[WoD] Amber Path | ходы игроков | I. Curiositas

Квинт Цецилий Метелл и Клеменс Диокл
  – Господин патрон. Децим приказал не беспокоить его. Он сейчас в Претории. Второй человек... – опцион кинул быстрый взгляд на фрументария, которого только что завели в зал легионеры под руководством Лициния: – Недавно стал "тенью" префекта, он часто уплывал по делам в Наупортус, но... – взгляд римлянина на мгновение стал мутным, а из носа вниз скользнула струйка крови.
  Насколько мог понять Клеменс, он был прав в подозрениях, опцион еще до него находился под действием тонкого вмешательства со стороны явно сородича. Впрочем, командир, но не его воины, которые вероятно были накормлены беспочвенными слухами о "чужаке" и подкрепляющими их приказами, и не считали нужным ослушаться приказаний.

  Кубок оказался в руках раненных кельтов, которые с благоговением приняли его. Тем временем легионеры вносили в стабулум тела раненных, но потерявших сознание младшего фрументария и кельта-ищейки, чуть позже ввели хозяйку лачуги и ноющего с закрытыми глазами Веттия, затем завели едва держащегося на руках товарищей проколотого Метеллом воина. Вскоре в зале собрались восемь легионеров и их опцион, трое кельтов из охраны Коттия, кроме раненных еще и сотоварищ Диокла, Квинт с Лицинием, Клеменс и старший фрументарий. На полу лежали истекающие кровью его младший коллега и кельтский шпион. Остальные, включая Стефаноса, хозяйку и Флавия, будто бы находились вне "круга" допроса, не смея ни уйти, ни приблизиться.

Коттия Регина
  Превратившись в стремительный поток воздуха, Коттия понеслась над речным руслом вниз, вдоль течения, , оставляя кельтское поселение быстро удаляющимся островком "цивилизованной" жизни среди дикой природы, представая любому наблюдателю искажением под каплями затяжного дождя, сбивающее с пути прямо к земле водяной отвес. Мир внизу слился в сплошную серо-зеленую палитру с синей полосой воды. За считанные мгновения вампир могла бы преодолеть расстояние, на которое у лодок уходят часы. Практически в самом начале полета Регина заметила остов паннонского суденышка, который так и не прибыл в гавань с грузом контрабандного янтаря. Только мачта и часть носа торчали рядом с топляком, а потонувшие люди и плавучий мусор с кормы растянулись на добрую сотню шагов по течению, обломки весел и части тел бились в зарослях речных растений и прибивались к берегу. Стая фуатов, скользящих под водой бледными тенями и пирующих на остове, игралась с несколькими крепкими пловцами, которых не пускала на берег под немелодичный, напоминающий "смех", скрежет, вспенивая воду до белой пены, покуда кровавые пятна расплывались или всплывали ото дна там, где забавы уже пришли к финалу. Некоторые хищные нимфы лениво покачивались на волнах у берега, лежа буквально посреди результатов ночного пира, с перепачканными кровью и тиной лицами девушек, темно-зелеными водорослевидными волосами, они же первыми отреагировали на проносящуюся мимо тзимици, замерев и обратив взор ввысь, чувствуя что совсем недавно Река приняла часть сути этого существа, царицы, пообещав отдавать деревне кельтов серебристые косяки рыб и забытое римское золото, как бы то ни было, они, казалось, были осведомлены о том, что был заключен договор и с многочисленными духами лихорадок, черных демонов мора и болезней, которые отступили от влажных грязей свайного поселения, а до того сам гений места с сонмом малых слуг отзывался в гнойной болотной Умбре, вырвавшись перед людьми по приказу горной Регины.

— Дамы, я предложу вам сделку, — сказала Коттия после того, как вновь обрела плоть на берегу реки. Она сделала пассы, и она сотворила заклинания, и пропела надлежащие инкантации и эвокации, и вскрыла вены на своих запястьях, показывая, что готова платить.

Царица хотела получить груз янтаря, что был на борту, и она хотела жизни все еще барахтающихся в воде паннонцев. Пусть сокровища и контрабандисты будут уложены у ее ног, и цимици прольёт свою старую священную кровь в воду и в души дочерей реки.

Более трех десятков паннонских жизней выпили нимфы сегодня ночью — а также, судя по тому, что Коттия видела на излучине, ещё немало и римской крови! Уж верно они не будут против отпустить от себя последние четыре души, если те будут компенсированы им могучей vitae внучки самого Ваятеля? Уж точно в обмен на эту священную и густую кровь они готовы будут расстаться с кучкой желтых камней, о которых сам отец реки говорил как об отравленных и проклятых? Разве не будет только лучше для всех, если этот злой янтарь не будет портить воды реки, но будет передан на хранение такой великой колдунье, которой была Коттия? Уж точно она, царица, предлагает хорошую сделку!

Коттия Регина
  Когда первая капля витэ коснулась поверхности воды и красной кляксой пошла ко дну, постепенно размазываясь и расплываясь в речной мутной стихии, капризные водные духи замерли. Над поверхностью рядом с погружающимся остовом показалась голова очень бледной девушки, облепленная водорослями, которые тянулись за ней длинным шлейфом, будто не давая высунуться слишком высоко. После второй капли в хищных глазах любопытствующих лиц, появившихся рядом с берегом неподалеку от тзимици, отразился первобытный трепет. Завороженные ароматом древней крови длинные цепкие пальцы разомкнулись с рук и ног утопающих, а затем белые руки под водой бережно начали пихать тела к вампиру, покуда ошарашенные люди не встали на четвереньки в вязком иле. А потом сама река вскипела возле скрывшегося в пучине корабля, выталкивая доски, тела и какие-то бочонки из бурлящего водоворота, и только после показались первые кожаные мешки, которые тут же, будто их тянули за веревки, поплыли к Регине.

  Фуаты мелькали тут и там, всплескивая воду ногами ли хвостами ли, или даже нитями темно-зеленых водорослей, коими был опутан речной поток в глубине. Прекрасные лица издалека, при приближении смазывались, превращаясь в полный зубов оскал чудовищ, чья вонь и слизкие тела напоминали об тине и сотнях гребцов, сгинувших вместе с судами за сотни лет. Десяток больших мешков общим весом порядка 450 либр сырые, полные грязи и янтаря, легли в ил рядом с пленниками. И было в них что-то, вызывающее "зуд", действительно, Коттия не могла ошибиться, в некоторых камнях скрывались запечатанные капли витэ, нет, хуже, таких камней набралось добрых 50 унций, именно они были источником заразы и гнили, отторгаемой духами реки, обжигающей их волосы и кожу.

  Паннонцы скорчились в воде у ног Коттии, один из них, с густыми черными бровями и короткой бородой, и со старой татуировкой в виде схематичной змеи с волчьей головой, обвивающей предплечье, щеголял в грязно-красной тунике, явно побогаче остальных трех, которые были простые гребцы с ладонями, мозолистыми от весел, несоразмерно развитыми плечевыми поясами и с длинными, свалявшимися в колтуны, волосами, но все, как один, паннонцы, обитатели восточных земель, омываемых водами Савуса, а то и более далекого Дравуса, смотря из какого они рода-племени. Они низко прижимались к водной поверхности, будто пытались снова оказаться под водой, только бы не лицезреть Регину. И выйти на берег, и скрыться в реке, обе мысли вызывали только неумолимую дрожь во всех четверых. В этот момент до вампира донесся далекий звук драконьих карниксов. Её карниксов... со стороны лагеря. И они трубили зов подмоги, будто грозила опасность кому-то, или же всему каравану.

