[WoD] Amber Path | ходы игроков | I. Curiositas

В деревне Коттия не стала терять времени и сразу направилась в самый большой и уведомила владеющего им самого богатого человека, что на ближайшие несколько часов, а может быть и на всю ночь, его жилище удостоится чести быть ее приемными покоями.

Царица намеревалась говорить с местными людьми и воспользоваться их помощью, и она не желала медлить. Она затребовала лучшее вино для прибывших вместе с ней воинов и потребовало, чтобы пламя в доме было разведено сильнее и ярче, ибо ее люди достаточно промокли под дождем и им нужно согреться. Она желает, чтобы племенные лидеры и старейшины поселения, его самые важные после ее гостеприимца люди, были не мешкая и не взирая на поздний час и ужасную погоду представлены перед ее очами. Она также взяла у хозяина дома лучшую долю вина и других жертвенных припасов для себя — а вернее, для алтаря, который она видела на границе земли и воды. Она собиралась сейчас же, покуда призванные ей смертные собираются, совершить на нем либацию спящим богам этого скудного поселения.

Она собиралась многое потребовать от этих людей, многое взять и них и, быть может, даже дать своей щедрой рукой что-то. Даже если она давно уже не боялась и не почитала богов (кроме Афродиты, Эроса и, конечно же, Диониса), она слишком долго жила среди римлян, чтобы не усвоить по крайней мере часть их низменной подлости. Вторгаясь в землю очередного народа, квириты обычно тут же совершали обряд эвокации и давали взятку богам этой местности, чтобы перетянуть к себе их покровительство, а потом мочь без оглядки на небеса грабить, убивать, насиловать, порабощать и называть производимое ими опустошение "миром". За предшествующие столетия успешных войн подобный подход показал свою практичность, а потому Коттии теперь также казалось разумным по-быстрому сунуть божкам этого жалкого местечка их небольшую мзду. Просто для того, чтобы они потом не путались под ногами и не мешали ее заклинаниям, когда она будет их произносить. Плюс, возможно, вытаскиваемые сейчас из их постелей ее всадниками старейшины этого места будут думать о ней лучше, если заприметят ее показную набожность и, не зная о скрытом за ней хищническом мотиве, будут хотя бы кратковременно почитать ее за добродетельную женщину. Коварству и злонамеренности все же — во все века и среди всех народов — было только правильно и только разумно рядиться в одежды добродетели.

И вот, Коттия прошла к алтарю и перекинулась парой взглядов и парой слов со сгорбившейся у него женщиной. Она хотела определить, насколько мистической и волшебной персоной та является; все же на первый взгляд она могла показаться некоторого рода жрицей или ведьмой. Помпей Магнус в Иудее и другие римские завоеватели до него вполне успешно и убедительно доказали, что, когда ты хочешь выбить дань у какого-нибудь народа или навесить ярмо на то или иное племя, разумным и практичным первым шагом будет подкуп и переманивание на свою сторону его жрецов. Надо было посмотреть, беременна ли эта старая женщина потенциальной опасностью и возможностью для Коттии, или же она — это лишь дряхлая и умирающая смертная плоть, а потому не достойна особого внимания. К тому же у неё можно было уточнить подобающие формулы, формулировки и имена, привычные для местных богов и сакральных предков, дабы не проводить свое взывание к ним непривычными словами.

Закончив налаживать свои первоначальные мостки с богами, царица преподнесла дар своей крови сталой воде где-то в камышовой заводи подле алтаря точно также, как ранее дала его небесам. Если в первый раз в ответ она получила частицу вышнего всезнания, то теперь обратным даром было обновление духа, измотанного трудным преображением из мужчины в женщину. Следующим колдовским ритуалом Коттия призвала к себе местных ларов, хранителей порогов и домашних очагов. Она предложила им два поручения.

Во-первых, отправляться в опекаемые ими жилища, пробудить ото сна почтенных отцов и матерей главных семейств своими мистическими голосами из тьмы и пустого воздуха и словами: "Царица Коттия пришла! Царица Коттия пришла! Спешите встретиться с ней и приложите все усилия, чтобы заручиться ее покровительством, ибо она может стать вашим и вашей деревни спасением от многих, если не всех бед!". По мнению цимици, такой хорошо спродюсированный и очевидно сверхъестественный призыв должен был бы побудить смертных явиться на встречу с ней скорее и в гораздо более благовейном состоянии, чем простые увещевания ее слуг.

Во-вторых, она предложила этим самым ларам и хранителям поделиться с ней тайнами деревни и окрестных мест за дополнительную кровавую плату. В переговорах со смертными, знала Коттия, всегда выгодно было казаться сверхъестественно осведомленной — и еще лучше было быть действительно сверхъестественно осведомленной!

Последним своим ритуалом царица призвала блеск, нимб и пламя богов к своему лицу, волосам и глазам. Ее очи и рот были тут же охвачены сияющим золотым пламенем, подобно трем жаровням или же пылающим глазам и рту бронзового и горящего Баал-Хаммона в главном храме падшего Карфагена. То было пламя, что горело, но не опаляло и извещало каждого встречного смертного, что пред ним стоит благословенная монаршья особа, требующая наивысшей степени преклонения и покорности.

В любом случае, когда с жертвоприношениями и магией было покончено, Коттия была готова говорить со старейшинами своего кельтского беднячьего Сената и вернулась в дом на сваях, который она выбрала своим тронным залой на эту ночь.

