода однако отвечать на них не спешил. Окончательно убедившись, что Тибальд не собирается делиться своей мудростью, велет лишь легко пожал плечами, кто их знает этих жителей больших городов за каменными стенами, как у них принято. Может, новый воевода считал достойным собеседником только княжича? Зачем же тогда позвали простого охотника Вятко? Ведь он давал клятву с упоминанием предков, а значит пошел бы со всеми выполнять задание и без личного указания воеводы. Но там, где отказывался говорить мужчина каменного города, помогли слова мудрой женщины из малого поселения. Вспомнив слова знахарки и ее смотрящий в душу взгляд, велет решил, что негоже утаивать такое от побратимов:
- Легенды моего народа говорят, что такое делает Черное сердце болота, когда в них погибли много невинных или погибли ужасной несправедливой смертью. Ты ведь про это говорил, воевода, рассказывая нам о названии того места, где произошли все эти проявления Нави? Есть ли там какие особые места, хоть те же болота или иные где пролилось много невинной крови, о которых ходит дурная слава? Ты хорошо знаешь местные обычаи и поверья. И есть ли что-то, о чем лучше с местными не заговаривать и не делать? И вообще, не лучше ли нам будет сказаться отрядом охраны али слугами знатной княжны или княжича?

– Если мы захотим привлечь внимание господина ап Кадно, не разглашая о том что мы действуем от имени Красных Маршалов... – вместо провост-мастера ответил на последний вопрос велета Моркар, неодобрительно качнув головой. Очевидно было что няньками для них командиры быть не собирались – и подробными планами действий обеспечивать тоже. Иначе и не было бы вовсе нужды в красных маршалах и роль их могли исполнить королевские солдаты, или какие-нибудь из всех этих языческих колдунов – хотя конечно же это было бы подобно тому чтобы тушить огонь соломой.

"Ты ведь сам ещё вчера братался с ведьмами и эльфами" – проскрипел в сознании голос аббата Вульфстана. Усилием сознания Моркар затолкал его подальше, вместе с вновь накатившей волной дурноты, вместо этого продолжив говорить

–... Я последний кто станет стыдиться своей крови и имени, однако имя это такое же оружие как и меч – эдлинг хлопнул ладонью по ножнам своего клинка, заставив тот бряцнуть – Для имени, как и для меча есть своё место, и своё время. Размахивая ими где попало нетрудно обратить на себя взгляды – да только отделаться от них потом будет стократ труднее.

"Как жаль что ты не был столь мудр раньше" – издевательски зашелестела на краю сознания очередная непрошенная мысль

Сказав всё что хотел, Моркар замолк, задумавшись о том как же в самом деле лучше будет проникнуть в город не привлекая излишнего внимания. Компания их, что ни говори, сама по себе выходила весьма приметной – благодарение Господу что хотя бы эльф очутился в другом братстве. Но даже и без эльфа – заявись они к воротам города или сойди с корабля все вместе – и у них будут все шансы броситься в глаза какому нибудь соглядатаю... и хорошо если то будет соглядатай всего лишь господина Гвертевира

  Прихотливая нить беседы, ползущей подобно упавшему в жбан с элем змею, свернула к странному, с точки зрения Эйнет, вопросу о том, под видом кого прибыть в город. Логики этого предложения девушка не понимала, хотя осторожно предполагала, что причиной тому могли быть и боль, и посвященные совсем другим проблемам мысли. К счастью, так думала не она одна – Моркар тоже выступил против предложения Вятко, хотя и основывался на иных причинах.
  Предчувствуя возможный долгий спор, девушка болезненно поморщилась, словно от зубной боли, и как наяву ощутила, как начинает сводить скулы от чужих пререкательств. Делать было нечего – в разговор следовало вмешаться и обратить внимание соратников на некоторые важные особенности. Вздохнув, овидда негромко начала говорить. Слова ее были тихими, и, чтобы их понять, приходилось напрягать слух.
  - Зачем? – вопрос сопровождался пожатием плечами. – Я – не бард и не лицедей, да и вы тоже. Флайт, не умеющий себя держать, и кел, не знающий, как прислуживать, бард, не знающий и пятидесяти сказаний, странник, не могущий описать свой родной город, воин, не знающий, как держать меч, купец без товара, филид, не знающий законов… Это вызовет куда больше вопросов, чем простая группа людей, прибывших в город с одной им ведомой целью. Даже если соглядатаи поймут, что прибывшие – не простые путники, разобратьсяч, в чьих интересах они действуют, будет немалым трудом.
  Снова вздохнув, девушка поерзала на стуле и снова скривилась от болезненных ощущений орт раны. Однако это не помешало ей продолжить:
  - Поэтому, я считаю, следует придерживаться самого тяжелого искусства – быть собой. И прибыть в город не на лодке, - ее ощутимо передернуло от красивых, но скручивающих живот воспоминаний, - а просто верхом. Просто, быть может, по другой дороге. Я сказала, - овидда прикрыла веки, - а вы услышали.

– Но и мы ведь не сведены к какой-то одной роли – отозвался Моркар – Я вот не только принц, но ещё и рыцарь, и кем бы все мы ни были, теперь мы принадлежим ещё и к Красным Маршалам, не так ли? В притворстве нужды нам и в самом деле нет, но и рассказывать всего любому кто спросит мы отнюдь не обязаны. Если это и в самом деле большой торговый город, вряд ли нас будут допрашивать на воротах – сколько через него проходит путников? Я, однако, думаю что заявляться к этим воротам всем вместе... не стоит. Наша компания довольно приметная, и все вместе мы вполне можем привлечь внимание раньше времени – много ли в этих краях столь же разнородных братств как Красные Маршалы? Может быть властям Кровавого Устья это мало о чём скажет, но ведь те кому мы противостоим могут знать обычаи своих врагов? Можно въехать в разное время или в разные ворота, можно всё таки отправить кого-то из нас вперёд, морем, разведать обстановку пока следы окончательно не стёрлись. Другие могут добраться по суше с запасными лошадьми – если потребуется спешно отступить или отправиться в погоню, лошади нам понадобятся....

Услышав вопросы и дискуссии о том, как заявиться в Абер Гваэд, статный южанин едва заметно нахмурился:

— К сожалению, почтенный Фьёльнир из Ормея, мне то неведомо. Учитывая ваши вопросы, а также вопросы ваших сотоварищей по братству, — Тибальд метнул быстрый взгляд на Вятко, — мне, вероятно, стоит детально объяснить, как работает наша гильдия. Мы — не всеведущи и не всемогущи, но мы стараемся бороться с проявлениями Сумерек по всему миру, начиная с Брейниона. О нас знают, но нам пока что не доверяют — во всяком случае так, как было бы идеально для успешности нашей общей миссии. Не стоит также забывать, что у Сумерек — и в первую очередь у основного их «деятеля», у Зодчих Туманов — есть соглядатаи и тайные агенты, скрывающиеся под личинами власть имущих, жрецов, учёных — повсюду, и потому даже в случаях, когда мы забываем об осторожности и начинаем делать открыто, как гильдия, созданная Советом Владык и служащая ему, мы часто или не получаем никакой помощи, или получаем противодействие, прикрытое дипломатическим лицемерием как «неспособность помочь» или «уж вы простите, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят; наши законы — таковы». Лишь в редких случаях мы получаем поддержку власть имущих и сведущих, и даже в таких случаях мы не можем быть уверены, что нам не предоставят заведомо сфабрикованные ложные улики или неправдивые сведения. Именно поэтому каждый раз, когда мы узнаём о чём-то, что может свидетельствовать о происках Сумерек — мы отправляем туда наших агентов, наших маршалов, чтобы они на месте, не привлекая внимания (если в том нет нужды; если она есть — не вопрос), расследовали и исследовали всё на месте, — провост-мастер указал пальцем на Абер-Гваэд на карте.

— Потому что наши информаторы высылают нам лишь сводки событий, тезисные упоминания о фактах, а не многостраничные тетради со всеми деталями и подробностями; им за это не платят. За детали и подробности мы платим маршалам: вы отправляетесь на место, проводите рекогносцировку, опрашиваете свидетелей, узнаёте местные слухи, легенды, сказания, интересуетесь особенностями местной географии (наши карты, увы, несовершенны), осматриваете места преступлений, и сами на месте решаете, что вам делать, кем представляться, как поступать… И прочая, прочая. Иначе смысла в гильдии не было бы вообще — если бы мы сразу получали детальнейшие отчёты с мест, если бы у нас были глубочайшие познания о каждом уголке нашего безграничного мира; мы бы наверняка смогли бы определить причины события и отправить на место обычных солдат для поимки преступников. Вы — агенты, а не исполнители воли, поймите это, пожалуйста, — Тибальд сделал жест руками, проведя ними от груди наружу, в сторону кадетов, раскрыв ладони наружу, словно передавая своё сердце собеседникам.