Коттия внимательно смотрела на кусочек проклятого янтаря, который она подняла к луне на кончике своего старого хищного меча, и улыбалась. Она разгадала загадку камня. Она видела перед собой не сокровище, но магию и ядовитую мстительность породившего её клана.

Младший Цезарь и Агриппа прошлись по иллирийскому побережью огнем и мечом несколько лет назад и, по всей видимости, пробудили и разбередили мнительность древних бессмертных правителей неприступных пиков и мрачных горных долин. Ответом легионам и их лагерям и выкованной в Норикуме стали стал этот колдовской камень. Этот камень и заточенное в нем безумие.

Да, да. Коттия видела, как это будет. Губернатор провинции сделает себе застежку для плаща из этого янтаря и будет править как сумасбродный тиран, давая племени за племенем и оппиде за оппидой повод для обиды, вражды и мятежа против Рима. Трибун или легат поместит желтый камень в рукоять своего меча, и целые когорты сгинут в лесах и болотах по вине его болезненного тщеславия и лихорадочной неосторожности. Камень доберется до самого Вечного Города и станет частью мозаик на стене на вилле какого-нибудь богача или украшениями в волосах его трофейной жены? Тогда уже весь правящий и денежный класс Рима не будет знать покоя духа и пойдёт растрачивать себя в бесноватых затеях и темных страстях — ну, то есть, даже более, чем он делает это сейчас!

Прекрасный план и колдовство. Коттия Регина не видела причин мешать им и тому чародею, который призвал их к жизни. То было плохой политикой — становиться между драконом и его добычей, даже если ты сам дракон. Плюс, конечно же, ещё и старое доброе «ворон ворону глаз не выклюет». Зачем цимици должен мешать планам другого цимици, если в том нет выгоды для него? Если на то пошло, то, зная, откуда приходит травящий тела и души янтарь, Коттия могла использовать это знание себе на пользу: постараться, чтобы он оказался на плащах нужных сенаторов и в волосах нужных матрон. А потом, кто знает? Малкавиане имеют репутацию распространителей безумия. Коттия знала пару малкавиан, которых предпочла бы не знать. Когда нужное количество нобилей окончательно рехнется, а нужное количество провинциалов восстанет, возможно, именно их удастся изобразить виновниками всего происходящего. Это будет забавно.

Коттия наконец соблаговолила заметить четырех копошащихся перед ней смертных. Что ж, по всей видимости, она невольно оказала кому-то из своих братьев, кузенов или племянников в Дакии услугу, спася его слуг. Возможно, в будущем это придется кстати. Услуга за услугу и всё такое. Странник никогда не знает, в вотчину кого из воевод его приведёт тропа.

Осталось только должным образом донести до счастливо избежавшего смерти капитана и его людей, кому они должны быть благодарны. Коттия отбросила в сторону камень-погибель, которым прежде того любовалась, спрятала меч в ножны и простерла руки в сторону реки. Та в свою очередь стала второй Луной, засияв величественным серебряным светом всюду, куда глаза могли смотреть. Став обрушившимся на землю небесным светилом, река затем преобразилась во врата богоявления. Гигантский змей-бог с волчьей головой — прообраз-отец того дакийского дракона, который украшал кожу краснотуничного капитана — вплыл в реку и заполнил собой её сияющее русло от края. Сказать «Он был огромен» — значит не сказать ничего. Воистину, змей был рекой: больше любого корабля, больше всего, когда-либо построенного человеком, за вычетом, быть может, усыпальниц царей Египта. Только облака в небесах и горы в далеке могли назвать себя его, титана, братьями и сестрами.

Когда дракон-в-реке заговорил, то его слова, должно быть, были самым громким, что четверо паноннцев когда-либо слышали. Когда титан говорил, уста Коттии двигались в такт его словам, так что их голос был един. То были слова и язык Старой Дакии:

Я ГОСПОДЬ БОГ ВСЯКОЙ ПЛОТИ

Я ДРЕВНИЙ

Я ЗЕМЛЯ

Я ДРАКОН

Я КОГАЙОНОН: ГОРА И РЕКА, И ПОШЕДШИЙ ОТ НИХ МЛАДЕНЕЦ-ВЕЧНОСТЬ

Я ЗАЛМОКСИС

Я КОРОЛЬ КОРИНФА

Я СПАС ВАШИ ЖИЗНИ

Я ПОЖИРАТЕЛЬ РИМЛЯН И КРОВНЫЙ РОДИЧ ВАШЕГО ХОЗЯИНА — ТОГО, КТО СОВРАЩАЕТ ЛЕГИОНЫ

Я ПОЛУЧУ ЕГО БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ВАШИ СПАСЕННЫЕ ЖИЗНИ

Я ГОВОРЮ: БЕРИТЕ СВОЙ ЯНТАРЬ, ИДИТЕ КУДА ПЛЫЛИ, СКАЖИТЕ ТАУРИСКАМ, ЧТО КОТТИЯ СПАСЛА ВАС, И ПОЛУЧИТЕ ОТ НИХ ЕДУ И КРОВ

Закончив говорить так, царица вновь поделилась своей кровью с небом, чтобы узнать, что происходит вокруг, а затем вновь обернулась ветром и улетела на зов рожков своих людей.

Метелл сел на низеньком стульчике, глядя сверху вниз на гуля, что лежал сейчас у его ног.

— Послушай меня. Я не держу зла на тебя и готов не только оставить тебе жизнь и свободу, но и наградить... Если ты правдиво ответишь на мои вопросы...

Фурментарию было очень плохо и не нужно было быть медиком для того, чтобы понять: тому недолго осталось на этой земле и только одна вещь могла гарантировать продолжение его недостойной жизни... Та субстанция, что бежала по жилам Квинта. Диктатор смотрел в лицо пленника так внимательно, словно мог прочесть его мысли. Ему было интересно увидеть, что победит в душе этого человека: желание жить или верность старому хозяину.

— Что тебе известно об этом янтаре? Для чего его собирались использовать?

Разумеется, Метелл не планировал полагаться только на внимательность и умение говорить: если язык врага откажется выдать ему нужную информацию, то, может быть, его мысли будут более откровенны.

***
Зажатый между двумя легионерами римлянин оглянулся на бесчувственного младшего товарища. По всей видимости, его напарник был ему не самым лучшим другом, но воин его ценил, вероятно, из-за прошедших лет знакомства. Тем не менее, фрументарий не был склонен немедленно впасть в отчаяние, и с некоторым оцениванием искоса возвёл взгляд на вампира.
– Свобода – дорогой товар в этих болотах, патриций, – Цецилий уловил мимолетную мысль из головы воина, черное зеркало жидкости в чаше, в которое капает кровь, и ощущение огромного долга, "обязательства" перед кем-то в Риме.
– Нам было сказано, что это кровь земли, способная вернуть память безжизненным камням. Но они не наши, они принадлежат Дециму... – если фрументарий и говорил правду, то лишь отчасти.

***
— В моей власти — миловать и казнить, даровать свободу или отнимать её.

Квинт улыбнулся. Не столько потому, что чувствовал себя победителем, но потому, что хотел создать такое впечатление у собеседника.

— Твой римский патрон не сможет тебя защитить. Даже будь мы в Вечном Городе не смог бы. Здесь? Здесь равен мне лишь один... и он прибыл со мной.

Цецилий протянул руку, взяв мужчину за подбородок, заставил посмотрел себе в глаза.

— И я не люблю, когда мне врут или не договаривают. Попробуй ответить мне ещё раз, но на этот раз — честно. Заодно сообщи, кто, кроме вас обоих, был вовлечён в эту операцию? Кто знал о настоящей ценности камней? Не кивай на Децима — вскоре он окажется в том же положении, что и ты, и будет сам говорить за себя.

