[D&D 5] Легенды Купола | ходы игроков | 1. Материнская фигура (история Клариссы)

  Укрепленные магией руки Клариссы уверенно ограничивают подвижность малышки — и этого оказывается достаточно, чтобы Руночка начала приходить в себя. Протяжное утробное "ааааа!" прерывается кашлем... а затем превращается в отчаянное рыдание. Девочка ревет надсадно и отчаянно, совсем как отчаявшееся дитя, буквально захлебываясь в слезах, и растерянная рамонитка, выбравшись из под нее, продолжает утешать любимую как может — успокаивающим шепотом, объятиями, поцелуями... С земли ее пока поднимать очевидно бессмысленно.
  — Я... я знала, что ты меня там не оставишь, — мазнув ладошкой по зареванному личику, Руна впервые выдает членораздельную фразу. — Только... почему так долго?! Меня там чуть не... Ваааа...
  Новая порция рыданий, не таких уже, впрочем, бурных, прерывает речь бардессы. И тут в какой-то момент она затихает, словно маленькая девочка, чья перемена настроения от горького плача к радостному смеху занимает считанные мгновения. В заплаканных ореховых глазах просматривается усиленная работа мысли.
  — Подожди. Мы... мы еще в Закуполье? — она привстает на локте, оглядывается вокруг, затем устремляет прищуренный взгляд в небо. — Риииис? Кларисса? Сколько прошло времени-то?
  Почему-то ответа на этот вопрос она ждет с напряженным нетерпением.

  Может быть, пощечины и быстрее и эффективнее, но и «ласковый» метод принес положительные результаты – Руночка пришла в себя. Правда, все оказалось в чем-то хуже, чем могла надеяться Кларисса, хотя, безусловно, лучше, чем она подспудно опасалась. Но зато, благодаря этим проблемам, малышка не отсекла всего того паточного вала теплых слов, что вывалила на нее наставница – и слава Богиням. Ученая почувствовала, как у нее непроизвольно краснеют уши.
  А из слабо связанных слов ученицы тем временем рождалась прелюбопытная история, быстро заставившая Клариссу забыть обо всем, кроме сказанного. По всему выходило, что разум Руны провалился в какое-то опасное место на продолжительный период времени, и она была вынуждена бороться за свою жизнь. Весьма интересный феномен – ни о чем подобном ученой раньше не доводилось не то, что читать, а даже слышать.

  Но, конечно же, без самопроизвольно рождающихся в мозгу теорий Кларисса не могла. Сразу же ставя перед собой два основных вопроса «куда» и «зачем», она находила на них наиболее вероятные ответы. «Куда», при всей своей неожиданности, представлялся наиболее очевидным – вероятно, в место прежнего постоянного пребывания статуи и, скорее всего, в то время, когда она еще там стояла. А вот «зачем»… Тут оставалось или развести руками, или предположить, что та воронка, куда провалилось сознание котенка, была проекцией наиболее сильных чувств, отпечатавшихся на статуе – чувств верующих, вероятно. И сформированный таким коллективным бессознательным магический фон, сплетшись воедино с охранными чарами, привел к появлению подобной диковинки. Из этого следовал логичный вывод, что по-настоящему умереть где-то там, где была ученица, нельзя – но вот проверять это почему-то не хотелось. В конце концов, всегда есть риск того, что, при полной сохранности физической оболочки, разум так и останется блуждать в этом «где-то там», не находя выхода.

  Ласково гладя малышку по волосам, наставница прижала ее к себе и с прежней мягкой заботой ответила – практически проворковала:
  – Мы все там же, где и были, родная. С того момента, как ты застыла, прикоснувшись к статуе, прошла от силы минута, может, полторы. Ты стояла неподвижно, и пришла в себя, когда я разорвала твой тактильный контакт с камнем. Не бойся, ты здесь, я с тобою рядом, все хорошо. Все закончилось, здесь тебе ничего не угрожает, видимых травм на тебе нет. Котенок, скажи, - она наклонилась к лицу ученицы, - тебе водички, что-нибудь поесть принести? Или лучше сразу взять на руки и отнести в палатку? Чем я могу тебе сейчас помочь?

  Как бы не глодало рамонитку любопытство, она понимала, что форсировать события и допрашивать малышку, где она была и что с ней происходило, чревато. Руночка и так нестабильна, и если начать ковыряться, может и вовсе сорваться на истерику. Лучше потерпеть и подождать, когда она чутка успокоится, или когда будет готова сама поделиться произошедшим.
  Все-таки выдержка и терпение – качества, приходящие в основном с возрастом, верные друзья не только археологини, но и любой женщины, что хочет помочь своей возл… подруге.

  Сквозь слезы Руна любуется лицом своей ласковой и заботливой наставницы, будто подпитываясь ее любовью, и ощущение ужаса, недавно терзавшего сердце котенка, растворяется, как призрак на утреннем свету. Всхлипнув еще раз, она улыбается, затем запускает руку в волосы Клариссы, притягивает любимую к себе и дарит ей сочный, мокрый и слегка соленый по понятной причине поцелуй. С полминуты бардесса жадно шарит языком во рту рамонитки, будто томимая продолжительной жаждой, а затем, оторвавшись от ее губ, и в самом деле говорит севшим голоском:
  — Пить хочу.
  Она даже не заботится привычно о том, чтобы охладить заговором кларею, которую такое себе удовольствие пить теплой, и глотает ее жадно, глотает, глотает... Кларисса начинает уже беспокоиться — по ее оценке малышка выдувает пинты примерно три, так и лопнуть можно, вообще-то. Наконец, оторвавшись от бутыли, девочка выдыхает и успокаивается.
  — Знаешь, Рис, — она продолжает сидеть на том же месте, где недавно валялась и билась в истерике на руках у рамонитки. — Самое страшное там было — это твое отсутствие. Я... я впервые осталась вообще одна, прямо совсем. И некому было подсказать, поддержать меня как-то. Если бы мы влетели туда вдвоем — я бы, наверное, вообще не испугалась. Наверное, начала бы там изучать все, запоминать в подробностях, экспериментировать стала бы, потому что ты рядом, ты все знаешь, все умеешь и из любой передряги понимаешь, как выбраться.
  В словах малышки не было ни капли иронии — она действительно верила в то, что ее наставница нигде не пропадет и с ней рядом нечего бояться. Косвенным свидетельством этого было то, как она посмотрела на статую, ставшую причиной настигшего ее сердца ужаса — нахмурилась, чуть отодвинулась, однако во взгляде ее не было страха, лишь понятная неприязнь.

  — В общем, плохая из меня вышла исследовательница, наверно... — тут Руна, запнувшись, виновато улыбается. — Извини. Тебе сейчас, похоже, вообще ничего не понятно, так что придется по порядку. Тем более, что истории какой-то интересной не получится. Когда я коснулась этой толстозадой — меня мгновенно перенесло в какое-то непонятное место. Я оказалась на полянке посреди глухого хвойного леса, ну да не это самое странное. Там было словно на дне озера какого-то — все вокруг преломлялось, у всех предметов какие-то размытые очертания, и еще краски все приглушенные. Как будто в глубоких сумерках, когда не то что прямо все серое, но ты уже больше догадываешься по опыту, чем видишь, что вот эта хвоя на дереве должна быть зеленой, а вот эти иголки, палые - уже скорее всего желтые. Как потом оказалось — эти сумерки там постоянно. И через несколько часов не стало ни темнеть, ни рассветать. Небо тоже, где я видела, совершенно свинцово-серое, будто глухой осенью. Мне начало казаться, что там даже солнца-то нашего нет, настолько эта серость была распределена равномерно по пространству... Я долго там бродила бестолку, потом озябла слегка, решила распалить костерок магией... Наверное, зря, потому что вскоре услышала, как через чащу пробирается кто-то здоровый. Это была огромная кошка. Не рысь какая-нибудь, а... наверное, лев, не знаю. Я львов, как и ты, видела только на иллюстрациях в старых манускриптах, а художники косматые точно не с натуры их рисовали. В общем, я быстрее любой белки забралась на ближайшее дерево, но это было явной ошибкой: эта тварь, как оказалось, пусть не очень хорошо, но тоже умеет лазать по веткам. В общем, меня загнали на самый край, а я могла лишь отбиваться от твари простыми заклинаниями — и, кажется, это не сильно-то помогало. Хищник был какой-то очень целеустремленный, его даже не беспокоило, что ветка вот-вот должна была подломиться под нами обоими — он все лез и лез на меня... Бррр... А потом я вернулась обратно, к тебе. Иди сюда, милая.
  Крепко прижавшись к груди рамонитки, Руна прошептала:
  — Я больше не хочу с тобой расставаться и терять тебя, солнышко. Это единственное, что меня по-настоящему пугает. А все остальное... все остальное — просто интересно, да. Но лапать за задницу чужих женщин я больше точно не буду, жизнь научила, что это плохая идея. Тем более, когда лучшая задница на свете и так в моих руках, — последнюю фразу она не замедлила подтвердить действием, чтобы рамонитка не подумала, что речь идет о чьей-то еще попе. Вообще, спокойствие девочки после пережитого напоминало какую-то наркотическую эйфорию от обезболивающего — с тем важным уточнением, что наркотиком, будто бы бесследно развеявшим все ужасы Руны, была именно Кларисса.

  Напоив малышку, Кларисса дала той жестом знак обождать, после чего расстелила на земле свой верный черный плащ. Суконный и теплый, он был немного потрепан снизу, на ткани были маленькие, не больше пары миллиметров, дырочки, оставшиеся от отлетавших от костра искр, а шитье по краю поблекло и пообтрепалось – и все-таки это была надежная и хорошая вещь, отменно выполняющая свои задачи. Устроившись на нем, ученая по-берберийски скрестила ноги и положила голову ученицы себе на колени. Так она могла одновременно перебирать пряди, гладить по плечам и, самое главное, смотреть глаза в глаза, взором давая Руне столь необходимую той поддержку.
  Девочка, конечно, начала с того, что самой большой проблемой было отсутствие наставницы. И это было вполне логично – будучи сама-одна, всегда стараешься искать какую-то поддержку, некий крючок, чтобы в голове задавать вопрос, как бы поступил более уважаемый, знающий или авторитетный человек, и действовать будто от его имени, хотя, на самом деле, решения принимаются самостоятельно. Все эти механизмы – просто подстраховка, некая гарантия логичности действий, так что весь этот страх – защитная реакция.