— «Агент» на Церемониальном значит «деятель». Не «исполнитель». Мы получили сигнал, выбрали братство, выдали миссию, и теперь ответы на все ваши вопросы мы ждём от вас — в вашем отчёте об успешно завершённой миссии. Всю информацию, которой располагает гильдия, я вам уже озвучил. Надеюсь, спустя ещё дюжину лет, когда такие братства, как ваше, будут успешны в своих миссиях и будут возвращаться в Багряную Цитадель с детальными отчётами — количество и качество наших знаний о Сумерках будет куда большим, нежели ныне, но пока что — вы первопроходцы и те, кто закладывает фундамент базы данных и библиотеки сведений для будущих поколений кадетов и маршалов... — последние слова Тибальда почти заглушили перезвоны колоколов на часовой башне цитадели. Услышав их, провост-мастер вскинул брови, словно вспомнил что-то, о чём почти забыл:

— На сим я вынужден откланяться — ещё несколько братств ждут своих брифингов, — с этими словами аквилеец (или элатиец?) вежливо кивнул каждому из кадетов и, взяв со стола несколько свитков, удалился из зала совещаний, оставив наших героев предоставленными самим себе…

Вятко не обиделся на нового командира, кто знает, как тут у них в больших городах принято. Это в племени посреди глухого леса ты не просто дружинник или охотник, а племянник двоюродной сестры или как-то так. А тут просто чужой. Поэтому велет просто пожал плечами - главное чтобы его побратимы услышали все, что он сказал. По поводу пути же добавил:
- Я так мыслю, что готов выдвигаться хоть конно, хоть на струге. Только вот если слова бабки Велены я запомнил правильно, разделяться нам не след. Черное Сердце действует на душу, и только те, кто постоянно вместе, смогут заметить такое колдовство. И еще думается мне, что опаснее будет если рядом не окажется нашей огневласой ведуньи. Я не знаком с волшбой друидов, но мне кажется, что без нее шансов быть отмеченным злом, - на этой фразе велет внимательно оглядел присутствующих чтобы понять, откликнутся ли в душе у кого-то из них слова, - гораздо больше. Так что, други, я готов выдвигаться

"Язычники" – в который уже раз мысленно констатировал Моркар. Похоже было что тушить огонь соломой было свойственно всем им вне зависимости от того откуда именно они были родом и каким именно идолам мазали кровью губы. Не то чтобы он подозревал лично Эйнет в дурном умысле: в конце концов девчонка она вроде бы была незлая, и он, как никак, назвал её сестрой – родных сестёр у Моркара правда не было, но видеть в Эйнет и остальных врагов и злоумышлять против них – это было слишком похоже на то что делал его кровный брат.

Тем не менее если жизнь и научила Моркара чему-то, так это тому что доверяться колдовству и стоящим за этим колдовством силам – было величайшей ошибкой которую мог допустить человек. Только непохоже было чтобы этому можно было научиться не набив собственных шишек, и едва ли эти язычники и в самом деле способны будут это осознать, покуда не обожгутся сами.

"Интересно – подумалось принцу – как наш провост-мастер уживается со своими язычниками?"

Поговорить об этом с мастером Тибальдом, определённо стоило: но похоже было на то что разговор этот откладывался до возвращения их отряда из Абер Гваэд. Сейчас стоило сосредоточиться на задании.

– Если я верно понял то о чём нам говорили на дворе – заметил Моркар – Скверна, Сумерки... в общем то зло с которым мы боремся пробирается в души уже изъеденные собственными грехами. Не думаю что колдовство в силах этому помешать...

Больно кольнула мысль о том что груз грехов на собственной его душе, уж точно долден открывать для мрака торную дорогу. Загнав её поглубже принц добавил

– А что до дороги: если нам не разделяться, то лучше будет взять лошадей. Как я уже говорил: нам может понадобиться отступить или догнать кого-нибудь... корабли для этого подходят хуже.

  На слова Моркара девушка, не смотря на видимую усталость, ответила с немалым апломбом – те, кто повзрослее, могли с легкостью понять, что она явно делится мудростью кого-то более зрелого, явно уверенная, что является одной из немногих носительниц этого самого «сакрального знания». По крайней мере, вид у нее, когда она это произносила, был в достаточной мере гордый, и она даже попыталась выпрямиться, чтобы выглядеть более авторитетно.
  - То не роли, но листья одного дерева – и ствол, и корни у них едины. И тот, кто имеет глаза, да увидит, что эти листья похожи друг на друга. Дочь, овидда, знакомая, ученица: их зряд по-разному, но сущность их одна. Ну а быть и казаться, видеть и ощущаться – это разные вещи. Быть собой и говорить, кто ты – разные вещи. Я согласна, что не стоит открывать врата души пред всеми и вся, ибо не все это поймут, и не все оценят. Каждый имеет право на свою тайну, как каждое древо имеет право на тень у корней.
  Склонив голову, девушка показала, что высказалась, но по пробежавшей улыбке, пускай слабой и болезненной, было видно, как она горда тем, что к слову пришлись чьи-то слова.

  Дальнейшие слова проворст-мастера девушка снова пропустила мимо ушей почти полностью, как привыкла в нементоне касаться лишь краем уха речей тех друидов, что укутывали знание в шкуры из ста слов там, где могли обходиться десятком. Все сводилось к тому, что служба в Маршалах должна быть тихой, не привлекающей внимание, и не рассчитывающей на всестороннюю поддержку и понимание власть имущих. И – это уже было логично – все подробности можно было узнать только на месте, а уж источники этих подробностей фигурировали в том свитке, что был передан отряду. Все просто и понятно, и не вызывает вопросов.
  Не без труда поднявшись, когда проворст уходил, девушка попрощалась с ним легким полупоклоном, после чего устало плюхнулась на свое место. Прикрывшись ладонью, она подавила зевок – последствия тяжелой ночи – и, подперев голову рукой, выслушала мнения соратников. Общее дурное самочувствие овидды не располагало к долгим беседам, так что она предпочла подвести под сказанным жирную черту:
  - Ежели все готовы двигаться верхами и одним отрядом, то так тому и быть. Не будем медлить тогда, а «идти в налет сразу, как закончится эль», как говаривал мой старший брат. Что же до спасения от Скверны, - посмотрела она на велета, - то Моркар прав – я не тот человек, чье присутствие защитит. Во-первых, я не друид, а овидда, причем не самая лучшая, во-вторых, нет лучшей защиты от скверны, чем ты сам и та поросль, что тебя окружает. Если кругом трава дурная, то в ней обязательно заведется вредитель, а ежели все добрая, то и вреда будет меньше.
  Безразлично пожав плечами, Эйнет позволила речи замкнуться в кольцо:
  - Выдвигаемся тогда, раз все сказано? Через пол-колокола у конюшни?

Слова проворста, хоть и не несли прямых ответов, пришлись Фьёльниру по душе, и по лицу старого морского волка, привыкшего решать вопросы своим собственным разумением, расползалась довольная улыбка.
— Всё сами, всё сами, — промурлыкал он тихо.
В споры товарищей он до поры не встревал, обдумывая своё. Кивнув уходящему мастеру, Беспокойный, кряхтя, поднялся из кресла.
— Врата твоей души, дочка, супостатам без надобности, — добавил он, заглянув в глаза овиды, и взгляд этот был полон такой отеческой доброты, которую трудно представить, говоря о матёром морском налётчике. — А вот на врата бёдер могут позариться, так что разделяться нам и правда не стоит.

Сделав пару шагов по комнате и убрав свиток Тибальда за пазуху, Фьёльнир обвёл взглядом Братство.
— Вот что мы сделаем, ребятки, — начал он, и холодок пробежал по спине, словно воспоминание о чём-то далёком всплыло в памяти. — Возьмём лошадей на конюшне и отправимся, но только без лишней спешки. И до первого постоялого двора, в котором нам случится остановиться, придумаем хорошую сказку о том, кто мы и куда путь держим. Ибо непросто будет расспрашивать встречных о свежих сплетнях, не говоря ничего взамен. И тогда, милостью богов, стоя у ворот Абер-Гваэда, мы будем знать куда больше о том, что нас ждёт в городе.

ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР «СЛЕПАЯ СОВА»
ОКРЕСТНОСТИ АБЕР-ГВАЭДА [Гвинедд, Брейнион]

День Ветров, 6-й день месяца Ривион
1368 г. Р. И.