Упоминание Римского патрона должно было подстегнуть мысли фрументария в нужном направлении, как и вопрос о сообщниках. Если ему удастся прочесть их...

***
– Децим... жадный инструмент, – фрументарий криво усмехнулся, а Квинт узрел отрывок воспоминаний. Человек в тоге, которому легионер из тени передает свинцовый тубус, а затем решимость держаться до конца: – Конечно же всем здесь заправляет военный трибун. Элий берет долю золотом, чтобы в Рим шли "чистые" отчеты, – он лихорадочно думал о том, как обманом заставить Цецилия схватиться с Децимом или с трибуном, но виду не подавал за маской непонимания.
– Он в лагере, за двойным кольцом охраны. Префект сказал, – заговоривший вдруг опцион рядом с Клеменсом покосился на фрументария: – Этот человек всегда был тенью префекта, значит.

***
— Я чувствую, когда мне лгут, фрументарий.

Цецилий покачал головой. Ему было не жаль этого человека: напротив, было хорошо, что его милосердие не коснётся совсем всех виновных. Но ему было жаль, что он не смог получить правдивых ответов от него... пока.

— За твою попытку ввести меня в заблуждение ты умрёшь. Ты уже не в силах спасти себя, но у тебя ещё есть шанс облегчить свою участь. Ответь на мои вопросы честно и ты умрёшь быстро, без мучений и будешь похоронен как верный сын Рима. Прояви ещё больше строптивости и тебя распнут, а тело скормят диким зверям. И учти... на этот раз мне мало ответов на уже заданные вопросы. Я хочу, чтобы ты открыто назвал своего господина... Делай свой выбор, предатель.

***
Клеменс выждал удобного момента и указал Метеллу на опциона. Он заметил, что рядом есть какой-то грек-раб, но, по всей видимости, мнения греков и рабов не сильно интересовали бравого кавалериста. Потому Клеменс продолжал говорить по-гречески:

— Этот человек явно был под воздействием, мой лорд диктатор. Той способности, которую я делю с патрициями, или чего-то подобного. Этот второй человек, «тень» префекта? По всей видимости, это ваш сородич. Все же заявления в духе «Мои дела и заботы многочисленны, и часто вынужден ездить в Наупортус» — это типичная отговорка для ваших сородичей, почему их никто не видит, когда лучезарный Феб царствует в небе.

***
– Ты хочешь имя? Я служу Лицинию, – имя было Квинту не знакомо, да и фрументарий продолжал увиливать, а перед внутренним взором Метелла показалась протянутая из темноты бледная рука с золотым кольцом с печаткой в виде волчицы: – Здесь он – Голос Сената. Он велел мне проследить, что груз будет готов отправиться в Остию, и он – мой кукловод.
Лицо опциона ничего не выражало, застыв в выражении готовности исполнять приказы, будто серая каменная маска бравого легионера.

***
Квинт внимательно выслушал Диокла. Только дурак стал бы отвергать хороший совет. В особенности совет, полученный от союзника. Цецилий дураком не был.

— Хорошее наблюдение, Клеменс.

Метелл переключил внимание на фрументария и вздохнул. Сопротивление этого человека замедляло его прогресс. Он не любил, когда такое происходило.

— Я представляю Императора, раб, и моя власть выше той, что представляет Сенат. Твой хозяин ответит на мои вопросы как и все прочие.

На мгновение он замолчал.

— Но ты этого уже не увидишь. Тебя казнят в течение ближайшего часа.

Знаком он приказал Лицинию убрать гуля с его глаз, в конюшню, а затем повелел влить кубок с вином (а точнее со своим вите) в глотку младшему фрументарию и подозвал Стефанеоса.

— А вот теперь ты расскажи мне всё, что тебе известно. Или пусть твой бывший господин расскажет.

***
Услышав приговор фрументарий замер, но говорить напоследок ничего не стал. Даже когда гуль Квинта рывком его сдëрнул с места и поволок по полу в сторону конюшни, римлянин попытался сохранить видимость достоинства. Впрочем, получалось не очень.
– Я... Он сказал... он давал мне свитки с печатями Сената! – завопил торговец, все еще стоя на коленях за столом, в обыкновении попытавшись ухватиться за уже предоставленную предыдущим допросом соломинку.
– Господин, ты можешь говорить связно? Флавий думал, что это простая контрабанда, – Стефанос сглотнул от волнения: – А Децим сказал, что это для патрициев. А, еще я знаю, что он искал тоннели таурисков под кельтским холмом.

В это время легионеры влили вино с витэ из кубка в рот младшему фрументарию. Немного времени и его глаза распахнулись.

– Хозяева! – спутник Клеменса за время допроса отошëл наружу, предупредив Диокла, что он отлить, и там, по возвращении, воин постучал рукоятью кельтского меча по косяку двери: – Что-то неладное творится со стороны реки, будто духи земли проснулись. Слышали эти голоса? Кони беспокоятся, дичают, храпят. И стон под ногами... – Метелл и Клеменс заметили, что кельт видимо прислонялся к грязи и слушал, часть его волос слиплись, а одно ухо и щека были замараны во влажной почве, вместе с ладонями.

***
— Это стоит моего внимания.

Метелл кивнул спутнику Диокла, а затем посмотрел на торговца. Смягчил тон. Не из жалости, но ему было нужно, чтобы эти люди могли отвечать на вопросы.

— Не бойся. Если будешь спокоен и правдив, то наказание будет смягчено, даже если ты был виновен. Фрументарий поплатился за попытку мне соврать.

Мужчина поднялся и сделал шаг в сторону выхода.

— Я чувствую ложь.

Глазами он показал дочери следовать за ним, а затем обратился ко всем присутствующим.

— Меня не будет несколько минут. Оставайтесь на своих местах до новых распоряжений.

После чего вышел, наконец, под открытое небо. Посмотрел по сторонам, а затем ощутил объятие Евгении сзади. Верная дочь, она была рядом, чтобы поддержать своего отца. Они вдохнули одновременно. Выдохнули. Затем вдохнули ещё раз, ощущая, как их сила смешивается, направляется... Духи, он чувствовал духов и что-то ещё. Кого-то ещё. Родное присутствие. Осознание того, что это Коттий наполнило его радостью, ибо он был уверен, что тому ничего не грозит. Уж он-то наверняка окружён целым отрядом телохранителей, а теперь и духи ответят на его зов...

Он закрыл глаза и вновь открыл их, вновь переключаясь на окружающее, отпустил руку Евгении и вновь вошёл в стабулум.

— Духи земли проснулись, разбуженные Коттием. Не думаю, что у нас есть причины для беспокойства.

Метелл вернулся на свой стул и посмотрел на торговца.

— Расскажи мне всё, о чём знаешь. Но не пытайся ничего утаить, ибо если я почувствую ложь, ты присоединишься к нашему несговорчивому другу.

***
Флавий упал ниц перед вернувшимся Квинтом, судорожно сжимая солому и грязь на полу.
– Я все скажу, милостивый господин! Он продавал их за золото, но дешево, выгодно, а себе оставлял только янтарь с багровыми каплями, – завыл торговец: – Я был лишь посредником! Уж не знаю как Децим использовал оставленные камни... может как дурман, может крошил в вино, чтобы погрузиться в сладостный сон. "Живая Руда", так он ее называл, говорил, нельзя показывать ее легатам. Насколько я знаю, такой янтарь добывают в болотах, его везут не с севера, не как раньше, камни везут с востока.