  Рассказанное Руной видение – или не видение, дэв его знает – первоначальных догадок не подтвердило, да и в принципе было достаточно сложным к интерпретации. Прикрыв глаза и медленно покачиваясь, археологиня слушала ученицу, запоминала сказанное и пыталась создать хоть какое-то логичное обоснование «видению». Получалось, положа руку на сердце, так себе, особенно когда котенок, измученная переживаниями, прочувствованными заново, приподнялась и темно прижалась. Шаловливые ручки, скользнувшие на попу, отвлекли от рассуждений еще качественнее.
  Будь ситуация другой, более ординарной, рамонитка, скорее всего, потребовала бы от ученицы помолчать и не лезть. Но ситуация к жесткости не располагала, а Кларисса за прожитые годы научилась хоть немного, но быть гибкой. Так что женщина на какое-то время отвлеклась от мысленных экзерсисов и, обняв Руну, крепко прижала ее к себе:
  – Хорошая ты исследовательница, не бери в голову – не упала и зарыдала, не убежала в панике, а пошла исследовать и анализировать. Даже при угрозе не растерялась и была готова биться до последнего. Это тоже важно, поверь мне, – Кларисса кивнула собственным словам.

  Пропустив меж пальцев прядь волос, ученая чмокнула свою малышку в висок:
  – А насчет расставаний и всего прочего тоже не страдай. Это было не по чьей-то вине – просто так получилось. И не ты, так кто-то другая все равно задела бы статую голой кожей. Седалище, иные части тела – кто знает, к чему привязано заклинание. Так что не расстраивайся. Я здесь, я рядом, и у меня есть не только задница, но и другие достоинства, – поцеловав прядку волос ученицы, Кларисса еще раз чмокнула Руну, на сей раз в лобик, и продолжила. – Так что, в целом, все хорошо: просто у нашей профессии есть свои, кгм, издержки. Я поднимусь, хорошо? Подумать надо.

  Была у Клариссы такая особенность – если надо крепко над чем-то порассуждать или что-то обмозговать, то для этого нельзя прибывать в покое. Руна не раз видела, как в такие моменты ее наставница начинает мерить шагами комнату, то двигаясь по кругу, то меняя траекторию на совершенно непредсказуемую. Во время тех лекций, которые Клариссе самой были интересны, женщина тоже не сидела на месте, прогуливаясь у доски и размеренно вещая.
  Так произошло и сейчас. Меряя шагами лагерь и рассуждая, ученая пришла к выводу, что статуя может содержать в себе некий Мир-Внутри, в который попадает душа, как через телепорт. Возможно даже, это был некий аналог «божественного царства» того создания, которого и изображала статуя. Какие-то, допустим, «Угодья Вечной Охоты», или еще что-то подобное. В общем, вариантов было много, но в том, что это иное место здесь-и-сейчас, или иное реальное место в прошлом, Кларисса сомневалась. Вероятно, это все же мистическая территория, а условный «лев» тогда, получается, толи одичавший, толи сошедший с ума от голода страж или тотемный зверь богини.

  – Ладно, – в какой-то момент ученая остановилась у статуи, – у меня есть теория, что это может быть, но проверять ее ни на своей шкуре, ни уж тем более на тебе, моя милая, я не стану. Как минимум, нам нужна будет сестра, которая станет страховать нас в реальности, а для «выхода» необходимо транспортируемое на своей спине походное снаряжение и, видимо, оружие. А пока что давай-ка попробуем разобраться с чарами.

  Смежив веки и сжав амулет, Кларисса воззвала к Рамоне, прося богиню даровать ей ясность взору и возможность увидеть те магические эманации, что наполняют мертвый камень статуи. Ладонь ее плыла в такт словам, сплетая нить ритуала, пока не коснулась смеженных век. А когда ученая открыла глаза, в ее взоре плясали вспыхивающие и угасающие бирюзовые искорки - Богиня откликнулась на призыв.

  Применить заклинание обнаружения магии было решением не только разумным, но и совершенно очевидным. Эти чары были простыми, универсальными и доступными для изучения практически всем заклинательницам под Куполом — от ученых рамониток до армейских следопыток. И, самое замечательное — чтобы противодействовать этой магии, блокировать дар Рамоны, нужно было сотворить колдовство на пару порядков более сложное. Руна также постигла это заклинание еще в первые годы обучения, к слову, поэтому сразу же поняла, что делает ее наставница.
  — А, ну да, разумеется. Слушай, тогда и мне, может, присоединиться? — она привстает, разминая пальцы, чтобы открыть магический взор, однако, прислушавшись к своим ощущениям, остановливается. — Забавно, я, похоже, пуста: все свои силы потратила на то, чтобы от этого кошака настырного отбиться. Теперь разве что через ритуал, но это долго...

  Кларисса, разумеется, отметила для себя слова малышки: обычно ощущения в таких вопросах заклинательнице не врут, рамонитка действительно вырвала любимую из плена видения в процессе активного творения чар, так что, похоже, мир в статуе (или исключительно в сознании самой бардессы?) был в этом плане вполне материален. Хм, а жажда, которую она испытывала сразу после прихода в себя — это тоже показатель обезвоживания организма из-за продолжительного пребывания в диком лесу?
  Все это было интересно, однако куда интереснее оказалось то, что Клариссе открыл дар Рамоны. Статуя была лишена какой-либо магии, даже самых слабых остаточных следов, и выглядела в ее сияющих бирюзой глазах так же, как и любой пролежавший в земле несколько столетий или тысячелетий валун. Однако магия в окружающей обстановке все-таки присутствовала — очень слабые эманации школы преобразования. И это было крайне странно: в контексте ситуации жрица ожидала уловить следы заклинаний некромантии, или иллюзии, ограждения, очарования — какую-нибудь долгоиграющую магическую ловушку. Преобразование, или трансмутация на умбрике, тут выглядело не слишком уместным и логичным. Вот если бы Руна, не дай Богини, превратилась в какого-нибудь неразумного зверя, или уменьшилась в размерах, например — тогда да, такие следы совсем не удивляли бы.
  Сама Руна, кстати, была, как и статуя, совершенно чиста от любого видимого магического воздействия, и это был прекрасный повод вздохнуть с облегчением. Однако вопрос о том, где же находится источник эффекта, оставался открытым. Будь он в пределах прямой видимости — глаза Клариссы уловили бы его ауру и легко распознали. А так... теоретически, этот предмет (или даже существо?) мог находиться хоть под землей, но не слишком глубоко (большой массив твердого грунта или камня начинал блокировать и искажать магическое чутье). Не глубже трех футов. А так... наверное, можно попробовать установить его местонахождение примитивной пеленгацией — ходить туда-сюда, пытаясь понять, где он перестает ощущаться. Несколько минут на это определенно придется потратить, если не найти идеи получше.

  Вообще, конечно, вопрос о том, как проекция мира-в-статуе воздействует на попавших туда, был весьма занимательным и нелинейным. Телепортация души в прошлое, в иную реальность, ощущение окружающих иллюзий, как чего-то натурального, воздействие на разум – варианты можно было строить настолько, насколько хватит фантазии. Но пока что, без личного апробирования, можно было расставить несколько реперных точек: там можно израсходовать магические силы без их проявления в реальности, там можно ощущать физические потребности. С одной стороны, этого мало, с другой, если подумать — какая-никакая, а отправная точка для исследований.
  Разминая перед заклинаниями пальцы, нахмуренная и сосредоточенная рамонитка поинтересовалась у ученицы:
  - А скажи мне, дорогая, что видела ты до того, как увидела меня? Просто с момента, как я тебя оттащила от статуи, до того момента, как ты начала реагировать на внешние раздражители, прошло какое-то время, в течение которого ты активно сопротивлялась неведомой угрозе. Давай попробуем разложить твои последние минуты до того, как ты поняла, что под Куполом, по полочкам.
  Еще раз щелкнув суставами и сделав такое движение, словно она что-то сжимает и разжимает, деловитая ученая расставила акценты на важном:
  - Помощь в Поиске мне пока что не нужна, так что лучше сосредоточься на задании. Возможно, мы сможем понять больше о природе этой «Серости» то того, как отправимся туда еще раз. Кто предупрежден…

  Кларисса закончила фразу пожатием плечами, подразумевая, что концовка общеизвестна, и сосредоточилась на сканировании магических эманаций на местности.
  «Руна… Чисто. Статуя… Чисто. Ни-че-го не понимаю! Сработало и развеялось? Должны были проявиться остаточные следы! Защита? Разве что высокоуровневая. Магия глубоко внутри, и «Серость» эта засасывает при прикосновении? Не понимаю… Та-а-а-а-ак, а это у нас что будет? Хм-м-м, похоже на следы трансмутационных чар, причем заглушаемых. Не от статуи, что характерно? Откуда? Надо проверить ларчик и первый шурф, а потом пройти пеленгом по всей территории, чтобы локализовать. Может, внутри? Вполне вероятно… Мать твою в упряжку вместо вола, это что же мы нашли за место-то такое? Ладно, не буду пороть горячку, и сначала разберусь, а потом уже буду голову ломать».

  Потерев задумчивым жестом виски, женщина повернулась к бардессе:
  - Ты чиста, но и статуя тоже. Однако на местности есть следы магии преобразования, слабые, но читаемые. Начинаю обход и пеленг. Если что – страхуй, но я постараюсь обеими ногами в дер.... в общем, никуда не вляпываться. На тебе – схема раскопа с отображением результатов исследования – я буду сообщать. Набросай схематично, со всеми основными точками. Сообщи, как будешь готова.
  Кивнув своим мыслям, исследовательница резюмировала:
  - Работаем, а потом обсудим.

  План ученой девы был предельно прост: осмотреть ларец с мощами, коротко пробежаться по другим находкам, а потом точечно исследовать сначала первый шурф, откуда появилась на свет реликвия, а потом место раскопа самой статуи. А уж если ни то, ни другое не поможет, то начать плавный обход, двигаясь по квадрату раскопа посолонь от дальнего края к центру. Не спеша, не отвлекаясь, тщательно регистрируя ощущения и восприятие, и по мере необходимости сообщая Руне результаты своеобразной игры в «холодно-горячо».