Получив у интенданта Багряной Цитадели лошадей, провиант и финансы на задание, Братство Шиповника выдвинулось в путь. Колокольня на городской ратуше прозвонила третий колокол; если наши герои хотели достичь Абер-Гваэд максимально быстро и прибыть в город не среди ночи, им стоило поторопиться. Друиды из ордена эстидов — «слушающих» — услышали в ветрах, что ближайшие много дней должна держаться хорошая погода, а значит — организованная группа всадников способна будет преодолевать до сорока земных миль по хорошим дорогам, и даже младенец в Гвинедде знал, что дороги, соединявшие все крупные города королевства, всегда поддерживались в прекрасном состоянии, ибо тем самым гарантировали минимальную затрату времени на путешествия. Гвинедд был самым большим по территории государством Брейниона, и самым нестабильным по погоде из-за расположения на северо-западной оконечности материка, потому скорость-расстояния тут всегда были болезненным вопросом, когда речь заходила о путешествиях по суше (хотя, справедливости ради стоит заметить — да и по морю тоже).

Делая регулярные привалы, чтобы дать возможность отдохнуть и лошадям, и собственным пятым точкам, кадеты медленно, но уверенно двигались на юго-запад. Дорога вихляла и извивалась, будто червь, выползший на поверхность земли во время ливня, но всё время держалась морского побережья, потому ни солёный запах моря и водорослей, ни пронзительные крики чаек, ни шелест волн, ударявшихся о каменистый берег, не покидали братство на протяжению всех трёх суток пути. Вечнолесье почти всё время маячило тёмной стеной на горизонте по левую руку, всегда на дальнем расстоянии, и, несмотря на пёстрые осенние цвета, в которые оно оделось, тьма меж древесных стволов кого-то манила куда больше яркой красоты осеннего леса, а кого-то — пугала своей зловещей неизвестностью.

В конце первого дня кадеты заночевали на постоялом дворе «Свинья Мак Дато», располагавшемся посреди деревеньки с забавным названием Пятаки — как оказалось, оно не имело никакого отношения к мелким монетам; местные жители были одними из самых успешных и уважаемых разводчиков свиней, и буквально вся деревня купалась в золоте благодаря продаже мяса, сала и свиной кожи, которая ценилась за прочность и дешевизну. Эйнет, довольная возможностью поговорить с собратом на родном языке — хозяином постоялого двора был пожилой гойдел с острова Аранн — ещё больше воодушевилась, когда её соратники по братству поинтересовались названием гостиницы; дева-сказительница рассказала им невероятную историю о том, кто такой был Мак Дато в Скелтанне, и почему его свинья удостоилась особого памятования среди гойделов.

В конце второго дня пути наши герои бросили символический якорь на постоялом дворе «Слепая Сова», который был основан на пересечении множества дорог, включая ту, что вела из Горт-Гелина в Абер-Гваэд. Обширный и добротно выстроенный, он выглядел как островок безопасности и уюта для путников, что следовали вдоль Западного берега по суше, а также напоминал собой маленькую деревню — внутри него было буквально всё, что только могло понадобиться путникам: кузница, конюшня, несколько торговых лавок (включая лавки оружейника и бронника, а также булочная и лавка мясника), аптека и дом лекаря, невысокая — всего в три этажа высотой в два с половиной нейда каждый — башня лицензированного чародея, и даже портняжная мастерская, что в такой глуши, посреди «нигде», выглядело как незаслуженная роскошь; чародеи — чародеями, они в любом случае крайне редко делились своими познаниями или своим товаром, но вот достойного портного найти сложно было даже в крупных городах, не говоря уже о «посреди нигде». Но несмотря на кажущееся удалённым от центров цивилизации расположение, именно тут, как надеялось братство Шиповника, они смогут насобирать сплетен и сведений о Абер-Гваэде прежде, чем пересекут его Торговые Врата с севера — как-никак, это единственный постоялый двор в суточной досягаемости до Кровавого Устья, и это — торговый и путевой узел для всех, кто направляется в Абер-Гваэд или из него.

Надеясь найти внутри таверны постоялого двора тепло, сытный ужин, уют, отдохновение от долгого пути и возможность пообщаться как с местными, так и пришлыми, чтобы подготовить себя к первому в жизни каждого из кадетов визита в Кровавое Устье, наши герои вошли внутрь… И сразу же опешили от того, что увидели.

Просторное помещение таверны было залито золотистым светом свечей, которое делало теплее и ярче оранжевое пламя камина, в котором на длинном металлическом вертеле зажаривались нанизанные на него куропатки. Пахло можжевельником, жаренным мясом, вересковым элем и соломой, которой был щедро притрушен пол «Слепой Совы»; тут было тепло, ароматно, уютно и… небезопасно.

Недалеко от камина стояла пара: девушка и парень, спина к спине, явно оборонявшиеся от чего-то — или, скорее, кого-то — в этой таверне. Молодая девушка, с виду — альбийка, учитывая цветастую вышивку её незатейливого в остальном платья, волосы цвета расплавленного золота и облачно-серые глаза, а также тускло блестевшую триаду на её груди — символ почитательницы Единого Господа Бога. Молодой парень — однозначно гойдел, что выдавали тёмно-медные коротко стриженные волосы и изумрудного оттенка глаза, а также татуировка синей краской на шее слева, там, где шея переходит в горло, татуировка, изображавшая его имя — «Леам» — буквами огама. Гойдел держал обоими руками длинный меч, который выставил вперёд, словно обороняясь от опасности, а альбийка вооружилась кочергой — тяжёлым и длинным металлическим прутом, заканчивавшимся изогнутым заострённым крюком. Пара молодых людей медленно обращались по кругу, с ненавистью уставившись на окружающих людей — судя по всему, завсегдатаев сего заведения, которые также вооружились кто ножом, кто кинжалом, кто дубинкой, а кто и коротким мечом; бросаемые в сторону альбийки и гойдела взгляды большинства тут были явно недружелюбны.

Столица оставалась позади, вместе со всеми своими рынками и гостиницами, язычниками и истинно верующими, Янтарным Замком и цитаделью Красных Маршалов. Кому было ведомо: суждено ли их братству вернуться в Горт-Гелин с победой, суждено ли каждому из них стать на шаг ближе к желаемому полю на шахматной доске этого огромного мира или же земному пути их должно было оборваться под ударами ножа из темноты, или недобрых чар тех против кого они все теперь вели битву.

Размышляя об этом на привалах, Моркар непроизвольно касался шеи: и скрытого под неизменным теперь шарфом следа руки проклятой ведьмы, бросал хмурые взгляды на братьев - и сестру по оружию, и спрашивал себя: готов ли он лицезреть смерти и этих людей, доверявших ему достаточно чтобы легко поворачиваться к нему – иноверцу и чужаку – спиной. Они ведь не были дурными людьми – эти язычники. Даже колдунья, играющаяся с недобрыми силами, не казалась похожей на Аридею – а Моркар ведь приглядывался, он ждал и боялся увидеть в Эйнет что-то знакомое. Он видел как радовалась эта девчонка, рассказывая им – весьма дикую и варварскую, следовало заметить – историю в "Свинье", и напрягая всю свою память, извлекая из неё то чего вспоминать вовсе не хотелось, понимал: он ни разу не видел чтобы вот так, без притворства, радовалась проклятая фтессийка.

Всякий раз когда его посещали эти мысли, Моркар вспоминал лица тех немногих своих настоящих друзей, рыцарей и простых солдат которые верили ему и остались с ним до самого конца. Сколько из них уцелело на Ламберском ручье? Сколько из них не были казнены по приказу Кевлина? Моркар не знал, и вспоминать этих людей было больно, как больно было вспоминать и эттирских наёмников сложивших головы в той же схватке: варвары и язычники, они были вернее данному слову чем многие из тех кто усердно взывал к Господу на молебне в честь грядущей победы в катерикском соборе. Моркар почти не знал этих людей, но глядя на едущего рядом Фьёльнира всякий раз вспоминал о них.

"Господь – тихо взывал Моркар к небесам ночью, вцепившись в новую свою триаду, тускло поблёскивавшую в свете свечей золотом, – Я дурной твой слуга, но не оставь меня, направь на пути, разожги в сердце моём пламя твоё и не дай убояться сумерек"

Дорога несла отряд на запад, петляя и вихляя между холмов и рощиц, копыта лошадей выбивали из неё мелкие камешки, и в эти моменты Моркар вновь чувствовал себя юным рыцарем впервые покинувшим стены родного замка: альбионский обычай предписывал всякому дворянину проводить первый год-или два своего рыцарства в странствии, и королевские сыновья исключением тут не были. Если бы не маячила теперь за левым его плечом тень пугающего эльфийского леса, если бы ещё не тяготили его дурные мысли.

Вечер вновь вступал в свои права, когда отряд въехал на двор Слепой Совы – еще одного постоялого двора, историю названия которого Моркар, пожалуй, предпочёл бы не узнавать. Ловким, явно оттачиваемым на протяжении жизни, движением спрыгнув с лошади и вручив поводья подбежавшему конюшонку, принц обернулся в сторону спутников.