***
Попытка прочесть мысли торговца успеха не принесла, вызвав у Цецилия только головную боль, но Квинт не сомневался в правдивости торговца. Флавий был настолько переполнен страхом, что едва ли имел силы соврать. К тому же здесь Метелл увидел для себя возможность дать младшему фрументарию увидеть его милосердие, как раньше тот мог увидеть суровость.

— Очень хорошо. За помощь следствию ты прощён. Считай потерю Стефанеоса, что теперь является свободным человеком, единственным плохим последствием сегодняшней ночи. Тем не менее, если в будущем до меня дойдут хотя бы слухи о том, что ты вновь нарушаешь законы Рима...

Квинт покачал головой, а затем жестом приказал подвести себе младшего фрументария. Сейчас он надеялся на то, что та малая порция крови Метелла, бывшая в нём, заставит гуля испытывать расположение к диктатору.

— Я повторю своё предложение. Расскажи мне всю правду и будешь не только прощён и свободен, но и можешь получить награду. Окажи сопротивление и не только погубишь своего хозяина, но и твоя смерть будет медленной и болезненной. Если тебе дадут умереть...

***
Казалось бы, торговец был слишком напуган, потому не сразу, но Квинт увидел разум Флавия, будто свиток, раскрывающийся постепенно. Флавий действительно не знал ничего о сверхъестественной подноготной их с Децимом контрабанды, но точно мог проследить весь путь, который он преодолевал от лагеря Эмоны до туманных ночных гаваней Аквилеи, и далее, до самого Рима и его теневых рынков. Трибун Элий был "полезным идиотом", не знающим о подлинном масштабе творящейся за его спиной торговли поредчавшим товаром. А Децим боялся прибывшего этой ночью каравана, сказав, что в нем могут быть "ночные хозяева". При прочих равных, потеря Стефаноса больно отразится на деле купца, но из-за страха, он был благодарен и обещанию сохранить жизнь, пусть и через такое разорение. Сам еще думающий о Дециме дрожащий Флавий отполз после общения с Квинтом в тень.

С младшим фрументарием получилось легче, чем с его старшим товарищем. Шок и ужас царили в голове римлянина.
"Луций знал, что Децим ведет двойную игру с бреуками", – одновременно с пронесшейся фразой перед глазами Квинта появилось изображение старшего фрументария, смесь жалости и обиды всплыла вслед за мыслью. А потом: – "Третья ночная стража близко..."

Но вслух фрументарий заговорил другое.
– Господин... – фрументарий попытался поцеловать край плаща Метелла: – Я верен Риму, – римлянин закашлялся: – Мой наставник следил за Децимом, приглядывал, он верил, что тот, кому служит префект, станет отличным подспорьем для нашего хозяина, Тарквиния, потомка Тинии. Но теперь все разрушено... Децим сбежит на восток до рассвета.

– Смирно, – Квинт расслышал рык легионера в конюшне. По всей видимости старший фрументарий не хотел дожидаться казни, но пройти мимо стражи не смог.

***
Выслушав младшего фрументария, Цецилий встал. Теперь у него было достаточно информации для того, чтобы действовать.

— За содействие следствию ты останешься жив и будешь освобождён. О Дециме не беспокойся: он никуда не сбежит, насколько бы этого ни хотел.

Взгляд Метелла устремился в глаза молодого человека. Несмотря на лучшее понимание мыслей гуля, он не был до конца уверен в его мотивах.

— Почему тебя заботит наступление третьей ночной стражи?

***
Вместо ответа Метелл выудил из разума фрументария яркое видение. Свайное поселение кельтов, чьи круглые дома из грязи и палок с соломенными крышами пестрели щелями, находясь над чëрной жижей болотистой почвы на берегу реки. Там же гавань с речными суденышками, в ночи подсвеченными факелами. На пристани суетились кельты-носильщики, тащащие тяжелые мешки к крытой телеге. Там же патруль легионеров, кутающийся в плащи и нервно поглядывавший на варваров, но явно в курсе, что происходит. Третья ночная стража – время прибытия контрабанды.
– Должны прибыть корабли... – удивленный фрументарий сказал не думая: – Контрабанда Децима прибывает к третьей ночной страже, обычно.

В это же время из конюшни донёсся крик старшего фрументария.
– Дураки! Слушайтесь меня! Отпустите! Сейчас же! Этот "Посол" пришел за вашими жизнями. Этот "Посол" пришел не спасать Рим от лап мятежника, – голос римлянина сорвался на хрип.
Настоящий опцион неуверенно посмотрел на Метелла, затем на Клеменса, его глаза забегали.
– Господин... – он прошептал Диоклу: – Если Децим узнает...

***
— Ты сказал правду.

Квинт кивнул больше себе, чем фрументарию, имени которого он не знал и которым не интересовался. Все местные обитатели имели мало значения для него. Кроме, разве что, грека.

— Я думаю, что мнение Децима я узнаю лично в самое ближайшее время, опцион. Кто в лагере является его заместителем и мог бы взять на себя управление?

Теперь, когда у него была какая-то информация, Метелл намеревался нанести удар в логово змей — по Дециму и каиниту, что дёргает за ниточки здесь.

***
– Трибун Элий Ламия, – четко ответил опцион: – Но трибун, у него нет верных "мечей". Если мы принесем Ламии доказательства измены и ваше слово, то он будет вынужден взять на себя обязанности... сейчас он должен быть у себя в палатке. Предупреждаю, Децим платит ему за молчание.

В конюшне подозрительно затихло. Не сразу, но до Квинта через некоторое время достиг тонкий аромат пролитой крови.

***
— Децим, вероятно, будет мертв к концу этой ночи, — успокоил опциона Клеменс. Он задумчиво похлопал своей плетью о ладонь, а затем обратил свой расфокусированный взор куда-то вверх, будто бы силясь увидеть ночное небо за потолком таверны.

— В любом случае, молодой человек, тебе меньше всего на свете стоит беспокоиться о префекте сейчас и более всего о том, чтобы удовлетворить моего патрона и привлечь к себе его милость, отвадив прежде его гнев. Ты стоишь перед самой Смертью, опцион, будто накрытый стол, и Она имеет самые неистовые аппетиты. Воистину, думать о том, что может или не может сделать тебе Децим, в этих обстоятельствах не только совершенно излишне, но прямо-таки безумно.

И далее по-гречески, для Метелла:

— Следует ли мне послать кого-то за их величеством, мой лорд диктатор? Они говорили с этим Элием-трибуном, и тот был вполне впечатлен их августейшим достоинством. Впрочем, я уже позволил себе капитализироваться на этом, ах-ха, добром впечатлении и, полагаю, что старина Ламия готов будет прислушаться к переданным через меня инструкциям, если вы желаете их передать.

***
В конюшне произошло убийство.

Клеменс и опцион, даже Стефанеос, услышали голос Цецилия в своей голове. Даже там, казалось бы бесплотный, он дышал яростью.

Пошлите кого-то за Коттием и нашими солдатами и следуйте за мной.

Квинт знал, что может означать эта тишина. Знал, что в конюшне сейчас мог находиться его сородич. Что его потомок, родная кровь, скрывавшийся за именем Лициния, может быть уже мёртв. Знал, что самым безопасным было бы дождаться подкреплений и Коттия... Но ему было плевать. С мечом наголо он шагнул в направлении конюшни. Ему многого стоило не сорваться на бег.