Коттия Регина
  Коттия, чья женская ипостась в седле казалась кельтам воплощением грозной богини Эпоны, ворвалась в поселение во главе десятка всадников. Грохот копыт по мокрому настилу и властные окрики ее людей всколыхнули спящую деревню, мигом обратив внимание на себя со стороны и грузчиков и легионеров, пытающихся согреться. Что они могли сделать против вооруженных закаленных в боях лигурийцев? Ничего, верно то, что царица промчалась к большому дому старейшин, который тут же загудел. Не смея перечить холодному красавице в окружении воинов, перепуганные слуги быстро достали вино и припасы, а гонцы побежали ко всем важным людям свайного селения. Тем временем цимисх направилась к камню, утопленному в жиже у реки, ливень сменился долгим тягомотным накрапыванием. Старуха замерла, когда тяжелые шаги вампира раздались на мостках.

  Несколько слов Коттии, и важные фразы сорвались с губ женщины.
   – Римское железо не поет песен, наши Мудрые лежат в этой земле, – в глазах старой кельтки отразился приход Рима на землю Эмоны, огонь пожарищ и сверкание мечей: – Я собираю кости и шепчу травам, – в деревне не было друидов, оватов или бардов, только знахарка, пытающаяся заменить их всех, хранительница, живая летопись истории местных таурисков.
  – Если хочешь крови этой земли, зови Белена. Зови Эпону, мать коней. И зови Акворну. У воды, помни об Адсаллуте – богине рек, – отвечала кельтка о богах. Она не была Пробужденной, но глубокая преданность земле читалась в ее голосе.
  А затем Коттия принялась за ритуалы. Кровью окропила воду и получила некоторое облегчение, а после воззвала к местным ларам. Но ответили ей не простые мелкие духи, таящиеся на крышах и в кладовых, а Genius Loci вместе со всей свитой, будто воззвание Царицы к богам не осталось незамеченным хозяйкой окружающих болот Акворной, так, что она пробудила от вековой дрёмы духа самой затопляемой рекой скверной жижи под Эмоной, чтобы он явился на зов цимисха вместе со всеми его прислужниками, дух-хозяин, древнее сознание, сплетенное из духа опор из мореного дуба, речного ила и коллективной памяти поколений таурисков. Поселение содрогнулось, отвечая на призыв глубинным, протяжным скрипом разом сотни дубовых бревен, переполошив всех жителей деревни. Дети заплакали, мужчины и женщины побежали наружу, едва ли успев одеться и схватить в руки хоть что-то ценное.
  Коттия скормила духу первую порцию крови и поселение обрело голос. Стены, сваи и доски мостков, все начало резонировать, мелко дрожать, заставляя людей схватиться за поручни и друг дружку, несколько послабже и по слабовольней с криком свалились или спрыгнули в болотистую жижу внизу, двое легионеров в суеверном страхе метнулись прочь, к выходу из деревни, откуда им навстречу шла смена из шести замызганных грязью, уставших сменщика на третью ночную стражу. Пришедшие римляне в ужасе замерли, чувствуя, что доски под их ногами вибрируют и издают звуки, похожие на человеческий гул.
  – Царица Коттия пришла! Царица Коттия пришла! Спешите встретиться с ней и приложите все усилия, чтобы заручиться ее покровительством, ибо она может стать вашим и вашей деревни спасением от многих, если не всех бед! – звучало в Большом доме и в домах больших родов, мелкие духи вторили отовсюду, из стен и из крыш, из-под пола, из кладовых, и из-за дверей, само мелководное озерцо под поселением шептало слова глашатая.
  Ещё два пункта драгоценной крови, и Genius Loci излил в её разум память деревни.
  Молодой кельт в гавани спрятал кинжал, чтобы убить командира римского патруля. В трех местах в большом проходе сваи подпилены на случай наступления легионеров, если придется сражаться против превосходящего противника.
   – Кельты хитрее, чем думают люди в панцирях. Прямо под носом у лагеря, в зарослях высокого тростника, есть "плавучая тропа". Если наступать на корни определенных кустов, можно пройти через трясину к самому тылу римского частокола. Разведчики таурисков ушли туда этой ночью, они точат мечи, и дух болота скрывает их запах от римских псов.
  – Те, кто приплывают ночью к вольноотпущеннику – не просто торговцы. Под их плащами – татуировки в виде змей, а их старший взывает к темным богам Данубия, что обитают на далеком востоке. Они не уплывают далеко, прячутся на острове в тумане, чтобы не попасть в руки племен, почитающих Савуса. Они ждут, когда камень превратит людей в "безумцев".
  – На стене крайнего дома, что смотрит в сторону римлян, "сухой" оставил метку. Знак, не понятный местным, я чувствую от нее запах чёрной крови. "Здесь сокрыто то, что не должны знать живые," – гласит сей знак. Он наносил его, когда светила луна. Тот, кто пахнет сухой землей, стал частью моей плоти три ночи назад. Он не утонул – вода не приняла его пустое тело. Он проплыл под грязью и водой мимо римских часовых, зацепился за плывущую корягу на чистой воде, и выбрался на берег далеко на севере, там, где воды соединяются. Он всё ещё жив, Хозяйка, и его шаги на северной тропе тише мышиных. Римлянин был в ярости. Его корабль вспенил воду, уходя на рассвете в Келею. Но он оставил глаза в лагере, псы-рабы каждую ночь приходят посмотреть на воду, ожидая, не всплывёт ли беглец. Перед прыжком "сухой" схватил руку слепого кельта-корзинщика по имени Бренн. Бренн теперь бредит на языке, которого сам не знает, и рисует пальцем на дне корзин замысловатые знаки. Он ждет любого, кто придет за грузом его слов.
  Дух показал Регине место слияния Наупортуса и Савуса, множество бревен и топляков скопилось на излучине и на песчаных выступах, образуя залом. Там иссохшая фигура под луной вылазит из воды, преследуемая под водой серой тенью речного духа.
   – Мои сестры, нимфы-фуаты, уже присмотрели римское судно в лагере. Сегодня они готовы к охоте. Тяжелые дубовые топляки тащат они к самому центру реки. Как только грянет гроза и польется дождь, говорили они, начнется ловля. Уже началась. Римляне вспороли брюхо корабля. Паннонцы не доплывут сегодня до гавани. Славная охота, нимфы уже точат зубы о камни, ожидая вкус крови воинов.
  В мыслях Царицы двое из старших поселения берут малое римское золото за большое зло против народа. Они втайне ото всех планировали предать деревню при первом же сигнале префекта. Их лица и их страх расплаты, кривые руки, алчность и монеты с профилем Октавиана.
  – Камень, что привозят паннонцы, болен. Вчера один камень упал в воду, и вся рыба в десяти шагах всплыла брюхом вверх, а глаза их были желтыми. Если вольноотпущенник соберет слишком много камней в одном месте, то болото начнет гореть холодным пламенем. Римлянин обманывает всех. В третью стражу, когда туман самый густой, к его мосткам причаливает лодка без огней. Паннонцы передают ему мешки с камнями, которые щиплют мое тело, будто заноза. Он прячет их в яме, на болоте, чтобы не нести через глаза трибуна.
  Коттия видит внутренним взором stabulum в канабе, в подвале там спрятаны горы оружия, мечи, пилумы и кинжалы, все они отравлены черной гнилью. Вольноотпущенник, мужчина, похожий на римлянина, в ярко-красной тунике, с брюшком, руководит этим местом и подает разбавленное болотной водой пойло торговцам и легионерам.
  – Римляне вбивают слишком много дерева в землю, лагерь давит на грудь. Земля под палатками начинает подмокать – я подмываю их. Через семь ночей их врата и башни покосятся и упадут в грязь, ибо они не хотят принести Акворне достойную жертву.
  Еще много пытался сказать Коттие дух, но вот уже ей было пора идти, и она сотворила третий ритуал.
  Тьма под настилами вдруг начала отступать, вытесняемая золотистым светом. Волосы царицы заструились живым, сияющим пламенем, выступая над головой как корона из чистого золота и разгоняя мрак на десятки шагов вокруг. Её глаза и рот стали походить на пылающие жаровни, золотой огонь вырывался из ее очей, а когда она размыкала губы, казалось, будто солнце начинало сиять прямо оттуда. Впрочем, жара не было, пламя не опаляло, будучи холодным. Каждый смертный в деревне, перепуганный тряской и шепотами, замер в неописуемом трепете. Перед ними стояло ожившее божество из их легенд. Затем Коттия направилась в Большой дом, проходя мимо павших ниц или забившихся в самые глубокие щели кельтов, оцепеневших в суеверном ужасе в римлян.
   – К бою! – нелепо попытался пробормотать опцион во главе отряда, но легионеры только чуть сгрудились за его спиной.
   – Эпона... – едва слышно шептала на кельтском знахарка в спину уходящей Коттии в порыве нахлынувшего на нее фанатичного экстаза: – Ты наконец пришла очистить Эмону от римской скверны?

