| |
|
 |
Прибрежный городок на южных берегах Энрота. Некогда стал местом, где впервые заметили группу людей, позднее победивших прибывших криганцев. Сейчас все четверо находятся при дворе короля и занимают руководящие должности в Малом совете. Сам Нью-Сорпигаль, построенный колонистами в качестве наблюдательной заставы более ста лет назад, развивается, направляемый мудрой рукой дома Штрайхеров. Спокойные воды и благодатная земля для урожая делают Нью-Сорпигаль прекрасным местом для проживания рыбаков и фермеров. Торговцы тоже не обделяют эту тихую гавань своим вниманием: с южных островов сюда идут торговые корабли, наполняя некогда небольшой городок путешественниками со множеством новостей и историй.
С 1165 года городок претерпел значительные изменения. Сторожевая башня на холме к югу от города оказалась под контролем стражников, а холмы зачищены от гоблинов и служителей культа Баа. Храм Баа в горах и прилегающие к нему пещеры также были зачищены. В течение года шахтёры выкопали всё, что можно было найти, и забросили пещеры. Храм был перестроен для служения Первому Богу. После возвращения Роберта Штрайхера домой в 1166 году, он приказал подготовить ближайшие холмы к постройке новых домов, и вскоре в городок потянулись беженцы со всего Энрота, бравшие землю и инструменты в аренду по временно сниженной цене. Так им хватало средств на постройку жилища и ведение хозяйства. У реки в западной части городка была возведена водяная мельница. После того, как бароном стал Рудольф, центральная часть города и окрестности ратуши были вымощены, а порт расширен. Несколько новых постоялых дворов обеспечивали жильём и едой всех постояльцев Нью-Сорпигаля. К северо-востоку от центра городка была организована торговая площадь, на праздники превращающаяся в ярмарку, куда съезжаются люди с окрестных деревень. Свободолюбивый Рудольф во многом облегчил жизнь подданных, уменьшив налоги, но смог частично компенсировать это увеличившейся прибылью от торговли урожаем. Викар, один из вернейших друзей нового барона и новый капитан стражи Нью-Сорпигаля, провёл реформу городской стражи, улучшив её снаряжение и подготовку и увеличив численность. Благодаря ему, тракт на замок Айронфист был окончательно вычищен от всевозможных банд, укрывавшихся в холмах. А баронесса Анна, прибывшая вместе с Рудольфом из Эрафии, взяла на себя ведение экономических дел баронства, заключив несколько выгодных договоров, и убедила мужа профинансировать открытие школы и стала обучать крестьянских детей чтению, письму и арифметике. К 1174 году Нью-Сорпигаль расширился ещё сильнее, началась застройка домов и на равнине южнее гавани. У моста со стороны Нью-Сорпигаля начато возведение барбакана с воротами, также начато строительство новой дозорной башни, далее по тракту к замку Айронфист. С ростом городка выросли и его доходы за счёт торговли: шахты и плавильни в южной части Стальных гор стали направлять свои караваны через Нью-Сорпигаль, экономя несколько дней пути. Всё это сделало тихий городок в самой юго-восточной части Энрота богаче и известнее.