  На вопрос Клариссы девочка удивленно распахивает глаза, а затем хмурится:
  — Я... знаешь, я сейчас понимаю, что не было никакого перехода. Меня просто вырвало оттуда в одно мгновение — и все. А то, что я это не сразу осознала... если честно, я до смерти испугалась. Пока сидела там, на дереве, пока отбивалась заклинаниями от подползающего зверя — я очень живо представила себе, как падаю вместе с ним вниз, и как он начинает жрать меня живьем. Почему-то мне казалось, что он не станет перегрызать шею или что там делают хищники, чтобы жертва не трепыхалась, а начнет откусывать мясо, прямо пока я буду в сознании. И это едва не свело меня с ума, — она закрывает лицо ладонями. — В общем, когда ты вытянула меня оттуда, когда солнце ударило по глазам — я просто подумала, что оказалась в другом кошмаре, но перенеслась туда вместе с этим львом. Ох, Богини, хорошо еще, я не обделалась прямо у тебя в руках. Или не нанесла вреда тебе нечаянно.
  После последних слов она замолкает, и Кларисса видит, что верную ученицу мысль о том, что она могла ранить любимую, угнетает даже сильнее жутких воспоминаний. Из задумчивости Руну выводят лишь слова о намерении жрицы "отправиться" туда, откуда она только что вырвалась.
  — По...подожди, Рис, ты серьезно? Не глупи, мы ничего не знаем об этом месте, кроме того, что там смертельно опасно, и... — тут она встречается глазами с рамониткой. — ...И нам понадобится оружие. Защитное снаряжение. Запас пищи какой-никакой — мне сейчас и есть на самом деле хочется. А самое главное — надо понимать, как оттуда вылезти, когда нам перестанет быть интересно...
  Похоже было на то, что девочку перспектива приключения с целью разгадки тайны статуи пугает и манит одновременно, но, раз уж она начала прикидывать безопасные варианты — манит все-таки больше.
  На распоряжение наставницы быть готовой зарисовывать схему раскопа она отвечает рассеянным кивком, но все-таки подходит к столику с бумагами, пытаясь сосредоточиться на задании, пока Кларисса открывает вчерашний реликварий. Ничего. Пусто. Кости митрианина так же безвозвратно и прочно мертвы в магическом отношении, как и камень статуи. Источник магии находится где-то в другом месте. А вот Руна, тянущаяся к грифелю, вдруг резко меняется в лице, отчего-то краснея.
  — Трансмутация?! Проклятье, вот я голова садовая! — она бросается к своим пожиткам, роется в них, как-то нарочито прикрываясь от Клариссы собственной спиной, а затем, достав из рюкзака правую руку с каким-то сравнительно небольшим (легко поместившимся в ладошке) предметом, отбегает на тридцать футов — за пределы действия заклинания жрицы. И магические эманации сразу пропадают, окружающая среда теперь выглядит для чутья рамонитки совершенно нейтральной.
  — Так что-нибудь чувствуешь? — спрашивает девочка с расстояния, параллельно засовывая тот самый источник магии поглубже себе в карман.

  Выслушав малышку, Кларииса молча прижала ее к себе. В принципе, на этом вопрос о причинах сопротивления в пост-период можно было снимать – остаточные реакции организма, испуг, психологическая неготовность к смене опасных условий на безопасные и так далее. Оставалось только сгладить затронутый раздражитель успокаивающими словами и перейти к исследованию. Проведя ладонью по каштановым волосам и уткнув ученицу носом куда-то в район ключицы, ее наставница мягко сказала:
  - Ты знаешь, я горжусь тобой. Несмотря на весь страх, иметь силу духа так отчаянно сопротивляться – это достойно уважения. Ты не растерялась, не расплакалась, не дала слабину, а продемонстрировала характер и волю, которые отличают настоящих археологов от музейных мышей. Так держать! – последняя фраза сопровождалась звонким чмоканьем в нос.

  Ученая дева уже собиралась перейти к магическим процедурам, как Руна решила уточнить ее слава, забыв ранее сказанное. По-хорошему, за такую «память девичью» ее надо было хорошенько цукнуть, чтобы не забывала слов преподавательницы, но все же общая нервность обстановки и пережитые проблемы позволяли сделать на них скидку и быть мягче, чем следовало. Так что Кларисса, взяв лицо ученицы в чаши рук, посмотрела на нее сверху вниз, с ласковой настойчивостью напомним:
  - Душа моя, я понимаю твое состояние, но все же. Я уже говорила, что для полноценной экспедиции в «за-статуйный мир» нам, как минимум, нужна будет сестра, которая станет страховать нас в реальности, походное снаряжение, оружие, и Богини весть, что еще – надо подумать. Так что проверка будет в любом случае производиться не здесь, и не только нами. Но, - Кларисса нахмурилась, - я уж постараюсь сделать так, чтобы мы в составе были обязательно, а то знаю я всяких там особо умных, которым будет за радость нас с тобой оттереть в сторонку и все лавры забрать себе…

  Вернувшись после беседы к плану изучения магических эманаций, Кларисса столкнулась с тем, что не понимает, что может быть источником, и, главное, к чему тут это направление магических сил. Зато, как выяснилось, знает Руночка, и мало того, что знает, но еще не хочет этим знанием с наставницей делиться. Это почему-то болезненно укололо, и рамонитка снова нахмурилась. С одной стороны, у каждого могут быть свои секреты, с другой, с подобных недомолвок и начинаются со временем споры и ссоры.
  Как там поют эти бардессы? Начинается все хорошо –
      Прядь, отведённая со лба,
      Нечаянно вскинутая бровь…
      Вот так кончаются слова,
      И начинается любовь.
  А заканчивается зеркально –
      Взгляд, уходящий в ночь, и вновь
      Прядь, отведённая со лба…
      Вот так кончается любовь,
      И начинаются слова.

  С другой стороны, устраивать сейчас скандал, допытываться, выяснять, расковыривать ногтем ранку под корочкой – делать только хуже, и хоронить отношения быстрее, чем они загнутся без посторонней помощи. Ну, то есть, есть еще вариант украсть кусочек счастья, пока он не растает.
  - Теперь нет, - сухо ответила Кларисса. – Значит, это был твой предмет, а каждый имеет право на свои тайны. А теперь, Руна, слушай мое распоряжение. Ты идешь отдыхать – в палатку или к костру, на твое усмотрение. Тебе надо прийти в себя и окончательно успокоиться. А я пока что исследую прилегающие к месту залегания статуи слои – сначала шурфирую их, а потом начну выравнивание поверхности. Закончу с этим, и ты мне потребуешься для проверки и подъема породы под статуей. Базово я считаю, что он не должен содержать ничего существенного, но надо удостовериться.

  Задумчиво подвигав челюстью так, словно что-то пережевывала, ученая дева закончила мысль:
  - Самой этой красавицей займемся потом, ближе к транспортировке. Не хватало, чтобы еще работниц перекинуло дэв-де куда, когда они будут ее грузить.

  Руна попыталась было возразить, что она вполне себе работоспособна, и совсем не маленькая, и вообще, так что Клариссе пришлось использовать запрещенный прием "я здесь наставница и Старшая, мне и решать, понятно?" А поскольку рамонитка была все-таки уязвлена таинственным поведением своей малышки — получилось убедительно, но несколько резковато. Девочка и сама определенно чувствовала себя виноватой и деморализованной, так что безропотно пошла к погасшему кострищу, уселась рядом с ним в нарочито неудобной позе, и так застыла на все то время, пока Кларисса ковырялась внизу.
  Продолжая свое расследование, рамонитка выяснила кое-что существенное. Во-первых, она наконец-то обнаружила четкую угольно-зольную прослойку, обозначающую тот самый давний пожар, уничтоживший капище и знаменовавший собой окончательное утверждение митрианства в этих краях. В первом, вчерашнем шурфе, были лишь отдельные следы спорного происхождения, здесь же, в месте залегания статуи, граница между двумя историческими периодами сохранилась достаточно отчетливо. Во-вторых, анализ стратиграфического профиля шурфа показывал, что статую, скорее всего, целенаправленно закопали в землю незадолго до уничтожения капища. При некоторой фантазии легко было реконструировать этот драматический момент: как последние друиды (или друид?), предчувствуя скорый конец своей древней святыни, и не в силах унести с собой самое дорогое, решили зарыть статую здесь, на месте, а затем, возможно, сами и спалили все, что осталось на поверхности. Для деревянных идолов гибель в огне — вполне достойная альтернатива по сравнению с перспективой осквернения митрианами, так что гипотеза выглядела здравой и достойной отражения в дневнике их экспедиции.
  Больше ничего интересного в свежешурфированной ямке обнаружить не удалось. Можно было поднимать слой целиком, конечно, но вот незадача: в ящике для разбора породы уже лежал увесистый массив грунта, и работы с его исследованием хватало, пожалуй, до вечера. В принципе, теперь и внизу было достаточно просторно для того, чтобы поэтапно, слой за слоем, углубляться до пяти футов, выравнивая дно раскопа. Это уже были технические детали, в общем-то, и Кларисса как раз выбиралась по лесенке, раздумывая, как бы оптимальнее все организовать, когда обнаружила, что Руна ждет рядом, протягивая ей небольшую обтянутую красным бархатом коробочку:
  — Возьми, — говорит она с непривычной строгостью в голосе. — Ты должна это видеть и знать.

  Коробочка представляла собой этакий шедевр отроческого рукоделия: затейливая проволочная защелка, вышитый на бархате крышки белыми ниточками цветочек — девочки определенного возраста любят подобным заморачиваться. Открыв ее, Кларисса сперва видит искусно выжженную на крышечке изнутри надпись: "САМОЙ СЛАДКОЙ КИСОНЬКЕ КУРСА В ЧЕСТЬ ПОЛУЧЕНИЯ ДИПЛОМА ОТ ЛЮБЯЩИХ ПОДРУЖЕК". Да, кажется, рамонитка была не первой, кто заметила в Руночке черты шаловливого котенка. В самое же коробочке лежал перстень — маленькое серебряное колечко как раз под палец бардессы, увенчанное каким-то непропорционально большим, изобилующим поверхностными узорами овальным камнем — очевидно, кварцем. В качестве украшения это выглядело, мягко говоря, не особо, признаки кустарщины Кларисса наметанным глазом замечала и в способе прикрепления камня к перстню, и в качестве обработки колечка: вроде бы и стараний вложено изрядно, а выглядит все равно как редкая безвкусица. И тут ее осеняет: ну разумеется, что еще юные бардессы должны дарить друг дружке-то? Магия преобразования, фокусы с вибрацией и нагреванием — в Храме рассказывали о чудесных приспособлениях для самоудовлетворения, заряжаемых бардовскими чарами. Прикладываешь такой перстенек камушком к клитору — и он начинает вибрировать и посылать волны тепла, даря незабываемые ощущения, каких ты ни сама, и даже с помощью подруги нипочем не добьешься. Ну, так рассказывали Клариссины особо озабоченные коллеги. Вроде даже поднимался вопрос о том, чтобы запускать эти игрушки в серийное производство на радость одиноким сестрам, но выяснилось, что они требуют регулярной подзарядки бардовской магией, а изделия, восстанавливающие со временем магическую энергию сами, изготавливать оказалось радикально сложнее. В общем, так пока и остались волшебные перстеньки специфическим атрибутом последовательниц Анаэрины...