Подобное почитание... Заставляло его забыть о том, что жаркий и влажный воздух не очень-то и хотел проходить в его лёгкие. Потому что это была жизнь. Потому что так должны были приветствоваться боги. С почтением... и рабской покорностью. Цецилий легко спустился с коня.

- Встань же, Веттий! Давай пройдём в дом и поговорим. И пусть кто-то отведёт моего коня на конюшню. Эта гроза... весьма неприятна.

***************

- Ну если недоразумение, то и говорить не о чем. Тогда я передам эти деньги женщине и не стану более вас задерживать.

Лициний почти ласково забрал деньги у грека и передал их вдове, затем вошёл с ней в её неказистое жилище.

- Детей нет?

Квинт Цецилий Метелл
  Над головами говоривших снова мелькнула молния, утопив мир в ослепительно-белой вспышке. Удар грома не заставил себя ждать.
   – Я встаю! – вскрикнул Веттий на паннонском диалекте: – Всё будет исполнено! Овса!
  Будто того и ждал, уже скрывшись в тени, самый молодой из паннонцев выскочил вперёд, чтобы принять поводья коня. Не дожидаясь приказа римлянин бросился к приоткрытым дверям во внутренний зал гостевого двора, спотыкаясь по дороге.
  – Вон отсюда! – только вбежав внутрь заорал он на грубой латыни, смешанной с иллирийским: – Гасите лишние огни!