|
|
1 |
|
|
 |
— Рудольф мне тогда рассказал, что с острова выбирались они уже сами, вдвоем с Викаром, перехватив каких-то контрабандистов на баркасе. Дошли, мол, до Чёрной Гавани, а оттуда на юг. И примерно в то же время какой-то отряд проник во дворец Бездны и умудрился убить и Раздора, и кучу его приближённых. Из-за них Бездна погрузилась в хаос, а потом и сама Дейя рассыпалась. Кто-то из генералов, кому в голову пришло назвать себя королём Дейи, занял престол, и началась гражданская война. Остатки Ордена Хаоса забились по своим храмам, а кто-то отправился по миру, на поиски других, но они не могли посвящать новобранцев в Орден. Только один Раздор знал ритуал, и с его смертью Орден Хаоса стал понемногу угасать. Хотя и сейчас его бывшие воины весьма опасны. Таннейрос тщательно фиксировал слова Тристана из Водного Шпиля. Зима семьдесят пятого была на редкость суровой, и даже в феврале Стедвик был похож на город посреди Бракады. Ему хватило этого всего и в Вори, когда он путешествовал с крестоносцами, записывая всё происходящее. И казалось, заморозки с того проклятого острова пришли теперь и сюда... — Рудольф и Викар отправились в Плинт, где мы и встретились уже летом, после Голденхилла. Рудольф рассказал мне всю свою историю, с момента нашего расставания и до битвы при Волье с его вынужденным отступлением после рассеивания Клинков. Они ведь нигде не числились, и только с его слов можно было записать почти всю историю пути Лесной Стражи в Волье, потому как из дворца никто живым не вышел, насколько я знаю. Они получили "Платиновые Кресты" и отправились в Нью-Сорпигаль. Наверняка он теперь там, баронствует. Неплохие там края, небось... — Тристан рассмеялся и сделал глоток эля. — Да-а, вот это история. Благодарю Вас за рассказ, господин Высший Страж. — Просто Тристан, — усмехнулся тот. — Хорошо, Тристан... а знаете... знаешь. Я слышал, путь Рудольфа к месту барона Нью-Сорпигаля был... тоже таинственным. Он ведь был во главе сил, которые штурмовали форт одного беглого некроманта в Северном Авонтнелле. То... семьдесят первый же был, верно? Знаешь что-то о его прошлом? — Ну, я за всю историю не скажу. Мы с ним виделись только на период его пути к Бездне, за головой Филиппа Костельо. В его кампании против некроманта я не участвовал, было другое назначение. А вот Карл Брегер, глава отделения Гильдии наёмников здесь, в Стедвике, точно может что-то знать. Рудольф рассказывал мне о нём, называл его давним знакомым, да и Брегер в те годы командовал крупным отрядом, который костяком в той кампании и был. — Карл Брегер, значит... ладно, спасибо. Буду иметь ввиду. — А зачем тебе нужен был мой рассказ? И рассказ Брегера? Ты же с нами ездил со своей летописью этой. — Как вы... ты и сказал, многого мы не знаем о том, что случилось в Волье. Так что я... песню написать хочу. Про него, чтобы запомнили навеки. — Ага... и как назовёшь? — "Рыцарь-дракон", — ответил он после некоторых раздумий. — Был вариант "Рыцарь-лев", в честь того, что у него на гербе, но звучит не так красиво, как "Рыцарь-дракон". Тем более, ты сам говорил, что глаза у него в моменты ярости, словно драконьими становятся, и в движениях его какая-то сила неясная виднелась. Вот тебе и дракон. — "Рыцарь-дракон", значит. Интересно, — Тристан поднялся с места, протянул летописцу руку, — ну что же, удачи тебе, Таннейрос. С удовольствием послушаю, что там у тебя выйдет по итогу. Полуэльф охотно принял руку Высшего Стража. — Спасибо, Тристан. Обязательно спою, как свидимся.
|
|
2 |
|
|
 |
Не прошло и недели после того, как Рудольф и Викар вернулись в Нью-Сорпигаль. Он принял дела у сенешаля, начинал приходить в себя и привыкать к мирной жизни. Но всё ещё просыпался ночами, вновь и вновь видя кошмар, где Анна обращается в лёд. Вновь и вновь он испуганно вскакивал и не видел её рядом с собой, отчего хотелось лишь напиваться и спать до самой смерти. В Антагариче он смог себя убедить, что будет идти дальше, решил, что смирился. Наверное, просто хотел сконцентрироваться на предстоящем бою с Раздором и его приспешниками. В долгом пути сначала к Фактуру, а потом и до Плинта с телепортами к Нью-Сорпигалю его воспалённое сознание каждый день ковыряло старые раны, напоминая об Анне каждой мыслью, каждой мелкой деталью, а в голове то и дело раздавался её голос. И ему-то казалось, что он давно научился терять людей, видеть тела и невидящие глаза тех, с кем считанные часы, а то и минуты назад о чём-то говорил. Может, дело в том, что тех людей заменить было легко, а Анну невозможно заменить никем? Или он уже запутался в собственном лицемерии и бессилии? И как же глупо это всё повернулось. Ведь был другой выход. Наверняка был. Был ведь?..