  — Мы называли себя "мартовским медовичком", — начала объяснения Руна. — Это такое четырехслойное разноцветное пирожное, которое в нашей столовой делают всего раз в год, в марте, на день основания Коллежа. Вот мы четверо прямо в точности соответствовали его цветам: Эмилия — светлая-пресветлая блондинка, почти на грани альбинизма; я - ну вот такая средненькая по оттенку кожи, не светлая и не смуглая; Аниса — у нее берберийские корни, ну и внешность полностью соответствует; ну и Саада — текрурийка почти чистокровная. С первого курса накрепко сдружились, вместе всегда все делали — ну да для подростков это вполне естественно, так друг к дружке прикипать. С ними же у меня и случился мой "первый раз" — этим мы тоже почти всегда занимались вместе. Какое-то время я всерьез была влюблена в Сааду, но с ней у нас ничего не вышло. Знаешь, есть среди сестер ригористки, которые считают, что правильная купольчанка должна поскорее жениться, рожать деток Богиням на радость и так далее. А вот Саада — такая же моралистка, только наизнанку: она считает, что у настоящей бардессы не должно быть никаких устойчивых закрытых отношений, она прямо-таки обязана давать всем направо и налево, а уж брак для нас — это вообще практически преступление... В общем, после получения дипломов нас распределили по разным учреждениям, но мы пообещали, что старой дружбы не забудем, и станем регулярно встречаться. У родительниц Эмилии домик на окраине Первопоселения, но они постоянно в разъездах, так что мы могли чуть ли не каждые выходные при желании собираться. Пили, пели, дискутировали до хрипоты о новейших тенденциях в искусстве, просто за жизнь болтали... Лизались, понятное дело, куда без этого-то? С ними мне всегда было хорошо. Вроде бы совсем не идеальные девочки, у каждой своя придурь в голове, как и у меня, но это все такое родное, такое настоящее...
  А потом я узнала о тебе. Встретила тебя. Поняла, что ты — моя судьба и моя жизнь. И, разумеется, пришлось мне от этих посиделок отказаться. Я им объяснила вроде бы, в чем дело, и они совсем не рассердились... Даже Саада себя в руках удержала. Предложили: мол, будем так же собираться, но уже без полизушек и совместной ночевки, это ведь совсем не измена, когда ты просто сидишь с подругами за чарочкой и обсуждаешь свежую театральную премьеру, верно? Но тут уже я пошла в отказ: получается, что я им просто буду вечер портить и все будут вынуждены под меня подстраиваться. В общем, я с ними по-прежнему поддерживаю отношения, совсем не поссорилась, но как-то все равно... по-другому теперь при встрече общаемся. Все это словно подвисло в воздухе, и я постоянно думаю, как вырулить, чтобы никого не обидеть. В общем... в общем, тебе надо знать: моя основная надежда на то, что удастся протолкнуть нашу идею в театре — это Саада. Она работает в сценарной группе, и считается там восходящей звездой. Вот такие вот дела, Рис.
  Она вздыхает, опуская глаза к коробочке в руках любимой.
  — А что касается этой штуки... Я и сама не знаю, зачем ее взяла. Хотела, наверное, сделать тебе сюрприз, но вчера нам было так хорошо без всяких посторонних приспособлений, что я решила просто забыть о ней до конца экспедиции. Может, я и глупая, но намерения имела самые благие. Как тот котенок, который несет хозяйке пойманную мышь — он ведь совсем не хочет, чтобы той было неприятно и противно, верно? И, если тебе сейчас противно — прости меня, пожалуйста. Врать и утаивать что-то от тебя все равно было бы гаже и постыднее.

  Отправив ученицу отдыхать, Кларисса взялась за раскоп с самым настоящим остервенением. Видела бы ее бригада землекопок – наверняка расчувствовалась и приняла бы в почетные землеройки. Быстро докопавшись до слоя пожара, ученая кивнула самой себе, и с удвоенной старательностью принялась расчищать зольный квадрат, выкидывая верхний слой в «проверочную» кучу, которую потом можно было элементарно просеять ситом, так как ожидаемое количество артефактов в ней стремилось к нулю.
  Монотонная и унылая работа помогала абстрагироваться от горьких мыслей и следовать стародавнему принципу любой работницы лопаты: «копай глубже, бросай дальше, и отдыхай, пока летит». Да, от такой работы руки и спина на завтра скажут свое громкое «фи», но зато сейчас можно было с головой окунуться в трудоемкий процесс, и заняться им с полной самоотдачей. Нет никаких секретиков, нет обидных тайн – только монотонный труд, требующий единства движения и дыхания.

  В итоге первой не выдержала Руна, пришедшая с повинной. И это был хороший знак – ошибиться каждая может, а вот признать свои ошибки… Джемайма, например, несмотря на свои годы, так этому и не научилась. Вот только вопрос – дошла ли до извинений малышка своей головой, или почувствовала по реакции наставницы, что что-то пошло не так? Ответа на этот вопрос Кларисса не имела, а уточнять не решилась, дабы не разрушить хрупкое перемирие.
  Врученная коробочка не произвела на археологиню никакого впечатления – самый натуральный «детский лепет на лужайке» от тех сестер, которым вместо учебы хочется заниматься всякими глупостями, на которые времени у нормальной девушки нет. Свидания, охи-ахи, полизушки в уголке, истерики и страдания, дурная поэзия и посиделки-потрынделки ни о чем – в общем, бесполезнейшие из бесполезных занятия. Кларисса и тогда презирала подобное неосмысленное времяпрепровождение, и сейчас. Ну-у-у-у… Как «сейчас»? В целом – да, но в частностях – вполне себе нет. Но одно дело – она, взрослая, достигшая определенного положения женщина, а совсем другое – малолетки с ветром в голове и не только!
  Перстенек, сделанный на коленке, тоже впечатления не произвел, и Кларисса подняла на ученицу недоумевающий взгляд, требуя объяснений. А потом пошла логическая цепочка – бардессы, магия преобразования, игрушки-потрахушки… Кажется, на какой-то пьянке в музее об этом, жеманничая и безбожно краснея, рассказывала кто-то из аспиранток Динара, кажется? Или Диляра? Этих двух кузин Кларисса вечно путала, но сейчас это было не принципиально: важным было то, что именно Руна сунула ей в руки.
  Левая бровь ученой девы медленно поползла вверх.

  А малышка тем временем, не в силах сдержать эмоций, повела длинный разговор о своей юности, прежних любовных интересах, нынешних отношениях с ними и тому подобное. И все это с таким видом, словно признавалась в массовом сестроубийстве. Клариссе очень захотелось скорбно вздохнуть и шлепнуть себя рукой по лицу, чтобы наглядно продемонстрировать все свое отношение к Руниным загонам, но усилием воли женщина сдержалась. Даже не выдала той тирады об умственных способностях некоторых без меры одаренных учениц, которые то почти гениальны, то просты, как валенок.
  С щелчком захлопнув коробку, Кларисса сначала дернулась вернуть ее малышке, но, предположив, что та неверно это воспримет, не закончила жеста и вместо него убрала «сокровище» в карман рабочей робы. Не удержавшись от вздоха, наставница подошла к ученице и, встав почти нос к носу, взяла ее руки в свои.
  – Я тебе доверяю. И я тебя не ограничиваю. Ты – из тех девочек, которым общение, посиделки и разговоры до утра в компании нужны. Ты можешь встречаться ними, не спрашивая моего мнения и дозволения. В конце концов, это твои подруги, близкие и дорогие. – Кларисса поймала себя на том, что говорит отрывисто и рублено, но не могла уже перестроить стиль речи. – Поэтому я буду рада, если ты будешь с ними общаться – это нужно тебе.

  Вздохнув, женщина продолжила свой монолог, глядя на Руну сверху вниз:
  – Мне не противно. Мне не брезгливо. Ты хотела сделать сюрприз, но не по твоей вине он не получился. Ты запаниковала и чуть не совершила глупость. Ты ее исправила. А то, о чем ты рассказала, точно не то, за что тебя следует винить, осуждать, критиковать, обвинять, читать нотации и делать выговор. Это твоя жизнь, какая была, и она хороша тем, что это – твоя жизнь. Этим она уже драгоценна. И за это в том числе моя благодарность этим троим, потому что почти все мы – продукт сферы нашего общения. Подчеркиваю. Я только за, если ты сохранишь общение с теми, кто тебе важен.

  Вопрос секса Кларисса старательно обходила стороной. В глубине души она понимала, что не хотела бы, чтобы Руночка занималась любовью еще с кем бы то ни было, но просить от бардессы верности… Ученая хорошо знала, что это бесполезно. А посему лучшим выходом было сделать эту тему в голове просто не существующей: «Я не вижу, значит, я не знаю. А уж для того, чтобы не видеть, приложу все усилия». Естественно, это не означало подталкивать котеночка в чужую постель – упаси Богини! – но по меньшей мере влекло за собой «не препятствовать».
  Посему острый вопрос был обойден седьмой дорогой: то, что ученица сейчас не хочет делиться собой с другими, не означает, что так будет завтра или послезавтра. А, значит, чем меньше он будет затрагиваться, тем проще будет. При любых раскладах.
  Хотя, конечно, такая верность еще как льстила, и требовалось немало силы духа, чтобы не пустить скупую женскую слезу при понимании, что чувства к ней хотя бы на какое-то время изменили в Руночке то, что является неотъемлемым атрибутом ее профессии.

  Руна выдыхает, слушая любимую — с облегчением, но отчасти и с разочарованием. Фигуры умолчания в их отношениях, острые углы, которые обе старательно обходят стороной, не задевая, становятся слишком уж выразительными в последнее время. Это как с балансированием на канате — фокус удается, лишь пока ты не думаешь о том, как оно у тебя получается, стоит же задуматься — сразу полетишь вниз. Руна боролась с мучительным соблазном поставить вопрос ребром, максимально красиво и романтично: встав на одно колено, предложить любимой женщине разделить отпущенные Богинями годы до конца, заключить официальный брак, растить дочек под одной крышей и жить во всем как полагается "правильным" сестрам. Однако она очень хорошо понимала последствия такого шага, всю ту боль, что причинит озадаченной таким выбором Клариссе. Так что старая детская игра — ходить по мостовой, не наступая на стыки между булыжниками — продолжалась дальше. Тем более — было о чем поговорить и без учета фигур умолчания...
  — Ты не услышала до конца, Рис, — вздыхает малышка. — Речь не о том, общаться ли с подругами мне. Проблема в том, что ради нашего дела познакомиться с ними придется тебе. Я уже сказала: моя главная надежда покорить театр — это Саада, она сейчас в фаворе у одной очень влиятельной сестры, и давно уже высказывала желание увидеть тебя и поговорить. Ну и остальные девочки — им тоже интересно, что за женщина забрала мое сердце. А я — я ведь не маленькая, и прекрасно понимаю, что, те, кто мне близок, вовсе не обязаны дружить между собой. Вот это меня и грузит, очень здорово грузит.
  "Грузило", конечно, Руну, но вот проблемой такая постановка вопроса была именно для Клариссы. Рамонитка привыкла к общению с ровесницами своей малышки исключительно с позиции наставницы и начальницы. Попытка подружиться с девятнадцатилетками в неформальной обстановке, еще и в роли этакой просительницы, ищущей скрытые пружины, приводящие в действие театральный механизм, могла обернуться глупостью и стыдом. А ведь придется хотя бы попытаться, как минимум поглядеть на эту самую Сааду и прочих участниц "медовичка"...