– Госпожа Эйнет, вам помочь? – слегка усмехнувшись в бороду, учтиво окликнул соратницу принц, Колдуньей и язычницей она была или нет, был он в изгнании или нет, но Моркар в конце концов все ещё оставался альбионским рыцарем, и забывать о хороших манерах и воспитании не собирался.

×××

В светлый и манящий запахами еды зал Моркар вошёл первым и первым же увидел парочку окружённую неприветливыми на вид местными. На мгновение опешив, принц быстро взял себя в руки и бросив короткий взгляд на свой отряд, решительно двинулся внутрь. Вообще-то руки у Моркара чесались схватиться за меч и без лишних слов укоротить несколько хамов на их бестолковые головы – совершенно естественное желание, если учесть что озверевшая пьянь явно собиралась кучей накинуться на женщину, к тому же его землячку и сестру по вере. У женщины уже был защитник, но все же силы были явно неравны и Моркар отлично понимал: завяжется драка – сомнут.

Тем не менее, оставаться в стороне ему: наследнику крови Эделя, не позволили бы ни его гордость, ни принципы, и времени для того чтобы пытаться убедить товарищей в необходимости заступиться за даму у него не было совершенно. Оставалось надеяться на то что они придумают как разрешить ситуацию без лишней крови

В несколько шагов перейдя зал, Моркар распихивая толпу в стороны ворвался в круг, стиснув рукоять собственного меча и с тихим лязгом вынимая тот из ножен. Отполированная сталь блестнула в свете пламени

– Я думаю вы не откажесь от лишнего меча, госпожа – коротко обратился он на эдельтонге к землячке, одновременно с тем поворачиваясь к ней и гойделу спиной, с намерением встать в кольцо вместе с ними.

– Я, сэр Моркар из Альбиона – выкрикнул он в зал переходя на эмпорики, выставив клинок в сторону толпы – И клянусь именем Эделя, прежде чем вы, хамьё, коснётесь этих людей, некоторые из вас умрут, а другим придётся обходиться без рук и пальцев!

На самом деле принц не был уверен в том что если толпа накинется он действительно успеет зарубить хотя бы парочку человек: слишком велико было численное превосходство, но если уж эта пьянь опасалась соваться к женщине и бездоспешному гойделу, он надеялся что вооружённого рыцаря они испугаются ещё сильнее, или по крайней мере на то что его соратники придумают иной выход.

Получив деньги на путешествие, Вятко потратил оставшееся время на основательную подготовку к путешествию: купил себе вместо широких льняных штанов, которые обычно носил с короткими кожаными черевиками, две пары брэ и шоссов по местной моде, так как в прошлый раз когда непривычный к коню велет провел полдня в седле по жаркой погоде в своей обычной одежде, внезапно выяснил, что черевики натирают бока лошади, а вот складки широких штанов - бедра наездника да так, что потом можно несколько дней проваляться в постели, избавляясь от кровавых мозолей только с помощью мазей доброй знахарки, на которые придется потратить все заработанные за поход деньги. Так что после молодой воин таких ошибок уже не совершал, и одевался согласно поставленной задаче. Тем более что облегающие ноги сапоги из доброй свиной кожи, подобающие всаднику, он привез с собой. Помимо этого закупил себе каленых стрел у мастера, копье-рогатину, пригодную как на зверя так и на человека коли лихо не обойдет стороной да по хозяйству всякого: шерстяное одеяло (раз уж выдали деньги, а то сколько можно спать укрываясь плащом), добрых ниток на силки для охоты (кто знает, придется ли долго идти по лесу, никогда зарекаться от неожиданностей не приходится), пеньковую веревку да заплечный мешок взамен прохудившегося. И не удержался - взял у скорняка еще расшитый цветными нитями кожаный бурдюк, очень уж тот ему приглянулся. Котелок, нож да остальные походные вещи давно уж были у привыкшего к путешествиям сына велетов. Сложив все в новый мешок и подготовившись, приторочил мешок и копье к седлу выданного коня.

Королевский конюший как читал в сердце веселого парня, и коня выдал ему под стать - незлобного, но озорного нравом серого жеребца в яблоках по кличке Вьюнок. Конь хоть и не норовил никого лягнуть или укусить, но особо доброй славой не пользовался, так как порой вел себя странно - то мог напугать конюшего, незаметно высунув сзади морду когда человек не ожидает, то вытянувшись над воротцами своего стойла, схватить зубами шапку проходящего. И конюшие клялись, что замечали смешинку в карих глазах шальной животины, которая как-будто насмехалась над ними. Вятко же на подобную выходку только сам рассмеялся, чем судя по всему, заслужил уважение своего скакуна, так как тот больше не выкидывал с ним штуки во время пути и благосклонно позволял себя вычесать и вымыть если нужно, ну и морковку, несколько пучков которой Горностай набрал несколько пучков специально для коня, принимал с удовольствием, каждый раз тыкаясь мордой в ладони, и потом громко ей хрустел.

Долгая дорога вдоль берега моря не приносила проблем, и провианта было вдоволь, так что охотник только поглядывал с тоской на зеленую стену Вечного Леса, которая была ему куда интереснее этой вечно шумной воды, нагонявшей лишь пронзительный ветра и тоску своим холодным бесчувственным шумом, которому не было дела ни до веселого велета, ни до его спутников. А лес был всегда живым, любой лес. Он всегда добр к знающему, даст сухостоя на обогрев, грибов или ягод на пропитание, а если будет добр, то и дичь на мясо. Но только брать надо не больше необходимого, иначе сильный лес заведет в глушь и погубит, заманит песнями кикиморы да неровными путаными тропками лешего, выгонит на излишне шумного или жадного Хозяина Меда или стаю серых волков. А слабый лес просто погибнет и перестанет давать свои дары, истощится как вода в прохудившемся бурдюке. Конечно, все эти мысли он держал при себе из уважения к старшему побратиму, порой рассказывавшему про серые морские просторы и ходкие корабли в короткие часы передышки между тренировками. Незачем обижать своих, свои они спину прикрывают да руку подают в беде. А разные мнения, невовремя высказанные вслух, могут лишь проложить трещину в братстве, которая в свое время может его расколоть как бронзовое блюдо, в котором бездарный кузнец оставил еле заметную рытвину.

Так и ехал охотник, поглядывая то на серое неуютное море, то на манящую стену леса да порой выдавая прибаутки и немудреные песенки на своей свирельке когда совсем уж становилось скучно. Только после первого ночлега порой обдумывал рассказ огненноволосой девы да задавал вопросы, ведь слишком много она говорила порой непонятных слов, которые не знакомому глубоко с культурами местных народов велету были непонятны.

Постоялый двор «Слепая Сова» порадовал своим основательным хозяйством. Казалось бы, идеальное место для сбора слухов да глядишь и скоморошьего представления, которые иногда мог разыграть в лицах молодой весельчак. Он спокойно расседлал коня, оставив рогатину и лук в положенном месте, и вместе со всеми вошел внутрь, надеясь поесть и отдохнуть от долгой дороги. Правда, обстановка внутри к отдыху не располагала. Поставив рядом к стене лук и рогатину, от которых в толчее зала было бы мало толку, Горностай остался с легким топориком и длинным ножом на поясе, который он чуть передвинул чтобы можно было его быстро вынуть и метнуть, встал так, чтобы закрыть Эйнет. Тем более что горячая голова-альбиец уже зашагал от них и решил вступить в драку на стороне своей судя по всему, соотечественницы. Вятко покачал головой. Трое против всех - это плохой расклад, как бы не были умелы воины. И своим поступком воин мало что ослабил защиту их отряда, так еще и встрял в местную свару, которой они легко могли избежать, выскользнув обратно в ночь и оставшись спать, например, на конюшне. Ведь их воевода явно указал, что они разведчики, а не стражники. А разведчик как и охотник хорош тогда, когда он не на виду. Но делать было нечего, раз уж побратим втянул их в ненужную драку, оставалось только присоединиться или уговорить ее не начинать. Бросить своего, а для него теперь все сослуживцы были своими, было выше сил сына Любомира, такое он бы сам себе не простил в первую очередь. Так может быть, попробовать избежать боя пока можно?

- Мир вам, добрые люди, - громко обратился к присутствующим Горностай, показывая в руках свирельку и готовый как сыграть на ней одну из своих незамысловатых мелодий, так и мгновенно убрать в кошель, - что тут у вас случилось в сем добром доме, что вы готовы биться друг с другом до смерти? Просим рассказать заезжим, что стряслось под этими сводами. Да может, лучше разойтись миром, а вместо боя послушать песни скоморошьи да веселые прибаутки, что разгоняют мрак с души и помогают доброму меду и пиву лучше доходить до животов да не стекать по усам, попадая прямо в рот?