Ещё в Эрафии ему удалось запустить ложную легенду: благодаря тому, что в бумагах армии Гело их бегство нигде конкретно не значилось, как он выяснил у Зирая ещё на острове, ему удалось направить самое доверенное лицо среди выживших на острове по ложному следу. Своего старого друга и боевого товарища, самого Тристана из Водного Шпиля, выведшего остатки сил крестоносцев из Вори и победившего Килгора в бою один-на-один, когда они столкнулись в битве при Голденхилле. Будучи в Фактуре, Рудольф отправил ему письмо с просьбой встретиться в Плинте, прекрасно понимая, что эта встреча может закончиться тысячей плачевных исходов, ведь он шёл в пасть ко льву, который может прекрасно всё знать и без записей с документами. В Плинте он рассказал всю свою, якобы, историю. Как сокрушался, что им не удалось встретиться раньше, от сражения за крепость Роковое Ущелье, которую обозвал как-то по-другому, как её звали крестоносцы, до самой Битвы при Волье. Как ранним утром во главе отряда Лесной Стражи отправился в город и столкнулся с местным населением. Как добыл Ледяной Клинок ценой жизни Анны, но вместе с лесными стражниками и прибывшим Гело оказался окружен хаоситами, едва спасся и, забрав оба Клинка, был вынужден рассеять их на алтаре под дворцом, откуда вдруг оказался телепортирован на границы острова. Тристан поверил старому товарищу, подтвердил его историю позднее, перед другими Высшими Стражами, восстановил его, как живого члена Ордена Крестоносцев, хотя всё ещё странствующего, и выделил из казны Ордена денег на телепорт домой, в Нью-Сорпигаль. Да ещё и награду выдали: "Платиновый Крест". Высшую награду Ордена, которые мало кто получил при жизни. За такую ложь сердце заработало очередной шрам, даже глубже многих других. Ему уже было плевать на последствия. Хотелось лишь закончить с этой историей и вернуться в Энрот, закрыв все возможные сомнения, закравшиеся в мысли командиров Орденов, окончательно отвадив их от возможного продолжения поисков Клинков. Именно этого хотела бы Анна. Всё же только теперь Рудольф наконец покончил с этой историей, начавшейся, казалось бы, давным-давно, целый год назад, когда его пальцы сорвали печать с гербом Лесной Стражи, и глаза увидели первые строчки обращения Гело. А может... может, эта история началась ещё раньше? Не год, но три назад. Когда в зале, заполненном магами, к безрассудному наёмнику, преследующему беглого чернокнижника, обратилась одна зеленоглазая волшебница?..
Родные просторы, увиденные им из окна башни магов, через пару минут после телепортации, слабо расшевелили его. Он медленно вышел на балкончик башни, оглядел Нью-Сорпигаль и тяжело вздохнул. Он бросал своих подданных дважды, уже будучи бароном. Сначала в семьдесят втором, когда целое лето и часть осени искал Викара в его новом обличьи, и теперь, с самой прошлой осени, он слал лишь письма сенешалю через Гильдию магов: живой, мол, не теряйте. Каталина, передохнув пару дней, отправилась дальше, на север, к замку Айронфист. Хотела остаться с ними, в Нью-Сорпигале, но Рудольф убедил её сначала побродить по миру, посмотреть на него, будучи свободной, и уже потом вернуться, обсудить впечатления и подумать, что ей делать дальше. Не хотелось ему сковывать девушку, только-только принявшую собственную свободу, какими-то оковами, тем более, своими.
И одним осенним утром произошло то, что пробудило его от нескончаемой хандры. Словно электрический разряд ударил в руку, пробежал по всему телу. Словно распахнулись окна, и свежий ветер прошёлся по давно забытому поместью. — Господин барон! — Старый сенешаль Генрих вошёл в кабинет Рудольфа. Тот отложил перо и поднял вопросительный взгляд. — Знамёна дома Фростшульц. Корабль движется к нашей гавани. Прикажете снарядить экипаж для встречи? Дом Фростшульц. Соседи с ближайшего из Туманных островов. Барон Людвиг, старый друг отца. Леди Габриэлла, подруга матери. Герман и Альберт, сыновья, один из которых во время криганской кампании отправился сражаться с угрозой королевству, а второй, подобно Рудольфу, правил своим баронством в отсутствие остальных мужчин в семье, оба гордящиеся своей белой кровью, хотя и в бою далеко не дураки, и с настоящей битвой знакомые не понаслышке. И конечно, леди Апполония. Его первая любовь. — Да, приготовь экипаж. И Армагеддона с какой-нибудь светлой лошадью отдельно. Наверняка леди Апполония захочет проехаться со мной верхом. — Как раньше, добавил он про себя. Туман, густо стянувший его серые глаза, на миг озарился яркой вспышкой, развеялся. Обратился в порыв.