  Руна тем временем резко изменилась в лице, словно вспомнив что-то неожиданное:
  — Струны Анаэрины! Надо же, о какой ерунде я сейчас болтаю! Меня ведь несколько минут назад чуть не сожрали живьем где-то на другом плане. Я колотиться должна в истерике еще неделю минимум, а вместо этого ношусь с игрушкой для самоудовлетворения да воспоминаниями студенческими. Неужели это все взаправду было? Знаешь, я там, еще не веря в реальность происходящего, решила себя укусить, чтобы убедиться в том, что речь идет о сне или галлюцинации какой-то, вот сюда — девочка касается правой руки чуть ниже локтя, и тут, словно почувствовав что-то, торопливо закатывает рукав, вздрагивая от открывшегося зрелища. На предплечье, в указанном месте, у нее красуется багрово-фиолетовый след от сильнейшего укуса — здоровый такой кровоподтек, оставленный будто несколько часов назад. Вот только Кларисса могла под присягой поклясться, что его не было на этом месте ни с утра, ни позже: она прекрасно рассмотрела после пробуждения обнаженную Руночку, а затем еще и собственноручно ее одела, после чего они постоянно находились вместе, так что у бардессы не было даже физической возможности так себя цапнуть тайком от наставницы. Похоже, в том самом мире статуи было реально получить не только голод с жаждой, но и осязаемый физический урон.
  — Больно, слушай, - с удивлением комментирует Руна, потерев еще раз пальцами следы собственных зубов.

  Как оказалось, в страхах ученицы Риса разобралась не до конца – сказывалась разница то ли в возрасте, то ли в восприятии. Оказалось, малышка переживала не за себя, а за свою наставницу, зная, что та – не большая любительница общаться с другими сестрами. Одного Руна не учитывала, и на этот недочет рамонитка не преминула указать:
  - Руна, не путай ситуации «можно» и «нужно», и не забывай о целеполагании. Если бы общение с этой Саадой, например, было бы вызвано необходимостью, я не знаю, там определить график лекций у слушательниц на более комфортный для меня – это одно, а сделать так, чтобы сестра поспособствовала развитию археологической науки и популяризации интереса истории в сообществе Купола – это совершенно другое. Есть ситуации, - женщина развела руками, - когда практически любая игра стоит свеч. Я же вон даже с Джемаймой общаюсь, и даже не придушила ее ни разу. Наяву, по крайней мере. Так что и общение с этой твоей Саадой переживу. Ну маленькая она еще, ну твоя подруга, и? Работе это не помешает. Богини, да я, наверное, ради высокой цели даже общение с бородатыми перетерпела бы! – Риса задумчиво запустила в волосы пятерню, совершенно взъерошив их. – Наверное. Попыталась бы, по крайней мере.

  Поразмыслив, женщина продолжила:
  - Раз ты с ними общаешься – у них есть мозги, как минимум. Ты не та сестра, чтобы с пустышками пустые беседы вести. Значит, цену и ценность они поймут. Ради такого дела я даже готова упомянуть нужные имена в монографии с благодарностями – как много женщин под Куполом имеют быть честь упомянутыми в книгах? Да и через ту же Джем, чтобы ей икалось до завтра, можно попытаться выбить для них официальную благодарность за помощь сообществу… В общем, если не договоримся, то сторгуемся, так что не бери в голову. А о деталях я подумаю потом, и тебя порасспрашиваю о нужных нюансах, хорошо?

  Разговор прервался неожиданно – малышка в лучших бардовских традициях не могла долго концентрироваться на одном, и быстро перескочила на другую тему. Даже более актуальную, если судить по существу. Придирчиво осмотрев предплечье ученицы, рамонитка сдержанно кивнула:
  - Да уж, цапнула ты себя здорово. Надо напомнить себе, - в глазах ученой вспыхнула чертовщинка, - что в ночном отдыхе не стоит просить тебя оставить на мне след от укуса, как знак близости – не угляжу, и какой-нибудь части тела не досчитаюсь, - она фыркнула собственной шутке. – Но это, как говорят в легендах, «не проблема, а проблемка» - сейчас наложением рук все исцелим. Или, как говорила моя первая наставница во храме: «нада рэзат», - Кларисса довольно четко скопировала акцент неизвестной Руне горянки. – Это у нее было первейшее средство на все наши недуги – на словах, конечно. После этого большинство просьб о помощи резко отпадало, особенно если учесть, как мать-наставница выглядела, - женщина снова усмехнулась.

  Возложив длань на пострадавший участок, Риса прочла короткую молитву, и под ладонью разлилось теплое мягкое свечение, где золотое тепло проблескивало насыщенными алыми прожилками.
  - Ну, вот и все, - сказала она передвигая ладонь с предплечья вверх и открывая Руне вид идеально чистой кожи. На этом мой лекарский долг считаю исполненным. Собственно, сильно больше я вряд ли бы смогла. Но зато, - кивнула она своим словам, - ты помогла удостовериться, что визит в за-статуйное пространство действительно требует специальной подготовки, и относиться к нему надо также, как к рейду за Купол. По-хорошему, - протянула археологиня, погружаясь в свои мысли, - надо было бы этот след сохранить, и предъявить его, как доказательство. Или нет, он твой, не поверят. Вот если бы укусил местный зверь… Хорошо, конечно, что не укусил, но если все же… Ладно, если не поверят мне, то пусть идут, с космачами живут, раз мозгов нет.

  Потянувшись и поморщившись, женщина повела плечами и продлжилао:
  - Слушай. Что-то я устала за сегодня, да и у тебя день был не сахар. Как насчет того, чтобы пару часов поработать, а там пораньше поужинать и пораньше же лечь поспать? Просто поспать, - добавила Кларисса после секундной паузы, чуть покраснев.

  Руна смотрит на чистую кожу в месте укуса, затем переводит благодарный взгляд на Клариссу.
  — Ой, да не стоило, наверное, само бы как-нибудь до утра зажило, я бы и сама могла, просто магия на сегодня закончилась вся, — тараторит она суетливо. — И ТАК я тебя кусать никогда не буду, что ты, могу как вчера, чуть попу зубками огладить, но это потому что попа у тебя такая сочная и красивая, гораздо лучше, чем у этой каменюки, ее всю исцеловать не зазорно. Да, а девчонки мои — они реально и умные, и культурные, тебе с ними понравится обязательно, это точно не как с Джемаймой или косматыми, вот... Да и не только в попу, в губы тебя тоже целовать приятно и здорово... ммм?
  Если даже Кларисса и не поняла намека — Руна ей сразу же все наглядно расшифровала, притянув к себе за шею и сочно чмокнув. На предложение же рамонитки закончить сегодня пораньше она отзывается с наигранной бодростью:
  — Не, ну если ты устала, то да, конечно, у меня же вообще никаких проблем, давай и правда обработаем вон тот кубик, который в ящике, никто ж за нас с тобой этого не сделает, итак уже от графика, как ты изначально его составила, отстаем, — и поначалу девочка в самом деле принялась за работу с энтузиазмом. Правда, этого заряда бодрости надолго не хватило. Вечер едва начал намекать на свой приход — а Руна уже откровенно зевала. Потом она начала клевать носом, на вопрос же, сколько часов провела в том сером месте без сна, лишь недоуменно пожимала плечами: видимо, в вечных сумерках естественное чувство времени теряется с концами. В общем, к ужину ее уже жестоко рубило, и после трапезы она твердо вознамерилась плюхнуться в палатке на матрас даже не раздеваясь. Клариссе пришлось чуть ли не силком тащить малышку к бадье с водой, и купать, словно маленькую девочку... ну, или того же котенка. В этот момент рамонитка ощущала себя всамделишной "материнской фигурой": перед ней была не та девушка, которая свела ее с ума, заставив нарушить многие собственные незыблемые правила, а маленькое существо, больше всего нуждающееся в чисто родительской заботе и ласке.
  Намылить, помыть, сполоснуть, вытереть, завернуть в полотенце и отнести в палатку, потому что все, отрубилась с концами, уложить, подоткнуть одеялко... Нежно поцеловать напоследок, выслушав в ответ невнятное бормотание. Кажется, где-то там, во сне, девочка утверждала, что рядом с Клариссой ей нипочем грозное древнее колдовство, а назойливого кошака она угостит болтом из своего верного арбалета, если он опять полезет. Что ж, оставалось надеяться, что сон ее будет веселым и интересным, а не мрачным и кошмарным...

  Солнце уже отчетливо клонилось к закату, а для Клариссы пришла пора бумажной работы, на которую определенно уйдет изрядное количество времени: поди опиши произошедшее тем самым научно-канцелярским стилем, что приличествует журналу экспедиции. В ее личном дневнике в выражениях можно было не стесняться, конечно, однако эти выражения для начала стоило найти и подобрать. А еще следовало подумать и о плане действий на завтра. Прерывать ли раскопки в связи с экстраординарной находкой — или все-таки продолжать, надеясь выудить из соседних пластов ответы хоть на часть из поставленных сегодня вопросов? Или же возвращаться в Храм, колотить в било на каждом углу, звать на помощь специалисток по магии и экстрапланарным сущностям, мобилизовать матерых землекопок, что перероют здесь все за пару суток? Распланированная детально экспедиция обернулась весьма неожиданным результатом, так что в любом случае придется перестраиваться на ходу.
  Малышка в палатке мирно сопела, и что-то подсказывало Клариссе — перегруженному впечатлениями разуму понадобится часов двенадцать крепкого сна. На защищенном ширмой столе разложены предусмотрительно придавленные импровизированными пресс-папье бумаги. Перед рамониткой лежит ее открытый личный дневник, под боком — чернильница, край пера — между зубов.
  Для ученой сестры настало время рефлексии, анализа и подбивания итогов дня.

  Уложив Руну спать, одетая в одну ночную сорочку Кларисса устало вытянула ноги и с наслаждением глотнула уже остывшего настоя. В голове ворочались тяжелые, как объевшиеся в курятнике лисицы, мысли, а плечи тянуло от долгой работы. И пускай состояние было немного абстрагированное от действительности, но зато в нем ложились на бумагу очень интересные слова и выводы.