***
Клеменс повернулся к своему полному кельтскому спутнику, подманил его к себе, а затем наклонился и шепнул что-то на языке, который они делили как родной промеж собой и других уроженцев Коттиева царства. После этого всадник поспешил ретироваться через главный вход в таверну. Ему было поручено вскочить в седло и без промедления скакать в лагерь за подмогой, попутно трубя в свой латунный драконий рожок специально оговоренным в отряде образом изо всех сил. Так его братья по пике и мечу смогут узнать, что нечто нехорошее творится в ночи ещё даже прежде, чем Гаромарос предстанет перед ними. При удаче какое-то подкрепление сможет выбраться из лагеря ещё прежде, чем старый пивной бочонок прискачет туда, и встретит его на полпути, ориентируясь на звуки трубы. Затем они смогут в силе выдвинуться к таверне, а также отправить гонцов к царю в деревню или куда там он отправился. Они также начнут трубить в свои рога под стать гаромаросовому — если царя не будет на земле, и он будет в небесах, то знакомая ему какофония, устроенная его слугами, верно уж побудит Коттия спуститься к ним.

Что касается самого Диокла, то он сказал своему подчиненному опциону: «Зови квиритов. Строимся. Равнение на меня». После этого он укрепил свое смертное тело мертвой кровью и с черным рунным мечом из лучшей в мире нориковской стали наголо последовал вослед за Метеллом.

//Клеменс тратит какое-то время, чтобы отдать приказы Гарамаросу и опциону, попутно тратя кровь на раскачку стамины. В идеале он хотел бы вступить в конюшню с 6-й.

***
Металл практически бесшумно, стремительно аки ночной хищный зверь в момент атаки, ворвался в конюшню по уже знакомому пути, очерченному пролитой недавно самим вампиром кровью.

И снова кони забились в истерике, захрипели, за стучали копытами о навоз и грязь в стойках, а Квинт узрел троих человек, Лициния и двух легионеров-охранников, тупо и внимательно, широко распахнутыми глазами смотрящих в пустой угол с брошенными на землю веревками, застыв в нелепых позах сосредоточенных стражей. Их пленника нигде не было, как и его лошади, а в сорванную с петель еще во время битвы заднюю дверь конюшни несло кровью. Один из легионеров снаружи лежал в быстро остывающей луже с перерезанным точным ударом горлом.

В этот момент в стабулуме услышали как сотоварищ Клеменса выдул первый зов к кельтам в караване, первое предупреждение для сонных воинов, что больше времени для сна нет. Их хозяевам требуется, чтобы они при оружии встали и явились к ним.

***
Первой мыслью Квинта, ворвавшегося в конюшню, было облегчение от того, что его родственник и друг был в безопасности, но второй — гнев от того, что негодяй сумел сбежать. Черты вампира исказились яростью... Но Евгения положила руку на его плечо и ему стало легче. Дочь посмотрела в глаза Метелла и тот внезапно даже повеселел. Его милая Цецилия была, конечно, права. Здесь не только можно было всё исправить, но и, возможно, получить даже больше, чем он рассчитывал.

— Приведите их в чувство. Клеменс, сопроводи меня наружу и не давай никому беспокоить, пока я не приду в себя...

Не теряя времени каинит вышел вперёд, с сожалением посмотрел на убитого легионера и взял дочь за руку. Она была не только лишь его утешением даже в самые печальные дни, но и союзником, помогая направить силы с тех пор, как он обрёл секреты бессмертия...

Его дух, ведомый Евгенией, воспарил над землёй. Как бы быстро не двигался фрументарий, ему было не ускользнуть от взгляда Цецилия...

***
— Так точно, лорд диктатор, — четко и быстро принял приказ Клеменс в той хорошо им разработанной и точно культивированной мужественной манере, которую знатные римляне, он знал, высоко ценят и богато награждают. Она, как он полагал, заставляла их чувствовать себя кем-то не меньшим обоих Сципионов и Эмилия Павла. Ха, ну или, если на то пошло, кем-то из династии Цецилиев Метеллов.

Диокл позвал за собой опциона и его людей и, расставив их на улице в неплотное каре спиной к творящему свою темную магию вампиру, сам водрузился в седло и с обнаженной пикой замер подле ананке. Его черного арабского жеребца звали Афанасий Атротос, потому что то было хорошо и правильно, чтобы предназначенное для боевого чарджа животное знало себя бессмертным и неуязвимым. Его ранее продемонстрированный миру черный клинок, сейчас спрятанный обратно в ножны, звался Энигмачалибис или «Загадка стали».

***
Физическое тело Метелла обмякло, когда его дух вырвался из оков рёбер в тень мира. Реальность плоти осыпалась будто древний кирпич-сырец, видевший столетия, стены, дождь, камень, все разом стало будто бы полупрозрачным и незначительным, заместо людей, выстроившихся в каре, вампир видел сгустки эмоций. Вот легионеры недоумевают, почему "посол" потерял сознание на улице, беспокоятся, тревожатся, оглядываются на Диокла, надеясь на твердую руку лидера, особенно сейчас, покуда странная ночь держит их в объятиях.
Мгновение, и Метелл переносится севернее, в болото, холодное серебро фрументария бежит по полусгнившей, глубоко утопающей в жижу гати. Его конь бежит на восток, оставляя ложный след, в то время как римлянин отправился в топи, будто бы его здесь не должны искать. Впрочем, приятным путешествие для лазутчика не будет, ибо какие-то вооруженные озлобленные тени кельтов с оружием шли ровно по той же тропе ему навстречу. Невидимый Квинт застыл ястребом над бегущим по уходящим из-под ног бревнам человеком.

***
Любимая дочь привела его туда, куда нужно. Две тени летели над предателем, держась за руки, не уходя вперёд, но и не отставая ни на шаг.

Как хотелось Квинту броситься сейчас на фрументария сверху, повалить на землю, вцепиться в его шею и выпить до последней капли... Увы, настоящее тело вампира было далеко, да и не решился бы он удовлетворять свой голод сейчас, когда у него была возможность найти не только предателя, но и его хозяина.

Метелл с интересом смотрел за приближающимися кельтами. Имперский посол подозревал, что варвары также служили тому же господину, а потому планировал проследить за ними, если бы что-то случилось. В крайнем случае он мог пройти дальше по этой дороге...

Но всё же ему хотелось, чтобы фрументарий выжил... По крайней мере до того момента, пока его хозяин не погибнет от руки Цецилия, а его самого не поместят на крест.

Евгения обеспокоено посмотрела на отца, словно бы видя тёмные мысли в его голове, и успокаивающе прильнула к нему сзади.

***
С высоты полета хищных пернатых Квинт видел, что фрументарий вовремя заметил нехарактерное движение влажнолюбивой болотной травы, даже сквозь пелену дождя стеной. Очень скоро он бесшумно двинулся в сторону от гати, буквально пробежав несколько десятков метров и плюхнувшись в мох и жижу, где и замер.
Рассредоточенная группа из 5 кельтов тем не менее, что-то учуяла, и они сами тоже остановились, а потом сошли с тропы, но по другую сторону бревен, приготовив кинжалы и дротики, которые были у них в руках. Метелл заметил, будто бы и римлянин и тауриски не видели друг друга, действовали максимально осторожно, и не рисковали выдать себя первым же неосторожным, резким движением.