Под крики чаек причалил корабль — небольшой и быстрый когг, на котором доставляют небольшие грузы и письма. На ветру развевалось лиловое знамя Фростшульцев, с башней и глубоко идущими вниз корнями. Четверо гвардейцев с Викаром во главе отдали честь дворянкам, поднявшимся с лодки на крепкие доски причала. Рудольф, одетый в синий камзол, прошитый серебряными нитями, вежливо им поклонился. Начинал привыкать к тому, что у бедра болтается не его меч, а украшенный небольшой клинок, созданный для подтверждения его статуса, а не убийства. — Леди Габриэлла. Леди... Европа, — светловолосая девушка грациозно ответила на поклон Рудольфа, окинула его вежливым взглядом. Рудольф на секунду опешил, удивлённые серые глаза изучали девушку, как что-то, ранее никем не виданное. Туман окончательно покинул взгляд барона. Продолжение заученной мантры о приёме дорогих гостей выпало из головы. Младшая дочь. Едва исполнилось семнадцать. Но почти точная копия старшей сестры в своё время. Такая же хрупкая фигура, высокая и тонкая шея, лёгкая улыбка. Красиво расшитое белое платье, надетое поверх белой же тёплой шерстяной рубахи с шёлковым лиловым плащиком. Длинные, бледноватые пальцы её коснулись ключицы. Только теперь он посмотрел в её глаза. В спокойные синие глаза, осматривающие мир вокруг. Глаза цвета моря.
Рудольф и сам не понимал, с чего это он вдруг решил, что двадцатипятилетняя жена графа из Свободных Земель почтит своим присутствием его тихий городок на краю Энрота, да ещё и на корабле под флагом не своего нового дома. Он вдруг вспомнил всё. Как он рос бок о бок с Апполонией — девушкой, что в свои четырнадцать была умнее и взрослее многих, кого он встретит и к своим двадцати шести. Относившейся к шалостям так, словно они ниже неё, недостойны её внимания. Величественной и грациозной. Спокойной и собранной. Идеальная жена для будущего барона, его брата. Отцы их сразу готовили Вильгельма и Апполонию к браку. Только вот спокойная девушка предпочитала бахвалящемуся, громкому и безрассудному Вильгельму умиротворённого и начитанного Рудольфа с его несмелой улыбкой и глубоким взглядом. Рудольф вспомнил и их первый поцелуй на приёме в замке Айронфист, за считанные недели до вторжения криган и несколько месяцев до того, как он покинул родной дом. Когда Рудольф занял баронское кресло в свои шестнадцать, ему стало казаться, что он и Апполония будут вместе всегда, ведь он теперь барон. Не хотелось ему и думать о гибели отца и брата, но сердцу не прикажешь, а единственным способом заполучить руку Апполонии была именно пропажа родственников. Но они всё же вернулись, и отец начал планировать Вильгельму скорейшую женитьбу на Апполонии. И в их с Рудольфом последнюю встречу девушка сказала, что долг для нее выше чувств. Уже через два дня он мчал на своем коне подальше от дома, впервые проливать кровь за деньги. И через месяц шёл на корабле в Антагарич, убегая от несостоявшейся первой любви, и в то же время с яркой надеждой в душе, открывая новую страницу в летописи своей жизни. Через полгода об Апполонии он вспоминал лишь изредка, и такие мысли он быстро выгонял вином. Пропасть в сердце заполнили приключения, сражения и новые знакомства. Тихий характер начитанного, но боеспособного юноши сменился на развязный, волевой, зачастую излишне жестокий, но такой же любопытный.