  Stabulum внутри представлял собой длинный, но узкий зал с низким потолком и стенами, сложенными из тяжелого камня, скрепленного серым раствором, который на высоте человеческого роста переходил в мазанную глину. Вместо окон маленькие отверстия под самым потолком, сейчас забитые ветошью. От примыкающих за тонкой перегородкой конюшен тянуло сырой землей, на уровне груди стоял слой кислого духа дешевого вина, а под потолком клубился едкий дым от очага, так, что вытянувшись в полный рост, человек обязательно начинал кашлять и задыхаться. Потолочными балками выступали массивные стволы дуба со следами работы топором, закоптившиеся до черноты за многие годы. С них свисали связки лука, напоминая маленькие иссушенные отрубленные головы, и тонкие нити копоти, и изредка капал вниз, на столы, дегтярный конденсат. Между стволами пролегали тонкие жерди, в некоторых местах, где образовывались щели, свисала отдельными пучками влажная солома. И всё это великолепие было в густой "жирной" черной саже. Центральный очаг в квадратном углублении в полу, выложенном камнем, горел открытым пламенем. Отверстие в потолке над ним было слишком узким, чтобы вытянуть все скопившиеся ароматы, к тому же дождь не давал даже освежить воздух, забивая тепло и смрад обратно под крышу. На стенах в железных кольцах были закреплены коптящие факелы, добавляющие дрожащего света на всех концах помещения.

  Столами служили грубо отёсанные засаленные дубовые плахи, на которых тут и там встречались вырезанные ножами имена и слова. Сидением вокруг этих столов служили длинные скамьи без спинок, лишь чуть-чуть прикрытые потертыми козьими шкурами. И только в самом дальнем конце зала стоял "прилавок", стол, заставленный посудой и амфорами разного вида и формы. Вдоль дальней стены на камне пола располагался ряд глиняных чаш и медный котел в углу. Впрочем, дотуда Веттий вампира не повёл. Он провёл вампира практически через весь зал, заставляя людей встать или подвинуться, и остановился только посередине между очагом и "прилавком", согнав оттуда троих паннонцев.

  Внутри stabulum не было пусто, наоборот, скорее даже людно. У самого входа сидели двое фрументариев, римских военных закупщиков зерна, в добротных плащах-пенулах из грубой шерсти, скрывающих надетые кольчуги, логика хамата. На столе перед ними лежали официальные разрешения на реквизицию лошадей и карта местности на свитке. Когда влетел Веттий, они не сдвинулись с места, и лишь появление Квинта поначалу вызвало небольшую реакцию, младший из двоих едва заметно пригнул голову, скрывая взгляд. Но затем, когда вампир уже прошел мимо, старший из них уставился в чашу с вином, будто узрел там бездну. Его пальцы дрогнули на столешнице, что-то начав едва слышно отстукивать.

  Неподалеку от фрументариев, дальше от входа, сидела компания из пяти человек, возглавляемая пожилым греком с ухоженной бородкой. В отличие от римлян, они пили подогретое вино с травами. Перед ними лежали восковые таблички, в которые то один, то другой тыкал пальцами, а третий записывал что-то по-гречески. Под столами у них лежали тюки с добром, похоже тканями. Когда Веттий ворвался в дверь, торговцы почти синхронно сдвинулись плотнее, а старший закрыл ладонью только что исписанную табличку. Когда же вошел Квинт, главный грек медленно встал, чтобы склонить голову в вежливом поклоне, по его знаку один из помощников быстро спрятал таблички в складках плаща, стараясь не привлекать внимания.

  У самого очага в центре зала грелась и сохла компания речных купцов из Наупортуса, занимая два самых длинных стола по обе стены, громко хохоча и употребляя ячменную похлебку с кусками соленого жира. Когда дверь распахнулась, они замерли, бородатый вожак нахмурился и потянулся к ножу на поясе. Но когда Веттий начал их буквально хватать за руки, вытаскивая из-за стола, приговаривая на латыни: – Вставайте! Господин посол идет! – недовольство сменилось недоумением. Оглядываясь на вход, где появился Метелл, молодой речник поперхнулся вином и закашлялся, а вся группа начала поспешно, даже несколько комично, освобождать столы.

  Рядом с купцами из Наупортуса, но дальше от входа, потягивали дешевую поску паннонцы, не снимая тяжелые плащи. Когда Веттий подошел к ним, он сделал резкий знак рукой "вниз и в сторону" и добавил: – Молчать!
  Хозяин stabulum бесцеремонно приказал варварам убрать их чаши со стола, они в ответ только поднялись, сжимая кулаки, молча что-то смахнули в кожаный мешочек... но не всё, желтый камешек, похожий на янтарь, остался лежать в том месте, не задетый резким движением, и вовремя попался на глаза вампиру, а в воздухе повисла золотистая "пыльца" будто смахивали что-то очень мелкое, к тому же не вымытое, со следами первичной обработки. Заметив оплошность все трое втянули головы в плечи, один из них подхватил камень и кинул в мешочек к остальным. Затем они спешно подхватили кули с вещами, и, не поднимая глаз, пересели ближе к "прилавку", где уже спиной к залу сидели двое местных кельтов, так же пьющие только поску. Они одновременно обернулись назад с выражением смеси недоумения и раздражения. Но заметив Квинта, быстро переглянулись и поспешили отвернуться.
  На лице Веттия отобразился нахлынувший на него ужас, он сильно побледнел.
  – Простите! – залепетал он, когда белый цвет лица сменился густым красным: – Дикари... Прошу, вот это место лучшее, ближе к сквозняку, тут легче дышать, – римлянин указал туда, откуда только что выгнал паннонцев. Задыхаясь от усердия и страха, Веттий побежал к "прилавку", где выбрал бронзовый кувшин, на обратном пути он попытался смахнуть остатки янтарной пыли, одновременно пытаясь поставить сосуд на стол. Гром громыхнул снаружи, сотрясая стены и балки, и вольноотпущенник дернулся в резком спазме. Вместо того, чтобы нормально поставить кувшин, он с размаху впечатал его в столешницу, и опрокинул. Грязно-красное вино взметнулось ввысь и плеснулось под ноги Квинта, заливая камень багровой жидкостью. Веттий тут же, в испуге, кинулся на колени, а затем и вовсе пал ниц. За это время один из кельтов просто "исчез" через низкую неприметную дверь на кухню. Пока вольноотпущенник отвлек внимание на себя, Метелл заметил опустевшее место у "прилавка" и то, что вместо пяти теперь там сидело четыре человека.
  – Пощадите! Боги гневаются на мою неуклюжесть, я все возмещу! – тем временем зарыдал Веттий у ног вампира.