Разум Квинта проник в разумы людей, будто острый нож в сочный перезрелый фрукт. На сей раз всполошенный фрументарий не был столь стоек, и до Металла достигли простые, но столь практичные мысли. "Кто-то рядом... Кровососы? Ночные твари? Перевертыши? Не-е-ет... смертные люди? Как только высунутся, рывок и убить. Лициний не прощает." Вампир знал, что гуль напитывает себя чужим витэ для стремительной атаки.
Кельты же думали о доме, о свайном поселении на берегу, где их ждали жены и дети, о том, что третья ночная стража практически закончилась и о том, что ненавистных римлян в гаванях будет больше, и о том, что паннонцы заставят разгружать корабль с контрабандой камня. Они вспоминали то, зачем вышли в дождь и ночь, чтобы проверить гати с севера, и чтобы проверить стражу и их бдительность там, и им нравилось то, что они поняли, что легионеры дошли до крайней степени расхлябанности, но их беспокоит большой караван, вошедший в лагерь с Запада, и они спешили сообщить старейшинам о том, что нужно быть осторожными и внимательными в ближайшие дни. И ещё страх, они слышали, что кто-то спрятался в топи, и достаточно большой для мелких болотных тварей, вероятно человек, что их смущало. Цецилий видел приготовленные дротики.

***
У некоторых из них были дочери...

Обычно он не испытывал жалости к смертным, но у этих были семьи, даже дочери... Их ему хотелось спасти, пусть даже это не послужило бы ему напрямую. Сжав руки Евгении сильнее, Квинт сосредоточился... А затем заговорил с этими людьми.

— Я — дух этого болота. Сейчас вы в опасности, но если последуете моим указаниям — сможете вернуться домой невредимыми. Если вы сделаете три шага вправо и обойдёте дерево по касательной, то чудовище не нападёт.

***
Действительно, Метелл, будто заправский дух болота, вторгся в испуганные разумы кельтов. Но его слова оказались понятны суеверным варварам, понятны, и приняты. Медленно и осторожно двигаясь тауриски незамедлительно начали следовать указаниям "духа", вправо, затем к старой искривленной на болотной кочке ольхе.

И будто поняв что "тени" отступают, фрументарий сам сместился севернее, а затем рванул к гати. Квинт видел как римлянин ускорился, затем еще, рывок, нечеловеческий по скорости, спустя мгновение нога гуля ударилась в старое бревно, вот только... всего несколько шагов в попытке убежать, воспользоваться моментом и сбежать с места встречи, и трухля под ногами лопнула на полной скорости. С мерзким хрустом римлянин ушел в жижу по колено, гнилая щепа разлетелась в стороны, а сам фрументарий, нелепо взмахнув руками, обрушился в черную болотную воду рядом с дорогой, полностью переполошив таурисков. Кельты не видели скоростного противника, но благодаря Квинту отошли достаточно в сторону от "чудовища", чтобы не заметить ничего, кроме размытого темного силуэта, вот только громкий всплеск слышен был отчетливо.

***
— Не паникуйте и возвращайтесь к поселению. Монстр атаковал другую добычу. На дроге вас ожидают римляне, но если вы ничего не сделаете им, они также не тронут вас.

Позаботившись таким образом об этих смертных, Цецилий переместил свою душу туда, где лежало сейчас его тело. Его тёзка и родственник был сейчас с легионерами. Он мог передать солдатам нужную информацию.

— Господин посол в своей мудрости обнаружил сбежавшего фрументария. Тот пытается спрятаться в гати в полулиге отсюда. Если выйдем немедленно — вскоре сможем его нагнать.

Гуль не стал тратить времени, бережно поднимая тело Квинта.

— Я понесу господина посла и укажу место, где нужно будет свернуть дороги. По пути нам встретятся паннонцы из ближайшего поселения и мы не станем чинить им препятствий.

Лициний оглядел солдат вокруг себя. Если бы только можно было гарантировать их лояльность...

— Боги благоволят моему господину и награждают его пророческими видениями. Он награждает за службу золотом и землёй. Не сомневайтесь в верности Риму и будете возвышены.

***
Кельты попятились, заскользили по болотной жиже и кочкам прочь от "чудовища". Не оборачиваясь, отступая практически задом, они скрылись среди влаголюбивой травы и низких кустов.

Тем временем легионеров медленно охватывал страх. Вероятно именно небольшой отдых в оцеплении, пусть и под проливным дождем, дал их уставшим разумам немного расслабиться и задуматься. Лициний видел, воины готовы идти за ним и Клеменсом, но у них закралось сомнение.

***
— Так! Закончили играть в гляделки и раздумья! — браво гаркнул Клеменс с коня, форменная фигура римского командующего. Он и не думал обещать что-то солдатам. Они были должны ему, а не он им.

— Вам могут дать земли завтра, вам могут дать порку. Это не важно. Важно то, что вы солдаты Рима и ваши боги смотрят сейчас на вас! Вы чувствуете это, разве не так? Держать строй! XIII-й, мать вашу, стоял под Герговией, стоял под Алезией! Вы будете теми плаксивыми девочками, которые уронят его орла и побегут? Что, потому что слишком много думаете и слишком многого боитесь?! Нет! Не будите! Держать строй, смотреть ровно, вы, плаксы!

Коттия Регина
  Безумие на реке охватило не столь паннонцев, которые в трепете уткнулись лбами прямо в грязный ил, но намного сильнее повлияло на фуатов, чувствующих магическое присутствие, но не способных совладать с природой страха. Чудовищный змей, выплывший из бурлящей воды, и раскинувшийся высокими кольцами вдоль полноводного Наупортуса до самого Савуса, вогнал водных духов в ступор, а затем обратил в бегство всем несуществующим весом бесплотного тела, которое стремилось прижать хищников ко дну. Регина видела, как лица нимф застыли в маске ужаса, веками не посещавшей их нечеловеческие черты, а потом они поплыли, прочь, прятаться будто черви, клубками в грязь, кто-то даже выскочил на берег, обращаясь в прекрасных тонких дев с длинными струящимися волосами, с жалобным визгом скрываясь в прибрежном леске, и даже, по направлению к болоту.

  Затем Коттия Регина поднялась в воздух, чтобы посмотреть сквозь дождь и бурю на мир вокруг, чтобы понять, как изменилась обстановка. И она изменилась... она видела, как в римском лагере поднялась тревога, как две группы легионеров столпились в двух местах, возле Элия поменьше в претории, и побольше возле заброшенных складов в центре лагеря, видела как побежали воины ко всем вратам, как к их каравану выдвинулась неполная манипула с оружием. Видела она и поднятых и готовых к бою ее кельтов, и десяток, беспрепятственно прорвавшийся на конях через восточные врата, спеша к стабулуму там. Но самое главное, Регина видела группу легионеров, бегущих по гати на север от канабы, и на руках у Лициния обмякшее тело Метелла. Его верный Диокл бежал впереди всех за каким-то римлянином в рваном мокром плаще, двигавшемся слишком неестественно для человека, быстро, но из-за скользких бревен рывками. Все они разом обернулись, по всей видимости, на изображение могучего Змея, которое показала паннонцам Тзимици, и только уверенные крики Клеменса вывели воинов из смятения.

  Затем посмотрела Коттия на север, туда, где на краю ее взгляда шел вдоль Савуса кельтский маг. Впрочем, сейчас друид остановился, глядя в сторону змея-волка, точнее туда, где в иллюзии появилась его голова, и что-то прохрипел, сплевывая в камыши на берегу. Он крепко сжал посох, а затем припал к корням старой ивы. На юге-западе, по Наупортусу видела Коттия, что все еще плывет из Наупортуса к Эмоне корабль, видела, что фуаты и к нему приближались, чтобы его потопить, но видение спугнуло всех водяных духов. На борту судна, на самом его носу, стоял человек в походном плаще и в безупречно белой когда-то тоге, вцепившись в дерево. Он кричал, воздев изогнутый жезл, и чертил прямо в воздухе прямые линии. Его гребцы застыли, глядя на развернувшегося перед ними змея, не замечая, что корабль начало разворачивать лагом. По лицу мага сквозил триумф, вдохновленный иллюзией, будто бы он считал ее не видением, а непререкаемой реальностью, пугающая полуулыбка выдавала фанатика. Жрец ударил жезлом о доски палубы и начал торжественное песнопение, затем вскинул руки в безумном восторге. А потом... Дракон исчез, и когда это дошло до римлянина, он тут же упал в полуобморочном состоянии с кровоточащими глазами.