Горностай улыбался, но внимательно смотрел, кто же ему ответит, ведь именно заводила скорее всего подаст голос, а такого и надо будет уговаривать, остальные пойдут за ним как табун за вожаком. Или именно в него должен полететь широкий нож велета если договориться не удастся. Оставшись без вожака, и волчья стая отступить может. А может и обозлиться пуще прежнего, тут как повезет.

  Когда Братство договорилось, пускай и в общих чертах, кто что будет делать, возникла другая проблема. Ну как – «проблема», для кого-то, может, это и была совершенно ординарная задача, а вот Эйнет специалистом в конских статях ни разу не была. Да и всадник из нее был аховый – дворяне Скелтанна все больше предпочитали передвигаться по старинке на колесницах, чем седлать коней. А уж королевской дочке и вовсе было невместно скакать в седле, как какой-то пастушке. Пару раз она, конечно, пробовала, но на этом ее опыт передвижения верхами и исчерпывался. Нементон, к слову, тоже не располагал к тому, чтобы учащиеся передвигались иначе, чем на своих двоих, так что к своим годам девушка оставалась уверенным пешеходом.
  Пройдясь мимо стоел и посмотрев на лошадиные морды, девушка уверилась, что самостоятельно выбрать подходящего скакуна не сможет, и посему предпочла прибегнуть к помощи профессионала, насев на мрачно наблюдающего за визитерами конюха. Требования, предъявляемые Эйнет к коню, были самыми простыми – чтобы был спокойный, смирный, не доставляющий проблем неумелому наезднику, но при этом не столь медлительный, чтобы остальной отряд был вынужден подстраиваться под ее темп.
  В итоге овидде досталась каурая восьмилетка Росинка – флегматичная кобылка, слабо выдерживающая галоп, зато выносливо держащаяся на рысях. Широкая спина лошади позволяла держаться на ней, как в колыбели: плавна, спокойная качка была по силам даже неопытному всаднику. В качестве заводного был определен невысокий мохнатый Первенец – стати у него, как и у большинства северных пород, были не самые представительные, зато он мог в одиночку тащить груженный воз, не уставая. А уж невеликого скарба новой хозяйки он и вовсе не ощущал.

  Поглядев на страдания юной кадет-маршала, конюх плюнул на все и помог ей заседлаться и собрать переметные сумы, но проблему это не решило. Решать ее пришлось уже Братству на первом же привале, когда выяснилось, что Эйнет знает о конях только то, что они любят яблоки и морковку. Под наставничеством соратников деве пришлось учиться и чистить лошадей, и правильно их расседлывать, и узнавать нюансы кормления и поения. Выходило у нее это не слишком хорошо, словно ученица друидов была избалованной белоручкой, раньше ничем тяжелым себя не утруждавшей – хотя лук за спиной и кларшах у переметной сумы свидетельствовали, что некоторые занятия девушке все же знакомы.
  Когда же зашла речь о том, кто что может делать на стоянке, Эйнет призналась, что верх ее умений – собрать ягоды и, поймав дичь, разделать ее и пожарить мясо: лагерь ставить она не умела, дневальным не была. Да и в принципе, по словам овидды, большую часть обучения она предпочитала охотиться в одиночестве, готовить только на себя, а от ночи да непогоды укрываться в возведенных на скорую руку шалашах, закутываясь поплотнее в плащ. В общем, полноценную походную жизнь ей тоже еще предстояло узнать.

  К вечеру гойделка была уже измотанной, и, при прибытии в «Свинью Мак Дато», была готова сразу ринуться в комфорт четырех стен, забыв о том, что лошадей, вообще-то, надо готовить к постою. К ее чести, после напоминания девушка, стиснув зубы, неумело начала ухаживать за конями, с тоской вслушиваясь в трактирный шум. Зато после, выпив вина и закусив обжигающим дымящимся рагу, разомлевшая и довольная девушка поделилась со спутниками легендой, заодно посетовав, что недавний пир, на котором они все присутствовали, столь разительно отличался от легендарного. На встречные вопросы она пояснила, что на Скелтанне до сих пор считается правильным делать праздничное застолье ярким и шумным, и традиция «доли героя» никуда не ушла – разве что за нее реже стали сражаться прям на пиру. Хотя и такое случалось, конечно – даже на ее памяти.
  Пообщавшись с командой, Эйнет отошла к хозяину постоялого двора что-то уточнить, да так и осталась рядом с ним, зацепившись языками и вспоминая родину – подошедшие поближе могли услышать, что гойделы то вспоминали какие-то Пять Дорог, то спорили о том, кто больше благоволит жителям: Белая или Черная корова, то поминали каких-то соплеменников, толи мифологических, толи реальных, толи современных. За разговорами время летело незаметно, и овидда была готова досидеть так до самого утра, но Бран, ее собеседник, толи был не столь стоек, толи понимал, как девушке будет тяжело ночью – в общем, около второго послеполуночного колокола Эйнет все же загнали спать.

  …Привалы второго дня пути Эйнет провела, изучая свиток Тибальда и что-то прикидывая. Губы овидды беззвучно шевелились, пасы рукой толи свидетельствовали о колдовстве, толи о немом диалоге. От всех вопросов Эйнет отмахивалась, отвечая «потом», и только ближе к вечеру неожиданно начала:
  - Что я думаю, теили. Из списка четверо умерли от явного насилия, двое – возможно, от насилия. Еще одна покончила с собой, зато две «естественные» смерти связаны с приемом пищи: ягоды, орехи, грибы. При этом еще одна насильно умершая – Риан, также пахла мхом и грибами. По остальным неизвестно, были ли у них подобные трапезы, или нет. Как мне кажется, это может иметь некий смысл: я бы предложила пообщаться со стражей, работающей с этими трупами, и попробовала от них, или через них, узнать о последнем дне или последнем приеме пищи умерших.
  Вообще, нам надо будет посетить ближайший лес и, если есть, болото. Там я попробую пообщаться с деревьями – может, они что-то знают. А вот ответа от грибов не обещаю, - овидда пожала плечами, - грибы часто лгут. А многие кусты просто-напросто глупы, и из их ответа вряд ли удастся вытащить что-то ценное. Таковы мои соображения – на вопрос, почему минимум у половины смерть насильственная, я не знаю, но это, возможно, тоже что-то, да означает.
  В любом случае, предлагаю решать эти проблемы, как приедем в город и как пообщаемся с головой, будь это Йанто ап Глойу, Гвертевир ап Кадно, или кто-либо еще, тогда и решим, какие возможности нам по плечу.

  …И снова, подъезжая к следующему месту отдыха, гойделка была усталой и, как следствие, недовольной. Ей хотелось поесть, полноценно поспать, искупаться, наконец – в священной роще она практически каждый вечер заканчивала купанием в быстротечном звенящем ручье. И поначалу, казалось, все шло как по маслу – лошадьми была готова заняться прислуга, а доносившиеся из общей залы запахи так и манили. С благодарностью приняв помощь Моркара, дева спешилась и вместе со всеми проследовала внутрь таверны. И вот тут-то удача повернулась хвостом.
  В целом, разборки между неизвестными местными и столь же неизвестными чужаками не слишком сильно беспокоили Эйнет – обратное нарушало бы установленный мирозданием баланс. Однако инициаторы этого безобразия по умыслу ли, по скудоумию ли нарушили несколько стародавних неписанных правил. Скелтаннских, естественно – но Эйнет, не сильно раздумывая, распространяла дедовские заветы и на кимров, как на дальних родичей. К тому же за неизвестных мигом вступились Моркар, излишне откровенно положивший ладонь на яблоко клинка, и Вятко, предложивший вместо драки побалагурить.

  - Дураки, - ворчливо бросила гойделка, - явно адресуя такое мнение и своим, и чужим, - как есть дураки.
  Отодвинув велета, девушка вышла вперед, возвысив голос, наполнившийся теми уверенными интонациями, каковые обычно отличают речь друидов:
  - А меня беспокоит, что здесь забыли о Гармонии, законы дедовы попирая. Скажите, - обратилась она к ближайшему завсегдатаю и одновременно ко всем присутствующим, - скажите передо мной и перед Природой-Матерью, кто дал вам право проливать кровь в Заезжем Доме, проливать кровь там, где льется хмель? Кто на заветы отцовы наплевал, мудрость ясеня отринул, готовясь к драке здесь, а не вышел с обидчиком через ближние к морю двери, чтобы решить свой спор за пределами четырех столбов? Кто на правду дедову глаза закрыл, чертополохом сердца обвив, и решил, что Баланс и Гармония не для них? Кто дубиной да ножом желает в свой дом впустить диссонанс, презрев Равновесие Мироздания.
  Сделав еще шаг вперед, Эйнет строго вопросила:
  - Ну, кто объяснит мне, деве нементона густых рощ, рябины пламенной деве, что здесь творится? Цветок моего слуха открыт для пчелы ваших слов, но терпение орешника не беспредельно.