Откуда ему было знать, что свадьбы так и не состоялось. После войны Вильгельм эту девушку уже не хотел, и самолично расторгнул помолвку, вопреки воле отца. Он достаточно насмотрелся на дворы графов и маркизов, и метил только туда. Апполония стала женой богатого графа, и теперь рожает детей одного за другим, словно инкубатор. На свадьбе Рудольфа и Анны несколько лет спустя Апполония так и не появилась: с тем графом, женой которого она стала, Рудольф связи не имел, и ехать в какую-то глубинку тот напыщенный дворянин явно бы не захотел. Хотя барон Фростшульц, всё же прибывший вместе с женой, двумя сыновьями и четырнадцатилетней Европой, сослался на тяжело протекающую беременность Апполонии, уже четвертым на тот момент наследником. Европу же Рудольф только тогда и встретил впервые за всё время с того злополучного бала, когда Апполония подарила ему первый поцелуй. Девочке тогда было пять лет, и Рудольф тогда одарил её скромным, галантным поклоном, каким кланяются все юноши всем молодым леди, а чем ответила она — не помнил, уже думал только о том, как бы пригласить на танец Апполонию, и как бы за такое не оказаться наказанным: всё же это уже не детская шалость, а повод для скандала. Европа, помимо свадьбы Рудольфа и Анны, приезжала в Нью-Сорпигаль и позднее, вместе с отцом, несколько раз, но Рудольфу не было до неё никакого дела. У него была Анна, его единственная теперь любовь, в глазах которой пылала жизнь, и неподдельный интерес ко всему, что вокруг неё, и в этот интерес Рудольф раз за разом влюблялся, а тихая и по-своему любопытная сестра светловолосой дворянки его совсем не интересовала. И сейчас он и не думал, что вдруг вспомнит всё то, что так старательно прятал в своей душе.
А теперь она смотрит на него своими глубокими синими глазами, и было в её взгляде что-то, от чего Рудольф и замялся. Что-то такое, хватающее за самое сокровенное в его душе. И отчего-то ему казалось, что она видит его насквозь, и может открыть без ключа, который сам Рудольф потерял где-то на ледяном острове, в рушашемся Волье, среди смрада смерти и в свисте расколотых глыб, падающих на голову. — Здравствуйте, барон Штрайхер. — Мягко сказала леди Европа, прервав затянувшееся молчание. — Рада видеть вас в целости и сохранности. Удивление в его взгляде сменилось на примирение. Принятие. — Просто Рудольф, леди Европа, — тихо и спокойно ответил он, чуть погодя. Она едва заметно удивилась, и затем слегка усмехнулась, и в синих глазах мелькнули искры... любопытства? Не такого, как у Анны. Не бурного, не всепоглощающего. Наоборот, спокойного и терпеливого. — Тогда и для вас — просто Европа, — её улыбка была тёплой, нежной. Девушка слегка склонила голову на бок. Тёплый ветер заиграл с её волосами, со знамёнами на корабле и с синим полотнищем с серебристым львом. Рудольф заметил, как леди Габриэлла едва заметно улыбнулась.
Он уже понял, что старые друзья приехали сюда заключить с ним долгожданный династический брак, наконец разменять эту монету, которую ему ненавязчиво показывали уже три года, но эта девушка не вызывала у него отвращения, хоть и говорила теми же словами, как Апполония, хоть и задавала те же вопросы, как Анна. Он никогда не расскажет ей о том, что на самом деле произошло на том острове. Но может ли принять её в своё сердце? Может ли теперь всё поменяться? Может ли она если и не прекратить, то приглушить эту ужасную боль в его душе?
Пора по-настоящему примириться с прошлым.
|
|
3 |
|
|
 |
Я впервые увидела Рудольфа, когда мне было пять.