***

19 мая 253 О.К.
Стоянка. Раскоп

  Дети, даже повзрослевшие – глупые создания. Взрослые, впрочем, тоже. Голова пухнет. И не от усталости тоже. Прошлое делает нас настоящих? Да, но и на это настоящее влияет. Р. боится, что я загляну в ее прошлое-в-настоящем и... убоюсь? Передумаю? Неважно. Настоящее или принимается со всем прошлым сразу, или так же сразу отвергается. Полумеры? Не для меня, и не в мои лета. Но, дэвы пожри, как хорошо, что свое прошлое я сожгла под корень, и то, что на нем выросло, никогда не вытащит былого из могилы под солнце! И все же опасение есть.
  Ради науки, даже ради науки я бы не пошла на то, чтобы поднимать чужих призраков. Ради Р., если бы ей надо было кровь из носа познакомить прошлое и настоящее – может быть, но была бы той, какая я есть, и вряд ли нашла бы в себе мягкость быть... Аккуратнее? Да, наверно. Но ради и науки, и Р… Можно попробовать. Не лебезить, не ластиться, не быть радой знакомству дурой – упаси Богини. Но чуть придержать лошадей, немного сгладить углы я готова попробовать – слишком много на кону. А в итоге – как ты легко продаешься, Риса! Хотя, наверное, продаются все: главное – предложить достойную цену. Ну да не об этом речь.
  Важно то, что я понимаю: именно Р. – та, ради кого я готова не поступиться, но подвинуться собственными принципами. И при этом не испытываю от этого того дискомфорта, который, казалось бы, должна. Зато как меня взорвало наличие секретов от меня! Разум признает чужое право на тайны, а сердце горит и разрывается. Дура.
  В общем, мы стоим друг друга – встретились две ненормальные. Каждая боится задеть другую, и через это постоянно задевает. Ладно, притремся: пока острые проблемы возникают, но мы их разрешаем – это самое главное. А все прочее – мелочи. И хорошо, что и косная я способна признавать не совсем правильные поступки, и молодая талантливая Р. готова признавать свои ошибки, потому что именно такое признание и принятие есть большой шаг к взаимности.
  Взаимность… Сдюжим.
  А еще эта статуя… Богини, как я перенервничала! Но все же логика у меня еще действует, и все прошло, как надо. Наверное, могла все сделать быстрее, но кто же знала, что время там тянется не так, как здесь? Да и вообще, эта статуя – одна сплошная загадка. Ну ничего, окажусь в своем кабинете – подниму записи, наброски, и, может, что-то еще выясню. А потом – поход внутрь. И я костьми лягу, но пойду туда! Р. не хочу брать с собой. Никак не хочу, аж зубы сводит – боюсь за нее. Но, чую, придется. Наверное, это что-то значит – удерживать, потому что лю… ценишь. И, наверное, еще больше значит хотеть удержать, но не делать. Цепь, даже золотая, все равно цепь. А оковы – смерть всего позитивного.
  А еще мысли о свадьбе. Да, вспомнила о цепях – вспомнила и намек. Страшно. Слишком привыкла к другому, слишком боюсь, что домик не выдержит непогоды и, главное, лет. Пугает такая разница в возрасте: лет через десять будет все куда как безрадостнее. А через двадцать… Хочется собакой выть, хвост прищемившей.
  Ладно, завтра будет завтра, а сегодня – успешный в плане находок день. И Р. рядом. Что еще для счастья надо тебе, дура? Так нет же – всего боишься.
  Будем притираться. Вместе. Но сначала – спать. Зато рядом она, теплая… Так и не жалко тратить свое время на сон, когда спишь не одна. Магия!

***

  Зевнув, Кларисса захлопнула дневничок и, потянувшись всем телом, отправилась в палатку. Привычно убрав сокровище под подушку, она занырнула под одеяло и крепко обняла со спины свою теплую малышку. Руна что-то пробурчала, не просыпаясь, и зама прижалась поплотнее. Улыбнувшись, Кларисса осторожно коснулась губами виска ученицы и еле слышно прошептала:
  - Как же я тебя люблю, котенок…

  Как Кларисса многократно вспоминала позже — проблем не предвещало ничего. Она быстро заснула, прижавшись сзади к любимой и думая о том, что к утру снова подгребет ее под себя, как игрушечку. Разница в габаритах двух ученых была столь же наглядной, как и в возрасте, и оба этих факта вызывали болезненную нежность к Руне... и болезненные ассоциации. Котенок. Малышка. Девочка. Никому не дам в обиду, всегда буду рядом, ото всего прикрою грудью... Кажется, с этой мыслью в голове она провалилась в небытие без сновидений.
  И пробуждение тоже нельзя было назвать тревожным. Маленькое и теплое существо в ее объятиях сопело так же увлеченно, как и прошлой ночью. Сперва Кларисса удивленно проморгалась: в предрассветных сумерках перед ее взором мелькали какие-то странные блики или тени — будто смотришь через наполненную водой бутыль не самого лучшего стекла. Видимо, спросонья глаза были переполнены влагой, плюс время еще такое, когда цвета по-нормальному не различишь... Однако она моргала, моргала, затем даже протерла их пальцами — а странный эффект не пропадал. И еще одно вызывало удивление — отсутствие тех природных шумов, которые были почти уже незаметным фоном их экспедиции. Вчерашней ночью вроде как кузнечик стрекотал, кажется... Сейчас же царила какая-то вязкая тишина, в которой единственным неорганичным элементом было дыхание бардессы.
  Еще до конца не проснувшись и не сформулировав четко свою тревогу, Кларисса аккуратно выбралась из-под одеяла и тихонько откинула полог, чтобы осмотреться. Вот тут все и стало понятно: за матерчатыми стенками палатки находилась не привычная обстановка лагеря, а густые и чужеродно выглядящие заросли чего-то хвойного, нависшего над Клариссой всей гущей своих иголок. Странное дело, впрочем: такая масса растительности должна была погрузить окрестности палатки во тьму, однако освещенность оставалась совершенно равномерной, детали различались довольно четко, а вот цвета — не очень. Хвоя, дерн, даже руки Клариссы — все представлялось ее взгляду в оттенках серого. "Серость" — так она окрестила этот мир по описанию малышки?
  Что ж, похоже, познакомиться с ним придется раньше, чем хотелось бы.

  Подгрести под себя малышку и провалиться в сон, уткнувшись носом в ее шею, было верхом счастья, особенно после тяжелого и насыщенного впечатлениями и эмоциями дня. Кларисса и без того обычно не жаловалась на сон, и обычно ей хватало минут пятнадцати, чтобы уснуть – приятных минут, когда в тишине и спокойствии можно еще раз вспомнить события дня прошедшего, широкими мазками прикинуть планы на день завтрашний, и в процессе благополучно забыться. Но сегодня оказалось слишком много всего, и ученая дева отключилась почти сразу, как только коснулась головой подушки.
  Точно также, как быстро засыпала, Кларисса быстро просыпалась, и обыкновенно вставала с первыми петухами – деревенские привычки, усиленные ответственностью, крепки. Но это утро имело все шансы наступить позднее, не в последнюю очередь благодаря теплому и уютно сопящему комочку рядом – если бы не физиология. Когда организм всячески сигнализирует, что хочет в кустики, то тут как ни крутись, как ни устраивайся поудобнее, а все равно придется выползти из-под теплого спальника на утреннюю свежесть.

  Первые несоответствия не сильно взволновали зевающую рамонитку – разум еще отказывался воспринимать действительность, следуя простым позывам и желанию подремать еще хотя бы часочек. Но стоило откинуть полог и выползти на улицу, как сон словно рукой сняло: при всем желании нельзя было проигнорировать, как сильно все вокруг изменилось. Сильно – и до одури знакомо, пускай и не лично.
  Чем отличается ученая дева от простой фермерши? Много чем, и не в последнюю очередь – словарным запасом, что Кларисса, недоуменно проморгавшись, и продемонстрировала. В отличие от гуртовщиц, известных на весь Купол охальниц, ругательства исследовательницы не состояли только из физиологических потребностей и перечисления особей животного мира, но и содержали словечки и выражения из исторических трактатов, а сами эпитеты сплетались с предметом описания в парадоксальном пароксизме. В итоге в одном предложении переплетались «солнцем ударенные», «собаки сутулые», «вахлачье необразованное», «дети глиномесов» и «серость, трижды ударенная каменной задницей об макушку галками заклеванной чародейки, что махала руками при колдовстве, как пьяная мельница».
  «Бенефис» ученой был громким звучным, и представлял собой порыв души, желающей хоть как-то выплеснуть накопившиеся эмоции и внезапное, мягко говоря, удивление. Активно жестикулируя в так своим словам и умудряясь не повторяться, археологиня и думать забыла, что своими воплями может не только разбудить Руночку, но и привлечь внимание местных обитателей – хотя бы тех, кто охотился на малышку в прошлый ее визит в эти места.

  Вопли Клариссы словно тонули в вязком переливающемся воздухе, не отдаваясь обычным лесным эхом. Это заставляло негодующую ученую инстинктивно увеличивать и увеличивать громкость, радуя окрестности богатым лексиконом, пока и в самом деле в палатке не зашевелилась сонная Руна.
  — Рис, ну какого дэва, ночь еще на дворе!
  Затем девочка все-таки высунула заспанную мордашку из палатки, уперлась взглядом в заросли, оценила обстановку — и рухнула лицом прямо в мягкий дерн.
  — Да ерш твою налево, ты что, тоже ее за задницу потрогала? Ну нафига? И как нам теперь двоим отсюда выбираться? Кто нас вытащит из этого морока? — кажется, бардесса совсем забыла, как хорохорилась вчерашним вечером, и ей, наверное, было простительно, пережив встречу со здоровым хищником, так унывать при повторении истории. Но к Клариссе, кажется, начало возвращаться душевное равновесие, а вместе с ним — способность оценивать и анализировать обстановку. Самое интересное в происходящем было то, что она заметила, еще протирая глаза в палатке: пусть основное имущество лагеря не было перенесено сюда вместе с ними, однако там, внутри, налицо был ее "тревожный набор" — оружие и снаряжение, которое по уставу Храма должно было иметься у каждой его служительницы, даже самой далекой от военного дела. Волей-неволей в любую экспедицию в Закуполье этот базовый комплект самообороны полагалось брать с собой, ибо в противном случае можно было огрести неслабые неприятности в случае внезапного визита на раскоп проверяющих. Так что и Руна тоже приволокла с собой схожий набор из оружия-доспехов-припасов, которыми ее наделили в Коллеже. Вот только если Кларисса свое снаряжение оставила в дальнем углу палатки, то малышка рюкзак (тот самый, с магическим "перстнем") и притороченное к нему оружие определила вроде бы на улице — вчера под вечер, во всяком случае, рамонитка твердо помнила, что он находился где-то между столом и кострищем. Сейчас же, как жрицы только что поняла, походное снаряжение Руны лежало внутри палатки бок о бок с ее вещами.
  Чья бы воля ни отправила их сюда — она определенно позаботилась о том, чтобы ужасы "Серости" ученые встретили вооруженными и одоспешенными.