Готовясь к отъезду, Фьёльнир собрал нехитрые припасы: копчёный окорок, каравай свежего хлеба, бурдюк сладкого вина да ещё пару с водой, ибо, хотя ночевать братство рассчитывало в трактирах, коротать дневные привалы, закусывая одним лишь осенним воздухом, скитальцу не хотелось. Полученные у Тибальда эвремы тут оказались как нельзя кстати, и хотя все путевые векселя и ллáусгрив Фьёльнир незамедлительно упрятал за пазуху, безапеляционно заявив, что рассчётами в пути займётся сам, монетами каждый кадет был волен распоряжаться по своему усмотрению. Заложив в пути до конюшни изрядный крюк через городской рынок, эттир бурчал что-то достаточно одобрительное себе под нос, глядя, как основательно готовился в дорогу отправивишийся вместе с ним Вятко.

На выданный аванс в местной лавке были выкуплены добротные дорожные сапоги, давно уже присмотренный плотный шерстяной плащ мшисто-зелёного цвета с меховой оторочкой и глубоким капюшоном, изящно расшитым традиционными кимрскими узорами, а к нему - массивная бронзовая фибула с застёжкой в виде молота. Поразмыслив, Харальдсон прикупил и твёрдую, из толстой бычьей кожи, поясную сумку из тех, что были в ходу у вестовых, мытарей и странствующих летописцев. Что ни говори, бумаги в такой хранить было куда сподручнее. Обновки заметно преобразили облик северянина, да и сам он, довольный своим внешним видом, вступил под своды конюшни с гордо поднятой головой и широко расправленными плечами. Под стать седоку нашёлся и конь — гнедой, приземистый жеребец старой альбионской породы по кличке Бурый с мощной широкой грудью и не менее внушительным крупом.

Путь на юго-запад оказался приятен и не слишком тяжёл — милостью богов установилась хорошая погода, и на добросовестно поддерживаемую в должном порядке дорогу, петлявшую вдоль побережья, то и дело долетал солёный бриз, приносивший с собой крики чаек и запах моря. В такие мгновенья Фьёльнир обращал лицо к ветру и шумно вдыхал, наслаждаясь близостью родной ему стихии. Привалы были полны историй о быстроходных кораблях и дальних походах, и лишь тихая грусть в морщинестых уголках подвыцветших глаз напоминала о той тоске, с которой связаны эти воспоминания северянина. Первый день их похода завершился в уютной гойделской таверне, и, засыпая, Харальдсон ощущал что-то похожее на робкое счастье. И пусть он был в седле, а не у руля своего корабля, а их братству далеко было и числом, и сноровкой до отчаяных рубак, что отправлялись с Беспокойным в самые смелые его походы, это было неплохое начало. Из искры ещё разгорится пламя, и старый морской волк не сомневался, что ещё почует вкус крови на клыках прежде чем войдёт, овеяный славой, в чертоги Всеотца.

Второй день привёл путников не просто к постоялому двору, но к целой усадьбе, готовой предложить проходящим через неё путникам не только ночлег, но и самые разные услуги, которые и не во всяком городе сыщешь. Но это, разумеется, днём, а теперь же их путь лежал лишь в трактир, где, если повезёт, гости ещё не доели жаркое, и открыта свежая бочка эля. Задержавшись на конюшне, чтобы дать указания (и медную монетку), парнишке, что принимал лошадей, Харальдсон последним переступил порог таверны, пропустив и благородный порыв Моркара, и попытку Вятко сгладить углы, и большую часть возвышенной речи овиды. Недоумевающий взгляд скользнул по лицу Эйнет, окинул разношёрстную толпу и остановился на странного вида парочке, к которой уже присоединился их благородный альбионский рыцарь. Рука твёрдым движением откинула полу плаща и легла на богато урашенную рукоять меча.
— Какого хрена тут происходит? — Беспокойный резюмировал речь девы неменота более понятным для черни языком. — Неужто за последний бочонок эля драться придётся?

ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР «СЛЕПАЯ СОВА»
ОКРЕСТНОСТИ АБЕР-ГВАЭДА [Гвинедд, Брейнион]

День Ветров, 6-й день месяца Ривион
1368 г. Р. И.

В ответ на слова Моркара златоволосая дева прищурилась, окинула воителя внимательным взором, после чего её глаза расширились, словно от узнавания. Моркар также смутно ощущал, что он не впервые видит эту землячку. Её одежда, драгоценные камни в серьгах и на перстнях, а также манера держаться и взгляд определённо выдавали в ней идес* — даму благородного происхождения. Кто знает, возможно, в прошлой жизни там, по восточную сторону Серебристых гор, они уже встречали друг друга на каком-то балу или приёме, или же на Зимнем дворе* в Камелоте… Вежливо кивнув принцу, незнакомка ничего не сказала, лишь сделала полшага в сторону, давая место Моркару в новосозданном треугольнике.

Увидев, что теперь потенциальным обидчикам, вооружённым ножами да рогатинами, будут противостоять уже двое мечников — явно опытных, судя по стойкам и манере держать мечи, ропот толпы начал постепенно сменяться с озлобленного на испуганный. Пламенная речь огненноволосой девы, чья речь явно указывала на то, что гойделка принадлежала к ордену друидов, стала катализатором того, что люди начали пятиться назад, многие спрятали свои ножи и кинжалы, а те, кто вооружился было подручным инструментом — и вовсе побросали кто что держал и отправились восвояси. Суровый эттир с мечом в ножнах стал последней каплей: чернь осознала, что против троих воинов и явно агрессивно настроенной девы им точно не выстоять. Бросая раздражённые взгляды на Эйнет, словно это она привела с собой тех, из-за которых им не получить эту парочку, остатки вооружённых ножами начали затравленно переглядываться и продолжили потихоньку пятиться.

— ПШЛИ ВОН, ПСЫ! — за спинами Вятко, Фьёльнира и Эйнет раздался резкий окрик, услышав который некоторые в остатках вооружённой толпы испуганно пискнули, уронили своё оружие и побежали что есть мочи к двери. Другие — хмуро кивнули и спрятали свои ножи; таким образом толпа рассеялась полностью.

В дверях стоял высокий стройный мужчина, чьи седые волосы и глубокие морщины, перемежаемые с давними шрамами, выдавали в нём человека, чьё солнце жизни уже давно миновало зенит и ныне находится на полпути к закатному горизонту. Несмотря на возраст, у него была отменная выправка, а пронзительный взгляд ясных, словно небо, глаз был вовсе не угасшим, как бывает это у стариков, хотя и производил странное впечатление, заставляющее испытывать непонятную тревогу: седовласый смотрел практически не мигая.

— Я приношу извинения за моих односельчан, — мужчина сделал несколько шагов в почти опустевшем трапезном зале постоялого двора и поднял узловатые, но всё ещё мощные руки вверх, показывая отсутствие дурных намерений. — Я — Роганн, хозяин «Слепой Совы», и я не думал, что эти идиоты решатся на такую подлость за моей спиной. Меня не было всего несколько минут, и поглядите, что произошло… Они, очевидно, прельстились слухами о том, что друиды из близлежащей Рощи, чьё имя — Ахлéсва, разыскивают деорада*, обвиняемого в ужасных преступлениях против Вечного Леса, а также объявлениями, которые развесили люди альбионского посла о вознаграждении за беглую дворянку. Согласитесь, гойдельский друид и альбийская идес, вошедшие под кров сего двора — весьма странное сочетание и ещё более странное совпадение…

— Я объяснил тебе, Роганн, что лишь недавно прибыл со Скелтанна и не имею никакого отношения к вашим местным друидам! — Раздражённо бросил медноволосый парень, который наконец полностью успокоился и вернул свой меч в ножны (Эйнет, заметившая не только его друидическую татуировку с именем «Леам», также разглядела теснение на плотной коже его ножен, заполненное серебром: оно изображало окружённую традиционным узловатым узором в виде двух воронов, один — глядит вверх, другой — вниз; клеймо дома Скайле Брайн*).

— И я тебе поверил, и всё ещё верю, Леам из Муйртемни! — Роганн тепло усмехнулся и немного склонил голову, словно сова. — На своём веку я повидал многое и многих, и потому чаще всего способен распознать ложь, или сердце, исполненное дурных намерений, или взор, за которым таятся чёрные мысли. И ты точно не из таких.