Тот бал в замке Айронфист я почти не помню, слишком много лет прошло, и слишком маленькой я тогда была. Помню только то, что я всегда держалась за моей сестрой, Апполонией. Она казалась мне сказочной принцессой: спокойная, красивая, уже тогда державшаяся так, словно родилась для дворцовых залов. И помню высокого темноволосого юношу с серыми глазами. Помню как он смотрел на мою сестру: очень тихо, очень внимательно. Будто бы в целом зале для него существовала только она одна. Кажется, тогда он всё же заметил и меня. Слегка поклонился, как взрослой леди, отчего я страшно смутилась и спряталась за платьем сестры. А потом он снова повернулся к Апполонии, и я быстро перестала для него существовать. Позже я ещё много раз слышала его имя. Штрайхеры были нашими соседями сотни лет, и наши дома давно поддерживали крепкий союз. Через пару лет я услышала, что Апполония скоро выйдет замуж. Я уже знала, что детей у Штрайхеров двое, старший Вильгельм и младший Рудольф, и знала, что сестрице больше нравится младший, и очень за неё переживала. Но позже я узнала, что Вильгельм отверг её, а Рудольф вдруг уехал из дома, стал наёмником и сел на корабль в далёкий Антагарич. Долгие семь лет я узнавала о нём только из разговоров отца с бароном Штрайхером, который пересказывал содержания писем из Антагарича: как Рудольф сражался за Эрафию против демонов, как оказался рыцарем-крестоносцем, и как обещал вернуться домой вскоре после их будущей победы. Однажды я услышала и то, отчего чуть не лишилась сознания: мой отец мягко свёл разговор о Рудольфе на то, что тот наверняка вернётся домой один, ведь какой смысл ему там, за морём, связывать себя брачными узами, и что я, Европа, "вполне смогу совладать со всеми его заморскими нравами, и вернуть молодого воина в русло домашней жизни". В ответ барон Штрайхер добродушно посмеялся и сказал, что я ещё слишком мала, но оговорился, что и сам Рудольф вернётся точно не в ближайшие пару лет. Надо ли говорить, что с того самого дня я стала замечать и то, как всё чаще оглядывалась, слыша в разговорах знакомое имя и неизбежно краснела, лишь только задумываясь о возможном замужестве?
Но одной весной, когда мне было тринадцать, барон Штрайхер вдруг умер вместе с женой, и Вильгельм стал бароном. Отец тогда напрягся, повелел усилить ополчение и держать рыцарей готовыми: обида на то, что этот человек отверг Апполонию, была крепка, но его и волновало то, что наследник его ближайшего друга был властным, ненасытным и недальновидным. До войны так и не дошло: осенью мы узнали, что из-за моря вернулся Рудольф, и в тот же день убил Вильгельма в бою. Его нарекли бароном, и мне было любопытно, каким человеком стал тот, кто никогда не отводил взгляда от Апполонии, кто расцветал в её присутствии. И мне было интересно, что сможет рассказать тот, кто побывал на другой земле, сражался с демонами и много путешествовал. Но увидела я его лишь зимой, на его свадьбе. Из Антагарича он, помимо историй, привёз и прекрасную темноволосую волшебницу Анну. И теперь, будучи старше, я вновь увидела то, как человек может внимательно, с восхищением смотреть на другого, словно бы существуя с ним в ином мире. Отчего-то меня кольнуло разочарованием. Подумалось мне, что ведь этот человек должен был так смотреть на Апполонию... но Апполония теперь далеко от дома, и богатый граф, за которого она вышла замуж, никогда не смотрел на неё так, как когда-то этот молодой барон. Вспоминались мне и разговоры о том, что отец хотел видеть меня вместе с Рудольфом на этом свадебном пьедестале, которые он вёл с прежним бароном Штрайхером. После этого разочарование вдруг направилось в иную сторону. Мне чувствовалось, что я упустила что-то важное. Но постаралась не обращать на это внимание, и лишь наблюдала за счастьем новобрачных. Запоминала, как всё должно быть, если чувства настоящие.
Но всё же отец стал чаще брать меня в Нью-Сорпигаль, когда ездил туда с деловыми визитами. Каждый раз, бывая там, я не могла не обратить внимания, что Рудольф и его жена всё делают вместе, часто даже не обмениваясь словами или понимая друг друга с полуслова. Часто смеются, обсуждая что-то. И ярче всего я понимала, каков настоящий Рудольф, именно когда он был рядом с Анной. На меня же он редко обращал внимание, помимо вежливых дежурных фраз, жестов и вопросов. Я бы не сказала, что мне было обидно или неприятно: всё же, друг другу мы никто, и по делам отца я ничего дельного добавить не смогла бы. Но всё же что-то не давало мне покоя. Что-то, мелкой иглой колющее под сердце каждый раз, когда я видела, как Рудольф менялся в присутствии Анны. Самые лучшие исходы любых вопросов, самые остроумные шутки и беззлобные словесные выпады приходили ему на ум именно тогда, когда рядом была она. И мне хотелось, чтобы я стала таким же человеком для кого-то ещё.