  Затем Коттия поднялась в воздух, став ветром, и полетела к лагерю. К этому моменту люди Метелла настигли фрументария в трясине, который попал туда, когда ошибся в прыжке. Десяток кельтов спешивался во дворе стабулума, в лагере трубели и стучали все, и римляне и воины из каравана, к воротам неслись посланники, а между палатками бежали люди с факелами. Ламия, по всей видимости, пошел против Децима, но не смог собрать большого количества верных легионеров. Крупный отряд был готов атаковать телеги, расположившиеся в дальнем северо-западном углу лагеря. Тауриски на побережье тоже не спали, собирая провизию для Регины.

Квинт Цецилий Метелл и Клеменс Диокл

  Процессия растянулась по гати на добрые двадцать шагов, преследуя беглеца. В самом начале мчался Клеменс, которому пришлось оставить коня перед началом топкой части болотной дороги, где трухлявые деревья, заросшие мхом и кустами высокой травы на кочках, утопали в жижу на каждом шагу. Полукельт вел за собою самых выносливых и крепких легионеров, достаточно сильных, чтобы время от времени переходить на легкий бег с препятствиями в полном обмундировании. Пот успешно смывался ливневым дождем, который выступал намного худшей преградой, чем любое бревно под ногами. Следом шествовал костяк из воинов, помогавших Лицинию, и иногда несущих тело Квинта за него, тремя парами рук делая то, что гуль был способен сделать один. Их скорость постепенно снижалась, по мере усталости и все более трудного пути, тем не менее, присутствие слуги Метелла вселяло в них уверенность, и какую-то толику гордости, будто бы перед ними раскрылась тайна, а они стали ее адептами. Замыкали дорогу веретеницей отстающие, по мере погони один-два-три самых слабых и безвольных шли, спотыкаясь и падая в лужи и грязь, все дальше и дальше от переда, пока не начали приседать у гнилых пней, чтобы перевести дух.

  Над всем походом вилось астральное тело Квинта, на высоте полета сокола. Он видел, как группа таурисков застыла в болотине в стороне от дороги, высматривая легионеров, переждала последних из них, и вышла на гать через некоторое время после. Затем он увидел, что далеко впереди старший фрументарий, двигавшийся рывками на скорости, доступной только сородичам, замешкался, ступив на особенно хлипкий участок, и полетел с умопомрачительной резкостью в сторону трясины, по всей видимости задев несколько коряг по траектории, где и застрял, погружаясь в черную жидкую бездну. А потом... Метелл ощутил волну от реки с востока, волну знакомого аромата, силы, крови... Коттий творил чародейство, которое ощущалось в теневой проекции как толчок, как дуновение ветра, как прикосновение. И хотя вампир не мог разглядеть, что происходит, но вот реакцию людей внизу он видел четко. Все легионеры разом обернулись, даже самые стойкие обомлели и ошалело застыли, покуда гули не прикрикнули на них.

  Что видели люди, но не видел дух Квинта, то была огромная змеящаяся тень над болотом с востока, чуть в стороне от холма оппида. Чудовищная гора, вставшая вдруг и шевелящаяся, была будто титаническая тень через пелену дождя, ни четких очертаний, но дыхание и ревущий гул, естественно испугали суеверных воинов. Практически сразу же послышались истошные гудки тревоги со стороны лагеря. Не только кельты, но и римляне просыпались, выползали из палаток, разжигали сигнальные костры на башнях, тревожно жужжали. В начале третьей ночной стражи вся округа оживала, будто днем, но оживление это вряд ли можно было назвать исполненным радости, нет, только ужас, трепет и сжигающее разум неприятие.

  Тем не менее, вскоре уже процессия легионеров достигла топи, куда упал фрументарий, который успел уже наполовину скрыться в черноте провала. По воде, прикрывающей трясину сверху, расплывались пятна крови, которой пахли ещё и кончики острых коряг вокруг, а вот в воздухе ее было практически не слышно, поток ливня прибивал любые ароматы к земле. Первыми к краю ямы подоспели Клеменс и двое воинов покрепче, за ними тянулась остальная группа с Метеллом на плечах Лициния, слабые шли нестройной разрозненной отстающей толпой позади.

Коттия Регина

Ах-ха, римлянин! Вероятно, тот самый, о котором царица так много слышала от местных духов, тот, который обратил каппадокийца в бегство и оставил вмятины на его немертвой плоти и столь человечной душе. Или как-то связанный с ним. Римлянин бежит, преследуемый её любовником и их свитой. Что ж, надо полагать, скоро он встретит свой конец. Или же будет пленён. В любом случае, все выглядело так, будто бы ее немедленное вмешательство не требовалось.

В лагере — другое дело. Это будет не с руки, если легионеры начнут сражаться с её кельтами. Это был вызов чести Коттии, если кто-то посягнет на её людей, кроме неё самой. То было нежелательно, чтобы этот контрабандист отравленного янтаря — кем он там был в итоге, лагерным префектом? — погиб в противостоянии с трибуном Элием Ламией прежде, чем он успеет рассказать царице свою историю. То было бы совсем дурно, если бы трибун, которому покойный царь Коттий рассказал свою историю прежде, чем оставить пределы Ойкумены, сам оставил мир живых преждевременно. Поэтому вспышку этой вражды стоило как можно быстрее охладить.

К счастью, её мир, её Альпы, были на виду, а значит, Коттия могла воззвать к их силам вместо своих. Это делало её практически всемогущей по сравнению с людьми-букашками, этими римскими муравьями, суетящимися внизу.

Колдунья призвала к себе ветра летаргии и истощения и обрушила их на проснувшийся лагерь. Сначала на этот неполный манипул, что выступил против её кельтов. Когда его воины и знамёна рухнули в сырую от недавнего дождя грязь, пришло время стражников на воротах, через которые недавно прорвалась её кавалерия. То будет негостеприимно, если кто-то решит помешать их возвращению обратно в лагерь, не так ли?

Напоследок Коттия явилась в виде парящего в небе призрачного силуэта в плаще из ветра-вихря к складам и организованной перед ними сходки. Там она била по земле и людям своими повергающими в беспамятство особо ожесточённо, покуда не увидела, как её префект пал сломленным в объятья Морфея.

Палатка за палаткой, улица за улицей, легионер за легионером — сначала их побеждала усталость, затем они проваливались в сон полный тревог, кошмаров и хохота голодных богов и демонов Альп. Трибун Квинт Элий Ламия и его небольшой внутренний круг в великом испуге могли наблюдать, как повсюду за пределами претория лагерь сначала заполняет хищный вой ветров, а затем тишина подобная гробовой — только рожки коттийский кельтов играют на месте их становища, только их заклятья, хвалы и воззвания к их немертвому монарху возносятся к небесам.

Коттия обдумала идею явиться перед трибуном и побудить его к какому-то действию, но в итоге решила этого не делать. Будет забавно, если покамест он попытается управлять своей судьбой сам. Вместо этого она решила ненадолго материализоваться промеж своих кельтов, чтобы воскликнуть: «Целый лагерь римлян был здесь, и целый лагерь готовился к бою! Коттия пришла, и я разметала золотых орлов и другие солдатские значки и повергла воинов ниц! Всех воинов! Смотрите на моё бесконечное могущество, слуги! Смотрите на моё величие! Я — дракон и господь бог всякой земной плоти! Легионы — лишь листья на ветру супротив меня!».