* * * * * * * * * * *

  – Никого... Марк... лихорадка. Я одна здесь... не лгу я! – с дрожью в голосе ответила хозяйка лачуги.
  – Вот именно, подлинная римская трагедия! Стефанос, не намокли ли ткани! – мужчина-торговец начал пятиться к повозке. Но его раб не спешил уходить.
  – Благородный господин... – грек посмотрел прямо в глаза Лицинию: – В этом месте одиночество всё равно что верная погибель, даже у этой женщины есть глаза, – он бросил быстрый взгляд в сторону stabulum: – Мой хозяин – пустой мешок, пусть и из аквилейской ткани... а имя Цезаря здесь лишь щит для тех, кто грабит казну, – обвиняющим тоном, неподобающим простому рабу, заявил Стефанос. Тем временем от повозки послышался звук взбирания внутрь телеги неуклюжего торговца. Он едва не упал в грязь, судорожно карабкаясь вверх.

Увидев произошедшее, вампир знаком дал своим стражам приказ задержать сбежавшего кельта, добавив, что беглецу понадобиться взять лошадь на конюшне, если он планирует уйти далеко.

- Встань, Веттий.

Было бы глупо отрицать, что подобный приём нравился ему. Было бы глупо отрицать, что, после всего, сделанного им для Вечного Города, он заслуживал его. И большего.

- Боги могут гневаться, но я милосерден. Кем был твой сбежавший гость? Он как будто без труда бросил своих людей на произаол судьбы..

********
- Не бойся, добрая женщина, тебе ничто не угрожает. Напротив, мы сейчас найдём, как тебе помочь...

Лициний продолжал улыбаться. Ему нравилось та маленькая драма, что тут происходила. К тому же, если получиться получить лучшее мясо, чем у старухи...

- И ты, дорогой друг, не спеши уходить.

Грумио протянул руку торговцу. Как же жаль, что его покровитель не мог этого видеть. Такое представление немало бы его равлекло.

- Судя по всему, нам есть ещё о чём поговорить.

Молодой человек мелодично рассмеялся.

- А ты, Стефанос, продолжай рассказывать. Прошу, поведай мне, почему ты не боишься своего хозяина и в чём ещё он виновен. Я обещаю тебе защиту господина посла. И щедрую награду за помощь.

Квинт Цецилий Метелл
  Охранники Квинта не задавая вопросов бросились вон, исчезнув на улице.
  – О... он был здесь недолго, он просто... – дрожащий Веттий поднялся, вольноотпущенник не смел смотреть на вампира. Второй кельт у прилавка, как ни в чем не бывало, сидел на месте, медленно опустив голову ниже и сгорбившись, будто спал. Греки-торговцы тихо шептались, предполагая, что Веттию пришел конец, а речники в середине зала немного отодвинулись.

* * * * * * * * * * *

  Гроза продолжалась, только набирая силу. Молнии сверкали, выхватывая бледное лицо Стефаноса. Начал накрапывать легкий дождь, под усилившимся ветром пролетая практически параллельно земле.
  Со стороны стабулума раздался какой-то шум, открылась дверь, но видно что происходит не было.
  – Хозяина бояться не нужно, – тихо ответил Стефанос: – Он платил Дециму за проход без досмотра. Я видел, как Децим дрожал, ведь это откуп за право закрывать глаза, – обомлевший от предательства слуги торговец быстро юркнул в закрытую кожаным тентом телегу, откуда послышался сдавленный хрип, затем приглушенный шорох тканей.
  – Верно говорит грек! – закивала старуха: – Как только Децим начал шептаться с Веттием по ночам, так и стало, но я слышу... поют, они поют, будто рой пчел гудит в костях погибшего. Я видела, – она указала на стену конюшни стабулума: – Там, я не знаю только что.
  В этот момент мимо пробежали двое кельтов с обнаженными мечами. Гуль их узнал, это люди из свиты Метелла, которые должны были его охранять, метались по канабе между лачугами. Стефанос, завидя их, вскрикнул, его глаза закатились, и он тут же упал на колени в грязь, после чего его начало рвать прямо в лужу: – Бу-у-уэ! – гром заглушил болезненные позывы грека, но их результаты были отлично видны в черной жиже.