  Кларисса еще долго бы делилась с «Серостью» своим словарным запасом, если бы на шум не проснулась Руна, быстро добавившая к сказанному свое мнение. Правда, «виновную» в происшествии бардесса определила неверно, что в такой ситуации было, с одной стороны, позволительно, с другой – все равно непростительно. По крайней мере, для и без того взвинченной археологини, лишившейся обыкновенной сдержанности.
  - Если я и трогала кого ночью за задницу, так это только тебя! – взъярилась ученая дева. – Я что, похожа на такую дуру, что декларирует одно, а делает другое? Головой работайте, студентка, она вам не только для того, чтобы в нее есть, и не для того, чтобы на ней шляпу носить! Если бы это была я, стала бы я так разоряться!

  Выплеснув наболевшее и раздраженно пнув носком сапога землю, Кларисса плюхнулась рядом с Руной и, положив той руку на плечо, уже спокойно выдохнула:
  - В общем, «какого дэва» - правильный вопрос, но ответа на него у меня нет. Я проснулась раньше, выползла и увидела вот это… - она обвела местность широким взмахом руки, - вот это все. Видимо, дело не только в прикосновениях, но и в каких-то иных переменных, нами не учтенных. Заметь, здесь не один человек, а двое, да еще со скарбом. К слову о скарбе… - женщина почесала задумчиво подбородок и уверенно поползла в палатку.
  Зазвенел металл, раздалось удовлетворенное угуканье, после чего деловитый монолог продолжился:
  - Пожалуй, надо как минимум вооружиться, чтобы не столкнуться беззащитными с тем, что повстречалось тебе. Твое снаряжение, кстати, здесь же – молодец, что занесла на ночь. В общем, снаряжаемся, и там продолжим.

  …Спустя некоторое время, облачившись в кожанку и закрепив на поясе булаву, Кларисса уселась возле еще не собранной палатки, дожидаясь бардессу. Судя по нахмуренному виду и подпертому кулаком подбородку, ученая пребывала в состоянии глубокой задумчивости. Когда же ученица собралась, женщина безо всяких предисловий продолжила:
  - Что это и зачем, я так и не представляю, но у нее есть некое подобие разума или рассудка, раз мы здесь с вещами. Причем не всеми – того же короба, обрати внимание, нет. Значит, от нас что-то хотят, но не удосужились пояснить, что. Итого, мы можем сидеть на попе ровно Богини знают, сколько «дней», пока наши бренные тела, не вернувшиеся ко сроку, не пойдут искать, ну или собрать вещи и выдвинуться в любую из сторон света. С учетом того, что они одинаковые, выбор можно сделать случайно: в любом случае, лучше идти, чем стоять на месте.

  Побарабанив пальцами по коленке, сосредоточенная и суровая археологиня резюмировала:
  - Так что собираемся, что нам остается. Руна, свет мой, собирай рюкзаки, а я останусь охранять – не хочу, чтобы что-то стряслось, пока обе заняты. А пока пакуешься, расскажи, какие мысли о ситуации у тебя? За исключением нецензурных, их я, - Кларисса дернула уголком губ, - за нас двоих на ближайшие полгода уже озвучила.

  Оторвав лицо от земли, Руна уселась прямо на лесную подстилку, раскинув ноги и растерянно почесывая щеку:
  — Если ты трогала за задницу меня, а я трогала за задницу статую — может, оно по цепочке передается? Как болячка какая-то заразная? — предположение звучало как обычная для бардессы плоская острота, однако по лицу малышки никак нельзя было сказать, что она шутит. На указание вооружиться и экипироваться Руна сразу же подскакивает, забирается в палатку, и, пока рамонитка деловито снаряжается, начинает копаться в собственных вещах.
  — Рис, — продолжительная пауза, в ходе которой девочка явно обдумывает какие-то новые обстоятельства. — Я ведь ничего на ночь не заносила, и ты это знаешь. Вчера вечером мой рюкзак точно оставался на улице... Ты меня не разыгрываешь? Похоже, что нет.
  Кларисса выдерживает пристальный взгляд любимой, и та первой отводит глаза. Девочка какое-то время молчит, а затем медленно достает из-под рюкзака рапиру в богато украшенных ножнах:
  — Еще кое-что. Это — клинок Саады. Она была у нас на потоке лучшая в сценическом фехтовании, поэтому наша престарелая наставница вручила ей при получении диплома свою рапиру — она как раз уходила на покой. Сааде все наши немного завидовали из-за этого, и я в том числе, чего греха таить. А теперь... теперь эта рапира почему-то здесь. Если нас сюда отправила какая-то сущность... кто-то или что-то, с какой-то целью... оно, похоже, предварительно здорово покопалось у меня в голове. Мне это не нравится, Рис.
  Взгляд у малышки был какой-то нехороший. Понятное дело, мало кому понравится, что неустановленное существо залезло тебе в голову и подняло какие-то глубинные пласты памяти — а иного объяснения тому, как тут оказались совершенно посторонние и чужие вещи, не имелось. Кларисса даже быстро осмотрела собственный скарб, однако тут все было нормально, все вещи, что имелись сейчас при ней, вплоть до нижнего белья, были будто перенесены оттуда, из реального мира, никаких сюрпризов здесь вроде бы не наблюдалось. Руна, как ни странно, после некоторой заминки продолжила одеваться и экипироваться, однако выражение ее лица вызывало у рамонитки опасения в подступающей паранойе. Пожалуй, еще пара таких неожиданных поворотов, и девочка может буквально впасть в безумие, решив, что происходящее — не более чем не имеющий значения морок, в котором, как во сне, можно творить что угодно. Например — броситься грудью на острие рапиры, или этой же самой рапирой пропороть бок любимой женщине.
  Лучше бы малышка и в самом деле продолжала истерить и обвинять жрицу во всяких глупостях — это бы, по крайней мере, означало, что она воспринимает ситуацию всерьез и действовать собирается, исходя из реальности происходящего.

  Целителем душ Кларисса была весьма посредственным, как, впрочем, и целителем тел, почитая трудотерапию лучшим лечением от расстройств душевных. Но даже ей было понятно, что в ситуации с Руной, близкой к прострации, ни вариант «наорать», ни вариант «заставить трудиться» подходящим лекарством не был. Малышку следовало привести в порядок одновременно и жестко, и осторожно, и эта нужда была куда более важной, чем даже неразрешимая загадка того, как здесь оказались вещи, которых не могло и должно было быть в палатке.
  Отбросив в сторону необходимость охраны, рамонитка опустилась на колени рядом с ученицей и, положив той руки на плечо, встряхнула девушку:
  - Руна! Свет мой, солнце мое! – слова были нежными, но строгие отголоски все еще звучали в тоне, как отдаленные раскаты грома звучат при пока еще небольшом дождике, - Выключай голову, включай соображение! Если бы это что-то хотело, чтобы мы сгинули в Серости, то мы бы здесь оказались, в чем спали! И думай дальше, думай! Это – женское идолище, мы – женщины, и оно нам не желает зла! Я не удивлюсь, видят Богини, что это от нее такая просьба о помощи! Вполне вероятно, что перед нами – остатки мира одной из Забытых, и мы должны здесь сделать что-то позитивное.

  Руна не могла не знать термин «Забытые», которые использовала ее наставница. Изучая древние легенды и свитки, Кларисса столкнулась с упоминанием богов и богинь, в настоящее время забытых. Рассуждая о том, что стало с этими богами, ученая сформулировала теорию, что боги тем сильнее и влиятельнее, чем больше людей в них верит, и чем эта вера искренней и крепче. Условно, од сотни мужчин, номинально верящих в Митриоса, их богу достается столько же условной «Силы», сколько Богиням от одной искренне верующей женщины.
  «Забытые» же, то есть боги и богини без верующих, этой силы не имели, и оказывать влияние на мир больше не могли. Кларисса допускала, что «Забытые» не умерли, и допускала, что они могут пребывать в неком «спящем» состоянии в том или ином месте либо реального мира – например, руин собственного верховного храма, либо в своем Универсуме. Теория не была совершенной, и археологиня сама это признавала, но она, по крайней мере, хоть как-то объясняла, где те сущности, что определяли жизнь верующих сотни и тысячи лет назад.

  Подняв кончиками пальцев подбородок Руны, женщина заставила ту смотреть глаза в глаза:
  – Руна, мы – не селянки какие-то, мы – ученые! И перед нами открывается уникальный шанс исследовать нечто новое, неизвестное, и открыть его миру. И, вполне возможно, вступить в контакт с той сущностью, в честь которой воздвигнут был этот идол. Разве мы спасуем, опустим руки? Я – нет. И ты тоже нет, я знаю. Поэтому, милая, возьми себя в руки. Ради науки, ради меня. Это не сон и не бред, не кошмар и не иллюзия, а реальность - только иная, близкая, но не наша. Я уверена, - ученая подалась вперед, оказавшись с ученицей почти нос к носу, - что отсюда есть выход, выход соединяющий "там" и "тут", понимаешь? Это как старый чердак в большом жилом доме - лючок где-то есть.
  Усилив слова чмоканьем в нос, Кларисса чуть отстранилась и продолжила:
  И, напомню, археологи должны разбираться не только в предметах старины, но и во многих смежных науках. Ну-ка, котенок, осмотрись и скажи мне, на какой климат и какую местность подходит живая природа, видимая в этой Серости? От этих данных и будем плясать в своих выводах.