Леам помрачнел, услышав эти слова. Альбийка положила свою мраморную изящную руку на широкое плечо гойдела, и лицо друида сразу же осияло лёгкой улыбкой и нескрываемой любовью и обожанием в его зелёных глазах, обрамлённых пушистыми ресницами. Повернув голову к девушке, Леам кивнул ей и снова устремил взгляд на Роганна и наших героев:

— Я благодарен тебе за кров, и доверие, и ты не виновен в поступках твоих земляков. Я привык к враждебности даже на родной земле, что говорить о чужом крае… — Леам метнул настороженный взгляд на Эйнет, после чего продолжил: — Я благодарен вам, кто бы вы ни были. Эти… люди решили заработать звонкую монету, приняв нас за тех, кем мы не являемся. Если бы вы не вмешались, и если бы кин Роганн задержался, мы, возможно, и выстояли бы против двух дюжин вооружённых людей, но пролилась бы кровь, и наша, и куда больше чужой. Мы не хотим кровопролития, мы хотим лишь, чтобы нас оставили в покое.

— Идес Квентрит из Сорастана, — девушка к тому времени отбросила кочергу и сделала изящный, но неглубокий поклон присутствующим. — Я благодарю вас за помощь.

— Что ж, за сим предлагаю инцидент считать исчерпанным — уж будьте уверены, что я потолкую ещё с теми пустоголовыми, кто решился запятнать честь моего честного двора, напав на постояльцев, да ещё и так подло, толпой на двоих. Однако времена нынче тяжкие, лишняя монета никому не будет лишней, вот и пускаются они во все тяжкие, презрев логику, этику и честь, — Роганн горько усмехнулся, развёл руками и сделал приглашающий жест к одному из столов: — Прошу, присаживайтесь. Вы наверняка не откажетесь от горячего ужина и бокала вина или кружки эля; считайте это моей благодарностью за то, что не позволили опозорить «Слепую Сову» кровопролитием.

Когда толпа рассеялась, из кухни в зал нерешительно вышли всё ещё перепуганные официантки — молодые девушки в традиционных кимрийских платьях. Роганн сделал несколько жестов, шепнул несколько слов, и в течении буквально нескольких ударов сердца стол, за который хозяин таверны пригласил наших героев, покрылся блюдами со всевозможными яствами — простыми, но аппетитно выглядящими и ароматно пахнущими, булками свежеиспечённого хлеба и кувшинами с вином и пивом.


            𝕮𝖜𝖊𝖓𝖙𝖗𝖞𝖙𝖍                          𝕷𝖊𝖆𝖒                          𝕽𝖔𝖌𝖆𝖓𝖓

Зычный голос в дверях раздался удивительно вовремя, подводя итог полувопросу-полунамеку морехода и пылкой речи огненной девы, от которой охотник не ожидал такого напора. Простые крестьяне, которые обычно не охочи до того, чтобы проливать чужую кровь, а свою так тем более, побросали или похватали свое незамысловатое оружие и скрылись в ночи. И тем не менее, их запомнили, а это было очень плохо для задания, которое дал им воевода в городе солнечного камня. Мало того, их запомнили нехорошо, и теперь вряд ли будут с радостью отвечать на вопросы коли придется их спрашивать о том, что здесь творится. А кто знает леса лучше охотников и поля лучше крестьян? И кто лучше всего знает бабкины сказки о запретных местах куда местным ходить заказано и где скорее всего и запряталась Черная душа, про которую говорила бабка Велена? Вот то-то и оно. Но все же разойтись миром было лучше, чем кровью, и старый воин, пришедший из ночи, сослужил им добрую службу.

- Здрав буде, хозяин, в добрый час ты пришел, не пролилась кровь еще в твоем доме. Я Вятко, прозванный Горностаем, сын Любомира, охотник и песенник. Благодарствую за хлеб-соль, - добавил велет, поклонившись в пояс с шапкой в руке.

Когда столы наполнились яствами и первый голод был утален, Горностай не преминул воспользоваться моментом и расспросить хозяина:
- А что за худые времена, которые ты упоминал, добрый хозяин? Мы тут люди нездешние, может лучше не соваться куда чтобы зазря головы не сложить? Никак тати на дорогах разошлись али просто недород пшеницы и голодают местные? Али еще какая беда стряслась над землей?

Тем временем глазастый велет изучал лицо хозяина, пытаясь понять, почему тот столь редко моргает и от чего шрамы на его лице - зверь ли драл, меч ли посек, копье ли под шлем проскочило.

***
Когда побратимы остались одни, сын Любомира высказался более прямо:
- Мыслю я не нужно нам идти с гойделом и его девой. Слишком они в глаза бросаются, нам лишнее внимание, тем более такое, как от крестьян местных было, не надобно, может попортить все как капля браги, в крынку с молоком попавшая.

Нахмурившись и опустив меч, Моркар молча смотрел за тем как люди покидают зал, в страхе не то перед вооружёнными людьми, не то перед путанными, но должно быть что-то значащими для всех этих язычников, речами Эйнет, не то перед грозным хозяином постоялого двора. Боевое напряжение схлынивало и принц, пожалуй, был рад тому что схватки не произошло – проливать кровь в тавернах и кабаках слыло дурным знаком, а дурного в его жизни и без того было с излишком

– Рыцарь Моркар – ещё раз представился он в ответ на слова идес Квентрит и её спутника, убирая клинок в ножны – Родом из славного королевства Дейра. Странствую.

Возможно представляться именно так было всё равно что снова надеть гербовые цвета – оставшиеся в Горт Гелине – но идес кажется была с ним знакома и прежде, хотя её лица Моркар, как не силился, никак не мог вспомнить. Нохаут был не самым ближним к Дейре из королевств Альбиона, хотя и не из самых дальних и в Сорестане он никогда не был. Быть может дело было на одном из Зимних Дворов, или при дворе отца... Как бы там ни было, формулировка к которой прибег Моркар была чистой правдой – лгать благородной даме безо всякой приличествующей причины было бы бы низким поступком, особенно когда дама и так знает правду – но Моркар и в самом деле был рыцарем,родом был из Дейры и к тому же странствовал. В то же время его слова едва ли многое могли сказать столь диким язычникам как Леам и Роганн – мало ли рыцарей в одном из альбионских королевств, а для сорестанской идес этого должно было хватить для того чтобы понять что здесь и сейчас он предпочитает считаться просто рыцарем, а не принцем крови Эделя.

К столу Моркар шёл в молчании, тщетно пытаясь припомнить кто же такая была эта Квентрит, и гадая – не её ли разыскивал упомянутый Роганном посланец верховного короля и что именно объединяло благородную идес с... если он верно понял очередным колдуном, почему то не находившимся в милости у других язычников и которого отчего-то перепутали с ещё каким-то колдуном насолившим собственным собратья – страшно подумать насколько ужасные дела мог сотворить тот кого отвергают даже кровожадные языческие колдуны. Не Моркару, впрочем, было судить Квентрит – он и сам путешествовал в компании ещё более странной. Леам по крайней мере готов был сражаться за неё.

Бросив короткий взгляд на Эйнет – как представительница этой братии та должна была понимать больше – Моркар дал себе зарок расспросить ту попозже – если даже Леама и перепутали с кем-то, тот беглый колдун которого искали его собратья мог быть замешан в происходившем в Абер Гваэд. Всего день пути оставался до пункта их назначения ‐ и даже если тот, другой колдун не имел хорошего коня и не мог обратиться конём, птицей или ветром сам, у него должно быть было порядком времени на то чтобы добраться до города и совершить в нём какие-нибудь злодейства

И самое главное – при чём здесь была Квентрит – или же какая-то другая идес которую люди верховного короля готовы были искать даже в Гвинедде? Моркар не удивился бы будь здесь развешаны объявления с его собственным лицом, но чтобы столь тщательно искали женщину... та должна была совершить что-то из ряда вон, или же в ней должен был быть заинтересован сам посланник. Знать бы кто нынче представлял верховного короля при здешнем дворе.

Устроившись за столом, Моркар сбросил дорожный плащ – кольчуга сверкнула в свете огней, и коснувшись триадки, тихо, на эдельтонге, вознёс Господу благодарность за стол, кров и благополучное разрешение недавней ссоры. Пожалуй это было по своему иронично – всю свою жизнь младший дейрийский принц был преизрядным грешником, пропускал мессы, жил в блуде и редко вслушивался в бормотание святых отцов, но стоило ему оказаться среди язычников, и стоило сумеркам коснуться его – так сразу же ожила и его вера. Аббату Вульфстану должно быть было бы что сказать по этому поводу, но отдельная хвала за то Господу - аббата здесь не было.

Отдав должное угощению – едва ли сравнимому с творениями королевских поваров, но столь желанному после сухих дорожных харчей, и хорошенько запив его, Моркар обратился к Квентрит

– Скажите идес – проговорил он – Давно ли вы оставили родные берега? Какие нынче дела в королевствах? Уже третий год как я покинул Альбион, и сколь же редко долетают оттуда вести...