Какое восхитительное ощущение, когда смертные считают тебя спустившимся с небес божеством и взывают об отмщении! Воистину, на какое-то непродолжительное время Коттии даже захотелось принять пламя их праведной ненависти в себя и раздуть его до всепоглощающего инферно революции! Что то было бы за приключение! Что то было бы за развлечение! Сначала на север, в страну Аполлона, чтобы насытиться там застывшей в золотом янтаре кровью мертвых богов и самой стать апокалиптическим божеством! О, что то было за возвращение! Бессчетные племена, собравшиеся, чтобы отомстить римлянам за их жестокость и жадность, ее Квинт и его внук Балерик — непобедимые генералы, что разобьют и разбросают легионы на все четыре стороны, будто бы они осенние листья на ветру! Горящие города Италии, дети, насаженные на пики, насилуемые матери, мужья, распятые вдоль Виа Триумфалис! Все мыслимые и немыслимые зверства и преступления, свершаемые в ее честь, — будто искры, поднимающиеся от ее костра всесожжения в Долгую Ночь! Будто пламенеющий нимб вокруг ее темной титанической фигуры! Второе Галльское вторжение и второе «Горе побежденным», ха-ха! Она сотворила цивилизацию в Коринфе — значит, ей ее и уничтожить здесь, в Риме!

Но нет-нет. Как ни забавно бы было это все, такое праведное отмщение — пища для душ бруджа, а не для души цимици. То была не ее судьба поднять знамя угнетенных из грязи и развернуть его так широко, чтобы оно застлало собой небосвод. Надо полагать, решила Коттия, что подобные мысли появились в ней из-за ее новых сокровенных женских частей, распространяющих сок истерики в гуморах ее немертвого тела. Это наваждение, и его следует гнать от себя.

Гнать, но не полностью. То, чему не дано родиться в качестве истины, все же может быть рождено на свет в качестве лжи.

Кельты этого падшего племени хотели видеть в ней Эпону-избавительницу, губительницу римлян и восстановительницу их попранной национальной чести? Ох, Коттия даст им Эпону и взнуздает и оседлает их и их мстительные мечты!

Царица призвала к себе дыхание и румянец ложной жизни и держала речь перед жителями деревни. Она использовала их озлобленность на римлян в качестве плети, которой жеребца страстей направляют в нужную разуму сторону. Она выставила себя врагом Рима, несмотря на тот простой факт, что пришла из римского лагеря. Все же, разве так трудно поверить в змею, пригревшуюся на груди тирана? Она — одна из дочерей племени римоненавистников. Это племя многоглаво, многолосо и живет во всех четырех углах мира, даже в тени самого города Ромула.

Коттия использовала почерпнутые из своего прорицания знания о мятежных планах жителей деревни, чтобы показать, как она близка им, как она была с ними в самые их секретные и тревожные моменты. С тем юношей, который спрятал кинжал до его судьбоносного часа. Она была с тем, кто ночью, по колено в темной воде, оглядываясь и вздрагивая на каждый шорох, подпиливал сваи на путях, которыми римляне пойдут в свою контратаку. И более всего и всех остальных она была со смельчаками, которые сейчас тайной болотной тропой идут к лагерю римлян, чтобы снять свою кровавую жатву. Сюда сегодня ночью, сказала Коттия Регина, ее привела не воля случая и неумышленное стечение обстоятельств — нет, ничто из этого. Она прибыла сюда, призванная молитвами племени, которое не желало исчезнуть в Забвении бесследно и бесславно, будто оно никогда и не жило, и готово было сражаться против своих обидчиков до самого конца, даже будучи изгнанным со своей земли и вынужденное прозябать на воде!

К сожалению, римляне многочисленны. Как саранча и опарыши плодятся они в своей Италии на каркасах плоти и мешках зерна, похищенных отовсюду в мире. На просо и пшенице Египта. На свинине, откармливаемой в полях, а затем забитой руками тысяч и тысяч кельтских и греческих пленников, лишенных своих имен, языка и алтарей предков — работающих, покуда их погонщики могут заставить их работать, а затем умирающих. Их хоронят без каких-либо погребальных обрядов, просто в ямах с известью: такова демоническая жестокость римлян и их презрение ко всему живому. Тем не менее, как бы ни были жалки и слепы их души, римляне едят хорошо на всходах, взращённых и собранных их многочисленными рабами — а их самки чрезвычайно плодовиты! Легион за легионом выходят они, готовые к маршу, из гнилых утроб своих сук-матерей. У большинства римлян даже нет имени, вы знали это? Просто порядковый номер, равный той очереди, которой они появились на свет.

Даже если перебить всех римлян в лагере, то — нет, даже не через поколение! — но через короткие пару лет сюда явятся новые и еще в большом количестве. Римляне тупы и почти не знают страха смерти, так как, в общем-то, и не живут. Они — прирожденная раса рабов. Их правители — племя тиранов, которое нисколько не стесняются жертвовать этих рабов в великом и величайшем множестве на алтарях своих алчных амбиций. Они, эти правители римлян, так презирают своих рабов-легионеров, что даже отказываются говорить с ними на одном языке — они воспитывая детей так, чтобы их родным языком был греческий. Разве такие люди побоятся послать сюда — на дорогу, по которой к ним приходит драгоценный янтарь — новых воинов для, чтобы истребить всех тех, кто сбросил с себя их ярмо? Даже если сегодняшний рейд увенчается успехом, даже если деревянный настил и сваи под ним проломятся под калигами легионеров, даже если налетчики в лагере на востоке и окрестные племена присоединятся к резне, то римлянам все равно не будет конца! Они придут снова еще даже прежде, чем кельты из деревни успеют отстроить свою старую оппиду и подготовить ее к осаде.