  Руна выслушивает пылкую речь любимой с кислым выражением лица — будто на обед получила добрую порцию квашеной капусты без ничего.
  — Эти древние женские божества — почем нам знать, слышали они про сестринство или нет? Ты же сама помнишь эти бреннские легенды, где они норовили друг дружке кинжал в спину сунуть, а еще постоянно наказывали смертных женщин за проступки мужиков. Ты точно уверена, что это все до последнего слова — поздние выдумки космачей? Я вот — совсем нет. Тот мир был совсем не такой идиллический, как наш Купол. Он был опасным, жестоким, и в нем требовалось пожирать без жалости других двуногих, чтобы продолжалась твоя собственная жизнь. И женщинам тоже наверняка приходилось жрать друг дружку. Даже друидки Корины практиковали человеческие жертвоприношения и ритуальный каннибализм в свое время, забыла? — Кларисса, увы, слишком хорошо помнила об этом факте и о короткой истории своей научной деятельности в Круге Старой Веры. — И еще одно. Тогда, в первый раз, я как-то не имела возможности заглянуть тому жуткому кошаку под хвост и понятия не имею, может, это тоже наша "сестра"? Может, это была та самая Забытая в животном образе? Вот только схарчить она меня пыталась совсем не по-сестрински, тут я, какой бы дурой ни была, все поняла правильно, струнами Анаэрины клянусь...
  Тут она обрывает поток своего словоблудия, натолкнувшись на взгляд рамонитки. Сперва она отводит ореховые глаза в сторону, а затем резко поворачивается лицом к лицу любимой и притягивает к себе ее голову, впиваясь в дорогие губы жадным и сочным поцелуем.
  — Прости, Рис, — выдыхает она, наконец разорвав объятия. — Я и в самом деле что-то сорвалась и забыла главное: ты — реальная. Ты — настоящая. Какие бы картонные декорации вокруг нас ни возникали, ты по-прежнему придаешь всему смысл... Ладно. Природа, значит? Нууу... я не большая любительница ботаники, скажем честно, однако... наверное, как-то так должны выглядеть всякие там холодные леса северного Мидгарда? Типа, сурово и непролазно. Вот вроде елки, хотя... какие-то не такие это елки...
  Увы, широкими познаниями о флоре далеких земель ученые Купола не обладали. Ориентироваться в этом плане приходилось на редкие и весьма условные рисунки в рукописных книгах, которые еще надо было раздобыть, хоть в последние мирные десятилетия с этим стало попроще. Однако Кларисса хорошо поняла, о чем говорит ее девочка: хвойные заросли вокруг состояли из видов, вроде бы неплохо знакомых, однако глаз резала какая-то трудно уловимая неправильность в пропорциях и формах. Это было похоже на ту разницу, что возникает при сравнении домашних животных и их диких предков, хотя визуально разрыв между здешними соснами-елями и теми, что были знакомы жительницам Купола, выглядел куда более тонким, чем очевидные различия между собаками и волками. Идея изменчивости видов животных и растений не была для Клариссы новой (об этом писали философы Далматики еще полторы тысячи лет назад), и она наталкивала на мысль, что здесь бессмысленно привлекать географию: эти леса являются достоянием скорее истории. Очень и очень древней истории.
  К сожалению, развить этот тезис жрице не дали ее обостренные чувства. На самой грани слышимости вдали она уловила характерный звук хрустящей ветки, а затем, замерев и напрягшись всем телом, не столько ушами, сколько спинным мозгом почуяла тяжелую, но мягкую поступь существа размером и весом никак не меньше молодого бычка.
  Похоже, выплескивать эмоции, вопя благим матом на всю округу, было не самой лучшей идеей.

  Кажется, малышка не слишком-то загорелась исследовательским энтузиазмом – но, по крайней мере, не погрузилась в пучины черной меланхолии и сомнений в реальности всего окружающего. После долгого, тягучего, неимоверно сладкого поцелуя Кларисса поднялась, протягивая девушке руку, и сдержанно кивнула, улыбнувшись лишь уголками губ:
  - Я и вправду реальная. И ты тоже реальная. А, значит, вместе мы найдем выход, даже если он не там, где вход, - ученая коротко фыркнула. – И, не удивлюсь, если хозяйка этого место реальная. Ты совершенно права, моя дорогая, - в тоне Клариссы прорезались наставнические нотки, - Забытые женские божества, скорее всего, также далеки от идеалов сестринства, как и боги мужчин: те из них, что существовали в обозримом прошлом, то патриархальной революции, конечно же. Вот только, если это одна из них, у нее сейчас нет ни свиты последовательниц, ни искренних молитв, ни мест поклонения. Она все равно сильнее нас, но нуждается в нас не меньше, чем мы в ней. А то и больше, - через секундную паузу добавила она, - максимум, что мы теряем – жизнь, а она – шанс прервать вечное заточение. Однако ж это все равно лишь теории.

  Руна, следуя за ходом мысли начальницы-любовницы, послушно начала анализировать увиденное. В каких бы расстроенных чувствах ученица не была, а смекалки и умения подмечать детали ей было не занимать. В целом, сказано было достаточно, и Кларисса удовлетворенно склонила голову, признавая правильность выводов:
  - Совершенно верно. Если продолжать анализ, остается только сравнить нашу условно-степную статую и эти виды. Начиная сначала, такие леса действительно скорее характерны для северных широт, или для седой древности территорий более южных. Допущу, что Купола в том числе. Однако скульптурные особенности находки не соответствуют таковым у северных народов, что позволяет нам отмести связь между лесом северо-мидагрдским и статуей. Таким образом, наиболее обоснованным представляется вывод о тождественности образца с природой далекого прошлого.
  Возможно, тут следует сделать допущение, что автор ее жила не в степных кочевьях, а, как минимум, на границе лесостепи. Ну или же этот Универсум, - женщина широко повела рукой, - связан именно с прошлым Купола. Обе теории…

  Кларисса оборвала себя на полуслове, напряженно прислушиваясь и знаком потребовав от Руны молчать. Убедившись, что приближается что-то крупное, женщина потянулась к булаве, негромко скомандовав:
  - Милая, походу твоя кошка снова рядом. Готовься к бою. Вперед не суйся, держись моей спины.

  Предполагая, что походка принадлежит зверю сродни тому, что видела ученица при прошлом визите, рамонитка решила приготовиться к схватке основательно. Вооружившись и прикрывшись щитом, первым делом Кларисса пробормотала обережный наговор, защищая ученицу, как цель наиболее уязвимую. Теперь у врага, кем бы он ни был, при попытке атаковать Руну будет болеть голова и сводить зубы, да и по мышцам словно судорога пройдет – пересилить эти чары и продолжить нападение сможет далеко не каждый.
  Целью следующих заклинаний жрица сделала себя. Перво-наперво она набросила себя чары «Щита Рамоны» - универсальная защита, которой учат любую послушницу храма чуть ли не в первую очередь. Следом, по-хорошему, следовало налить организм крепостью, чтобы лучше сдерживать натиск, но Кларисса хорошо понимала, что одновременно держать и щит, и мощь дланей не сможет.
  - В саму драку постарайся не лезть, а держать дистанцию, - воином археологиня не была, но наказы наставниц времен послушничества помнила, как оказалось, туго. - Я же постараюсь удержать его на себе.

  Руна, невольно залюбовавшись разливающейся соловьем наставницей, тепло улыбнулась и, по судя по внешнему виду, совсем уже пришла в себя, когда на бедных археологинь свалилась очередная проблема — характера неотложного и смертельно опасного.
  — Проклятье, — судорожно хватается малышка за арбалет, пока наставница укрепляет ее и себя чарами. — Я... я буду тогда ему магией по голове бить, чтобы он не мог по тебе попасть, если это тот же кошак — он может нас с тобой перекусить пополам запросто... В прошлый раз я этим и спасалась, что не давала ему ни на миг сосредоточиться. Сейчас тогда, вон там, за палаткой засяду.
  Звуки мягкой поступи зверя неотвратимо приближаются, в локтях и под коленками Клариссы, внешне спокойной и собранной, появляется пресловутая щекотная дрожь — стандартная реакция организма на опасность. В народе это называется — "поджилки трясутся". Руна, изо всех сил стараясь не облажаться, накладывает на тетиву болт, пока невидимая тварь проламывается через чащу, и вдруг, в самый последний момент, неожиданно меняет свой план. Гулким голосом произнеся слова бардовского заклинания, она резко выпрыгивает из-за палатки вперед, в воздухе словно распадаясь на несколько неотличимых внешне копий и эффектно вырывая из ножен ту самую рапиру однокашницы. И вот спиной к Клариссе, между ней и зверем, оказываются целых четыре Руны, у каждой из которых в руках находится полированная в зеркало, отливающая серебром рапира с довольно широким клинком, непонятным образом поблескивающая даже в этой беспросветной серости.
  — Ого, — хором произносят четыре Руны, и Кларисса только теперь понимает, что речь идет о типичной для бардесс магии иллюзий. Увы и ах, девочка не будет разить врага в четыре клинка, однако и тот не сможет понять, кого ему атаковать. И еще она поняла другое, более интересное: похоже, рапира Саады, которую малышка должна была хорошо изучить в свое время, изрядно удивила ее своим внешним видом, будучи впервые извлеченной из ножен здесь, в "Серости". Впрочем, долго удивляться ей не приходится: сквозь густой подлесок на прогалину выбирается, наконец, тот самый зверь.



  Кошачьих черт в облике этой твари было не сказать чтобы много. Говоря откровенно, кроме домашних кошек, Кларисса четко себе представляла облик разве что рыси, ну и еще по книгам примерно понимала, как выглядит лев. Этот монстр с вытянутой мордой, неестественно развитыми передними лапами и коротеньким обрубком вместо хвоста вызывал ассоциации скорее со здоровой бойцовой псиной. Поучительно, что в лишенной красок "серости" воображение рамонитки дорисовало кошке палевую масть — половина дворняжек по деревням Закуполья бегала именно с таким окрасом.
  Но это все были малозначительные детали, а вот что действительно бросалось в глаза, и чего Руна не упомянула почему-то в своем рассказе — так это пара здоровенных саблеобразных клыков, торчащих у зверя из-под верхней губы. Зрелище жуткое на самом деле, и представлять себя насаженной на эти кривые сабли ну очень не хотелось, и уж тем более не хотелось видеть нанизанной на них Руну. Однако было поздно что-то менять в диспозиции: вздумай она сейчас выскакивать вперед, отталкивая малышку и борясь с ней за право принять первый удар — погибнут в итоге обе. Оставалось лишь надеяться — защитной магии хватит, чтобы выжить и справиться с тварью без потерь...
  — Эй, завтрак крысиный, облезлое чучело, что, соскучился по мне? — задорно кричат тем временем четыре "Руны", вставая синхронно в боевую стойку. — А я в этот раз не одна, и не с пустыми руками...
  Фразу ее прерывает молниеносный прыжок саблезуба. Скорость и реакция у твари какая-то сумасшедшая, и Клариссе кажется, что сейчас она просто сметет и Руну, и все ее иллюзорные копии без разбору, однако, приземлившись вплотную к ойкнувшей бардессе, кошак вдруг словно спотыкается, мотая с рыком головой, и в зеленых глазах его мелькает подобие растерянности. Похоже — магия Рамоны дает о себе знать, однако ориентируется зверь на удивление быстро, и вот, обогнув Руну, уже пытается напрыгнуть на Клариссу. Однако разгон и темп потерян, так что выпад здоровенной лапы лишь слегка скользит по щиту жрицы (тем не менее, чувствительно отдаваясь в левое плечо), и цели своей не достигает.
  — Эй, скотина! — хором вопят четыре возмущенные "Руны". — На меня давай смотри, блохастое убожество!