Слуги могли узнать воеводу по её мечу и платью, а также по общей манере говорить и держать себя. Они также могли узнать Коттию по её жажде, ибо прежде чем вновь подняться ввысь вновь царица напоила себя кровью распростершихся на холодной земле легионеров. Ни от одного из смертных сегодня она, впрочем, не брала слишком много. Её голод был распределен поровну промеж многих спящих так, чтобы не убить никого. Всё же то были люди XIII-го, с которым она когда-то скакала против галлов. Старые сослуживцы. То было хорошей пищей для тщеславия и гордыни продемонстрировать миру, коттийцам и себе своё полное превосходство над ними, но то было бы не милосердно и не по-царски губить их почём зря и без всякой нужды.

Оказавшись снова в воздухе, Коттия направилась к болоту, куда Метелл, Грумио и Клеменс загнали свою жертву.

Клеменс Диокл

— Дротики наготове! Не смотрите ему в глаза! У него злой глаз! — скомандовал своим воинам Клеменс. Затем он расставил легионеров так, чтобы застрявший в трясине фрументарий был к ним спиной и не мог легко повернуться для своих магических нужд. Сам он также встал в безопасности вместе с солдатами, принял пилум от одного из них и приготовился метнуть оружие в утопальца, если это потребуется.

— Хе-хе! Похоже, твоя песенка спета, дружище! — радостно заверил Клеменс фрументария после того, как отдышался. — Сейчас ты болотная утка, но только дернешься или сделаешь ещё что-то неприятное мне и станешь ежом! Так что не дергайся! Я должен был пить в таверне сейчас с кельтской шлюхой на одном колене и греческим катамитом на другом. Ты испортил мне вечер!

Когда фрументарий завалился в болото, а откуда-то со стороны лагеря его коснулось проявление силы возлюбленного, Квинт понял, что больше времени было тратить нельзя, и, повернувшись к своей возлюбленной дочери, закрывая глаза, поцеловал её в лоб... Чтобы открыть глаза уже на руках Лициния. Судьба снова отдавала фрументария в его руки и, в этот раз, он не собирался дать ему уйти.

Легко спрыгнув на доски, Метелл вышел вперёд.

- Это была славная погоня, фрументарий, но ей пришёл конец. Ты не сможешь сбежать и не сможешь биться, но ты ещё можешь спасти свою жизнь. Расскажи всё, без утайки, и будешь освобождён. Или можешь вступить бой... и тогда мне ответят твои кости.

Квинт Цецилий Метелл и Клеменс Диокл
  Черная жижа неохотно отпустила пленника, когда тот, трясущимися окровавленными пальцами нащупал старое затопленное бревно. Хрипя, он приподнялся над трясиной и, протянув руку вперед, ухватился за кочку, хотя бы перестав уходить глубже. С судорожным всплеском фрументарий рванулся, чтобы вытащить себя на берег, но смог лишь ближе приблизиться к устойчивому месту, где и застыл, обнимая траву и влажный мох и тяжело дыша. Было заметно, что грязь попала в раны, а быть может и остались крупные занозы, чтобы вызывать жгучую боль, сил заглушить которую у гуля не осталось.

  – Ты видел... видел кровь, – прохрипел фрументарий: – Я служу такому же, как ты.
  "Аррунт Тарквиний," – эхом отозвались мысли римлянина в голове Квинта. После падения фрументарий больше не мог держать ментальный щит, никакой внутренней дисциплины не осталось, перед Метеллом утопал практически обычный испуганный человек, лишь немногим более умелый, чем окружающие легионеры. Правда всплывала на поверхность, очищенная от лжи.
  Аррунт Тарквиний – высокий вентру в тоге с широкой пурпурной каймой и с перстнем на каждом пальце. Луций прямо в мыслях преклоняет перед ним колена, и нет даже тени сомнения, что он не может вспомнить себя в другом положении.
  "Слушай внимательно. Он сожрал моего Коллата, который для него кровавый патер, он – жалкий вор. Твоя задача – вернуть Риму его былую чистоту, мой верный меч," – Квинт ясно видел убежденность гуля в том, что Аррунт искренне считал, что за его спиной стоит ни много, ни мало, а сама Тиния. Впрочем, о природе Тинии фрументарий лишь догадывался, он знал легенды этрусков, но его хозяин считал Тинию могущественным сородичем, о чем несколько раз упоминал. А еще, разведчик считал, что Аррунт был представителем Сената, вечного правительства патрициев крови. Тихими ночами Тарквиний поведал самым доверенным слугам о том, что нынешний глава Рима предал предыдущего, и что это требует отмщения. "Тиния видит все. Мы – карающая длань."

  Метелл видел яркое воспоминание, как несколько лет назад, во времена похода Октавиана, Тарквиний с большой свитой из гулей, встретился на территории одного из легионов с ним... существо носило плащ из человеческой кожи, как украшение. На первый взгляд оно пользовалось паннонским языком, но явно не было чуждо более восточным говорам. Именно тогда было заключено соглашение по "янтарю", Аррунт догадывался, что их цели имели разные направления, но вентру это не волновало, сам эффект казался вампиру стоящим издержек.
  "Цена уплачена," – шипит существо, и фрументарий месяц после этого не мог нормально спать. Взгляд тзимици глаза в глаза ясно сказал, что все вокруг него лишь добыча, но Тарквиний не хотел слушать.

– Я лишь верный слуга, который выполнял работу, – римлянин подставил лицо дождю: – Децим не был первым на нашем пути. Все эти камни предназначаются для подкупа столичной знати, патрициев и жрецов. Мой хозяин считает, что пришло время покончить с гражданскими войнами. С помощью магии на камнях, он успокоит мятежников и бунтарей.
  Децим дрожащими руками принял очередную порцию камня. Фрументарий видел, что некоторые из получивших груз отбирают камни с кровью внутри и крошат их в пыль, чтобы затем выпить вино с ней. Это явно ускоряет прибытие безумия, но и дает нечто вроде нечеловеческих сил... впрочем, останавливать и предупреждать о последствиях он никого не собирался. Аррунт же прямо считал, что воздействие ему на руку, главное заразить тех, кого нужно, и оставить нетронутыми верные семьи. Янтарь неплохо расходился по патрицианским родам, хотя количество зараженных пока было достаточно скромным. Особенно большая партия была отправлена на юг, к Антонию, но, видимо, чтобы военачальник, по рассказам Тарквиния, кандидат-консул уже давно скомпрометирован южными варварами, и для восстановления контроля нужно постараться. На текущий момент сторонники Сената не приветствовали обе стороны нынешней гражданской войны.
  "Антоний слаб, он ищет силу в объятиях египтянки и вина. Мы дадим ему альтернативу."

  – Мы бы закончили здесь дела и вернулись бы в Рим, – усмехнулся фрументарий: – Убивай меня, прямо тут, в этой жиже, потому что, если ты оставишь меня жить, меня убьют другие. Делай что должен, янтарь уже в пути.
  Метелл видел, что следующая цель пути фрументария была – Келея в Регнум Норик. Сейчас там находились некоторые представители все той же ближней свиты гулей, но задачи их там нахождения римлянин не знал. Некий Марк Секстий был руководителем той группы.
  "В Келее нас ждет Секстий. К полнолунию они прибудут к бродам через Дравус," – Метелл слышал шепот обсуждения фрументария с каким-то другим гулем.