Тем не менее путь к обретению избавления от римлян есть, пусть даже он и узок, и полон тягот, и тернист, и вымощен кинжалами. Боги внемлили молитвам кельтов, и теперь Коттия раскроет им этот путь!

*****

Отметим, что все это время в деревне, Коттия никогда не называла себя богиней Эпоной напрямую. Она позволяла местным обращаться к себе так и одобрительно кивала или иным образом проявляла свое благоволение, когда они делали это, но она не присваивала божественное имя своими устами. Лже-пророки и лживые боги, она знала по опыту, стоят тем более стойко и имеют тем большую власть, чем меньше они напрямую присваивают неподобающие им почести, титулы и высокие имена своими лживыми устами. Гораздо легче позволить последователям предполагать и догадываться и самим заставлять видеть подтверждающие эти догадки проявления божественности там, где их, может быть, и нет. Все же сеть лжи, предназначенную для того, чтобы ловить души косяками, гораздо легче и скорее можно сплести, если последователи, если обманываемые, выполнят часть работы по одурманиванию и облапошиванию себя самостоятельно.

Но отвлеклись, что там с этим узким путем, о котором Коттия-Эпона-и-не-Эпона говорила? То был путь на север. В страну, где рождается янтарь. Янтарь — это застывшая кровь Белена. Если этот янтарь вернуть богам — истинным богам, которых римляне или усыпили своим злым колдовством или заставили отвернуться от мира своей дьявольской жестокостью, — то начнется время возрождения, новая эра кельтов, ренессанс могущества и возвращение славы. Эра, когда не только их земли будут их для пахоты, но когда Италия вновь будет раскрыта перед ними как сокровищница! Воздух вновь будет звенеть золотой, янтарной божественной песней, и эта песня будет проникать в утроба матерей, и те будут рождаться друидами и бардами, чтобы вести и направлять народ!

Коттия собирается проделать этот путь на север. Она взяла на себя миссию разбудить богов в стране янтаря и закончить век Рима. Но для этого ей нужны провожатые, ей нужны припасы, провожатые и поручители для родственных племен, через чью землю ей предстояло пересечь. Знания, слова о духах, волках с багряными глазами и манерой ходить как люди, и друидах, бродящих средь руин с ядовитыми жезлами.

Все это в той или иной степени кельты этого поселения могли ей дать. Ну, или, по крайней мере, Коттия могла надеяться, что могли. Она, как мы видим, решила не покупать все это презренной монетой из серебра или меди, но решила прибегнуть к более полновесным динарам веры, надежды, исступления и религии. Все старые друзья со времен ее бытия земным Дионисом и главой вакхических культов Лацио. Если бы она попыталась превратить этих кельтов в своих поставщиков и проводников через подкуп или страх, то они могли бы что-то утаить от нее, восстать или завести в засаду врагов где-то на полпути. Теперь же, думала она, они будут драться меж собой за право быть ее, пророчицы, слугами и союзниками.

Вера всегда была сильнее стали или монеты. Коллат когда-то так и не понял этого. Теперь Коллат был дважды мертв, а Коттия Регина все еще царствовала в Италии и в этом мире.

- Тогда давай спросим их... Господа!

Квинт подошёл к кельтам. Евгения обеспокоенно стала смотреть по сторонам, как будто бы стараясь высмотреть тех, кто ещё бы повёл себя неподобающе.

- Ваш товарищ, что так бесцеремонно нас покинул... Кто он? И почему вас бросил?

* * * * * * * * * * *

- Прекрасно, прекрасно.

Лициний радостно смеялся. Такая драма! Предательство!

- Вы оба - под защитой господина посла. А вот твоему хозяину я не завидую. Итак...

Грумио едва успел подхватить упавшего было грека.

- Ты в безопасности, друг мой, клянусь Юпитером!

Его покровителю не нравилось, когда он так делал, да и сам Лициний не испытывал религиозного рвения, но иногда поминание богов было чертовски полезно.

- Эти кельты - из свиты господина посла, они не сделают и шага без его приказа. Давай, обопрись на меня и ни о чём не волнуйся. Обещаю, после сегодняшнего дня ваши судтбы изменяться.

Грумио не нравилось, что телохранители ошивались вокруг, но если они отошли от хозяина, то, значит, на то была его воля. Нужно было сворачивать здесь дела и объединяться.

- Вот что. Давайте мы все пройдём в обеденный зал. И вы, добрая женщина. И ты, друг-Стефанеос. И ты, мой нелюбезный торговец. идёмте все.

Квинт Цецилий Метелл
  Кельт медленно поднял голову, по его бледному лбу скатилась капля пота.
  – Я... он испугаться грома! – прохрипел он на ломанной латыни: – Он просто обещает заплатить за выпивку, наверное...
  – Мы не знаем римских крыс, – старший паннонец из троих согнанных хозяином стабулума встал при приближении Метелла. Все трое подсели рядом с кельтом. Их вожак говорил на паннонском, с презрением кидая взгляд на тауриска: – Кто бежит в ночь, тот скорее всего вор, но мы же не бежим. Мы здесь только ради вина. Мой народ не дружит с ищейками, а они... – он указал на обливающегося потом человека пальцем: – Кормятся крошками со стола префекта. Мы не знаем их имён.
  Веттий остался возле стола, откуда и пытался поддакнуть.
  – Да, эти кельты... не слушайте их... это, испорченные варвары, – бормотал он в спину Квинту.