В голосе его пробежала неподдельная печаль – тема для разговора была выбрана скорее из вежливости, чтобы начать разговор – не будешь же ты в самом деле спрашивать даму что-то вроде "да кто вы такая, идес?", однако Моркар и правда давно не слышал ничего толкового из дома и в самом деле тосковал по дому – по густым лесам и непролазным болотам Дейры, по верещатникам и быстрым рекам, даже по речи на эдельтонге – хотя сейчас он говорил всё же на эмпорики: за столом, в конце то концов, присутствовала целая куча людей не знающих речи Эделя, и выглядел бы такой разговор как не слишком подобающее обстоятельствам секретничание.

Зычный окрик из-за плеча северянина не только поостудил пыл толпы, но и нарисовал в воображении Фьёльнира именно тот образ, который старый морской волк узрел несколько мгновений спустя, обернувшись на ступившего внутрь хозяина таверны. Старый Роганн, несомненно, относился к тому типу людей, с которыми Харальдсону было незазорно (и, частенько, небесполезно) коротать вечер после тинга за кружкой доброго мёда. Те немноги эттиры, что доживали до почтенного возраста, не растеряв ни силы духа, ни крепости тела, были на островах не только кладезями мудрости, но и движителями множества важных дел, больших и малых, а потому Беспокойный не сомневался, что на мили окрест едва ли сыщется человек более осведомлённый о происходящем вокруг.
— Фьёльнир Харальдсон, — с лёгким поклоном представился северянин. — Вольный торговец, ныне на службе королевству Гвинедд.

Смерив хозяина взглядом достаточно долним, чтобы выглядеть уважительным, северянин не заставил приглашать себя к столу дважды. Вступать в разговор он не спешил, слушая вопросы и ответы своих спутников и той странной парочки, на защиту которой так рьяно бросился Моркар. Впрочем, рыцарю наверняка было о чём поговорить с идес Квентрит из Сорастана, а Эйнет несомненно найдёт нужные слова для молодого друида. Фьёльнир, к слову, никогда раньше не видел столь молодого друида, но любопытствовать по этому поводу не спешил, решив свои речи обратить своё внимание на хозяина таверны, коему уже задал вопросы Вятко, со свойственной парню прямотой.

  Мудрым напутствием можно убедить людей во многом, а уж если это доброе напутствие зиждется на острых клинках, которые могут прийти на замену слову… В любом случае, для селян этого оказалось достаточно: они побросали дреколье и попрятали ножи, сделав вид, что ничего не было. Впрочем, злые взгляды выдавали негодяев с головой – они прислушались к силе, но не к совести. Брезгливо поджав губы, Эйнет ответила им презрительным взором, которого любому мало-мальски умному человеку должно быть достаточно, чтобы понять свое место.
  К тому же подобным отступлением кимры показали свою слабую сущность, не удивительную для тех, кто позабыл заветы предков. Любой гойдел, будь то владетельный флайт, свободный земледелец – айриг, или даже зависимый от господина клиент – келе, если уж взялся за железо, то будет биться: до крови ли, до смерти ли, то того ли момента, как спина коснется земли. Не может честный человек не продлить свое намерение, особенно если ему дают для этого правильный, в соответствии с дедовскими традициями путь.
  Вместо того, чтобы договориться, сколько кимров нужно для того, чтобы поединок с одним гойделом был честным, местные жители предпочли поджать хвост и уйти. А ведь они могли убить его, как одного из «ку гляс», без какого-либо наказания или выплаты эрика, только сделать это должны были правильно! Но они даже не захотели порадовать богов достойным зрелищем! В целом, можно было сказать, что селяне полностью признали свою неправоту, и достойны были только наказания за свою подлость и слабость. Вот только как правильно это обставить по законам Скелтанна, и уж тем более земель кимров, дева доподлинно не знала.

  А потом в наказании и вовсе ушла необходимость – явился сам хозяин заезжего дома, мигом разогнавший последних из нападающих. Вот он-то точно был в своем праве принести воздаяние тем, кто нарушал Гармонию в его владениях, и выбор достойной наглецов кары был только за ним. Терпеливо дождавшись окончания беседы, огневолосая дева неспешно кивнула в знак того, что услышала слова собеседника:
  - Приветствую, бригад Роганн, и да будет этот Заезжий Дом вовек славен изобилием и гостеприимством. Извинений этот инцидент не стоит, потому что слова и намерения не стали делом. Кровь не пролилась, оскорблений в адрес меня и спутников моих не было, посему и урона нашей чести не произошло. Эти люди нарушили порядок и равновесие в вашем доме – за вами и право взыскать с них за этот ущерб. И за теми двумя гостями, - добавила она после секундной паузы, - если они того пожелают.

  Покосившись неодобрительно на соратников, слишком торопливо назвавших свои имена, овидда проследовала за трапезный стол. И только там, преломив хлеб, отпив вина и дождавшись этого от остальных, она назвала себя:
  - Я, Эйнет ник Алан, из Коналлов Бри Лейтских, приветствую вас, Леам из Муйртемни, - дева снова склонила голову, - идес Квентрит из Сорастана, - полупоклон альбийке был чуть более глубоким и более долгим.

  После приветствия Эйнет отдала должное столу, не забыв поблагодарить поваров за мастерство, а бригада Роганна – за щедрость. С разговорами она не торопилась, памятуя, что всему свое время. Зато всю трапезу косилась на Леама, пытаясь понять, как следует себя вести с деорадом. С одной стороны, он для нее должен быть мертвым, раз так решили старшие Ветви, с другой – она и сама стоит на грани между жизнью и смертью, а таким людям позволено гораздо большее, чем прочим. К тому же, в отличие от нее, овидды, Леам был полноценным друидом, и посему заслуживал уважения – особенно если учесть, сколь молод он был.
  Зудящее любопытство требовало немедленно допросить деорада, как он так рано взошел на третью Ветвь, и что послужило причиной того, что он на ней не задержался. Желание вызнать об этих странностях жгло подобно пламени, кололо ярыми искрами, требовало выхода. Но разум понимал, сколь бестактным будет такой вопрос, и сколь болезненным для адресата, и сковывал губы крепким замком.
  Конечно же, такой диссонанс не способствовал хорошему настроению. Да и рана не бедре – неудачная попытка избавиться от Печати, ныла, из-за чего внутреннее пламя разгоралось еще пуще.

  Постепенно спутники начинали свои беседы. Взяла слово и Эйнет, подсев к Леаму, пока его спутница вела беседу с Моркаром:
  - Я знаю, Леам из Скайле Брайн, чем ты можешь отдать свой долг.
  Возможно, для людей других народов эти слова и звучали дико, но детям Скелтанна было хорошо известно, что благодеяние, за которым ничего не последовало, обесценивается. Ведь если кто-то помог, и ничего не попросил, делает облагодетельствованного своим должником – или намекает ему, что он столь ничтожен, что не может ничем помочь. Унижать Леама подобным пренебрежением дева не собиралась. Впрочем, требовать невозможного она также не планировала.

  - Древо твоего знания дало уже третью ветвь, и знания твои плодоносят обширней, чем у той, кто не так давно стала оваттой. Что было между тобой и твоим нементоном, осталось на островах, и я не стану думать об этом, - дева неловким движением убрала тяжелую прядь за спину и побарабанила ногтями по поверхности стола. – Я лишь познаю этот мир во всей его Гармонии, и некоторые слухи и истории режут меня, как осока, непониманием. Скажи мне, Леам из Скайле Брайн, слыхал ли ты о том, что тела умерших, чья кончина была совершенно разной, не уходили ни в огонь, ни к корням, а меньше, чем за один круг Луны, разлагались, оставляя вместо себя зловоние черной жижи.
  Накручивая на палец прядь и глядя на очаг, кадет-маршал негромко продолжила:
  - Коли можешь ты разбить скорлупу на желуде этой тайны, я буду благодарна за повествование. Но если она столь же прочна для тебя, как и для меня, то достаточной ценой будет крупица той мудрости, что ты сочтешь полезной для сидящей подле тебя рябиновой девы. Так будет честно. Так будет правильно. Ты согласен со мной, тот, кто в столь младые лета обрел право не на зеленое и даже не на алое, но на белое?

***

  …Когда все слова были сказаны, а стол опустел, Вятко первым высказал те слова, которые звенели в унисон с мыслями Эйнет. Дева не стала добавлять к сказанному ничего нового, а лишь подтвердила:
  - У каждого – свой путь. Иногда они пересекаются надолго, иногда – на миг. Я согласна, что наша дорога с ними сейчас не идет по разные стороны. А что будет и что потребуется завтра, мы узнаем в свое время. Пока я согласна с тобой, сын Любомира.