* * * * * * * * * * *
  Приглашение Лициния вряд ли кто-то из присутствующих мог оспорить, тем более присутствие кельтов, всё ещё бегающих по поселению, придавало только большей легитимности гулю. Так что, не долго думая, старуха кивнула, а Стефанос благодарно принял объятия Грумио, когда тот поддержал падающего раба. Воины Квинта, так никого и не нашедшие, присоединились к группе чуть позже.
  Торговец нашел в себе силы вылезти из телеги, его шуршание доносилось из-под полога до самого конца, и когда он спрыгнул в грязь, под паллиумом что-то проступало. Ничего удивительного для гуля Метелла не было в коротком жесте от приблизившегося кельта: – "У него что-то под плащом".
  Вся группа направилась под громыхание грома в стабулум. Впереди шел Лициний, рядом с ним Стефанос, будто он уже сменил хозяина, далее торговец, в сопровождении двух кельтов, а за ними хозяйка лачуги.

* * * * * * * * * * *
  Когда гуль и его сопровождающие вошли в дверь стабулума, Веттий просто обомлел, будто у него что-то сорвалось внутри. Торговца он почему-то совсем не ожидал увидеть под конвоем воинов Метелла, да еще и республиканский чиновник шел впереди, будто поймал беглеца, или даже хуже, преступника.
  – МСТИТЕЛЬ! Он пришел за кровью, – громко, как-то даже излишне театрально завопил вольноотпущенник на латыни, обращаясь в зал, его глаза были обращены только на торговца, но затем он повернулся к Квинту: – Децим убивал ради них, Господин! Я все покажу! – и более не обращая внимания ни на кого, Веттий метнулся к неприметной задней двери, куда недавно сбежал кельт. Его приглушенные шаги слышались не на улице, а уводили за стеной в конюшню.

Грумио молча кивнул кельту и, когда Децим оказался между ними, жестом приказал разоружить торговца. Интриги он любил, они добавляли жизни специй. Но подвергать опасности своего покровителя, какой бы малой та опасность не была, считал излишним. Побыть ещё какое-то время под дождём было малой платой за избавление от опасности.

* * * * * * * * * * *

Когда Лициний появился в дверях во главе своей маленькой процессии, Квинт только покачал головой. Грумио во всём искал, прежде всего, радости, удовольствия, и ему даже в голову не приходило, что гуль мог задумать вместе со старухой, некрасивым торговцем и греком. Тем не менее, это могло быть интересно. Почти всегда было. Мужчина с невидимой никому, но угадываемой Лицинием и Евгенией, улыбкой поднялся, чтобы поприветствовать вошедшую группу, однако был прерван криком Веттия. Несколько удивлённо, Метелл повернулся к вольноотпущеннику. Происходящее резко стало много более интересным. Сейчас он чувствовал драму, возможно и заговор. Кровь... Дыхание как будто стало легче.

- Веди.

Квинт Цецилий Метелл
  Как оказалось, у торговца был только нож и... небольшая коробка с необработанным янтарем внутри. Впрочем, в суматохе было немного не до них, Грумио поспешил за хозяином, который пошел за Веттием. Кельты-охранники встали у двери, не отпуская торговца и его раба-грека ни на шаг, и с обнаженными мечами оглядывая помещение стабулума, где все пытались быть ближе к полу или залезть под стол, что торговцы из Наупортуса, что из Эллады, даже кельт-ищейка, разве что паннонцы не успели сориентироваться в ситуации и все так же сидели на местах ровно, да один из фрументариев поднялся, решив подойти поближе, несмотря на шиканье товарища.

  Спотыкающийся Веттий буквально пролетел в узком темном коридоре расстояние до двух дверей, обитых ржавым железом, смотрящих в противоположные стороны, но вместо правой, сунулся в левую. За ней оказался длинный проход конюшенного ряда со стойлами, освещенный одним чадящим факелом на стене у больших воротин выхода во двор. В помещении было заметно прохладнее, чем в стабулуме, совсем не отличаясь от открытого пространства снаружи, разве что пахло сыростью и конскими испражнениями. Как раз лошадей было в достатке, многие из купцов прибыли на разного рода клячах и тяжеловесах, в дальнем углу, рядом с неприметной дверью заднего выхода, стояли двое быстроногих жеребцов для гонцов. Кони Метелла и его свиты заржали, находясь практически под факелом у ворот. Появление в конюшне вампира стало для большинства животных испытанием, послышался стук копыт, тревожное пыхтение, а ближайшие к Квинту забились боками о перегородки, гарцуя на месте, их глаза дико вращались в полумраке.

  Трактирщик не сунулся далеко, а с размаха рухнул на колени во втором стойле от двери, пустом, со слоем свежей соломы, которую и начал разгребать руками, обнажая тяжелую каменную плиту.
  – Здесь, поет в темноте! – хрипел Веттий на паннонском, он вцепился в край плиты и, напрягаясь всем телом, лишь на несколько пальцев приподнял камень. Только образовалась щель, как у Квинта отдалось в зубах странным ощущением, похожим на давление, переходящее в глухую давно забытую ноющую боль. Лошади поблизости, и так порядком напряженные из-за присутствия вампира, будто с ума посходили, пытаясь вырвать держащие их поводья, послышался слабый запах лошадиной крови. Позади Лициния послышался неосторожный шорох, и оглянувшись он увидел, что любопытная хозяйка лачуги умыкнула из-под надзора кельтов, и следовала за ними, теперь дрожа от страха.