И в первые дни прошедшей осени они оба пропали. Рудольф и Анна, как сказал отец, вновь отправились в Антагарич, на этот раз, чтобы помочь некоему Гело, герою Войн Возрождения, в поисках опасного артефакта. С того самого дня что-то во мне надломилось. Я слышала, как жёны и матери ждут мужей и сыновей, ушедших воевать или в далёкое странствие, и теперь могла понять их. Только не была я Рудольфу ни женой, ни матерью, ни сколь либо близким человеком. Но что-то во мне не находило покоя, и я, шестнадцатилетняя девушка, ловила все слова о бароне и его жене, приходившие отцу от сенешаля Нью-Сорпигаля. Я многое прочла и о самом острове Вори, куда они отправились — однажды не находила себе места, вновь глядя в окно, словно бы надеясь, что из тумана вынырнет корабль со знакомым синим знаменем. И молилась Первому Богу, чтобы он вернул их домой. Но шло время, прошёл целый год, и однажды нам пришло письмо, в котором говорилось, что барон Штрайхер вернулся, но без баронессы Анны. На следующий день так получилось, что я подслушала разговор отца и матери. Он попросил её проверить, как себя чувствует Рудольф, и взять с собой меня. Тогда я неловко отшатнулась от двери и быстро вернулась в свои покои. Мне уже всё стало ясно. Анна умерла, и теперь отец даже и не знает, что думать о бароне Штрайхере. Остался ли он тем же? Ожесточился? Размяк? Это он и хотел узнать. Но почему не поедет сам? И зачем там нужна я? Эти вопросы всё мучали меня, пока наш корабль шёл к Нью-Сорпигалю. Но ещё меня беспокоило то, что и я сама волнуюсь за Рудольфа. Как он только пережил это? И... чем я смогу ему помочь?..
На пристани, еще с борта корабля, я уже видела четырёх латников со знаменем Штрайхеров, и самого Рудольфа — в синем камзоле. Лицо барона было скучающим, и не выражало ни единой эмоции. Моряк подвёл лодку к пристани, и нам помогли подняться на неё. — Леди Габриэлла, — спокойно произнёс Рудольф, поклонившись моей матери. — Леди... Европа. — Его взгляд скользнул на меня, остановился. И мёртвые серые глаза вдруг пронзила вспышка, словно бы невидимая молния поразила барона. Он замолчал, чему-то удивился, глядя на меня. И нескольких секунд его удивлённого взгляда хватило мне, чтобы испытать испуг, удивление и волнение. От мыслей о собственной внешности до опасений, что барону вдруг стало плохо. Я набрала воздух в грудь, успокоила бешено бьющееся сердце. Мои пальцы, до того нервно сжимаемые на уровне живота, скользнули по моей ключице, пытаясь найти хоть какое-то место. — Здравствуйте, барон Штрайхер. — Произнесла я, и ощутила, как надломился мой голос, став звонче, чем я хотела. — Рада видеть вас в целости и сохранности. Черты его лица распрямились. Удивление в серых глазах обратилось в спокойствие. Принятие. — Просто Рудольф, леди Европа. — Сказал он, чуть погодя. Я едва удержала радостный вскрик, и лишь удивленно вздохнула. Не успела даже подумать, что со мной такое. Затем улыбнулась, борясь с подступающим к щекам неловким жаром. — Тогда и для вас — просто Европа. — Ответила я, улыбнувшись. С холмов повеял тёплый ветер, играющий с синим камзолом барона, треплющий его чёрные волосы.
Всё верно. Отец хотел узнать, каков Рудольф после возвращения с ледяного острова. И я здесь, чтобы понять нового его лучше. О возможном браке мне сейчас и не думалось. Думалось лишь о том... что я хочу узнать этого человека. Узнать не барона Штрайхера, но Рудольфа. Каков он вне титула? Вне сковывающего долга? Один лишь этот разговор мне уже многое помог понять. Жизнь пыталась сломать его, и не мне судить, сумела ли, но то, как изменился его взгляд, дало мне ответ. Так просто он не сдастся. И пускай я ему никто... но хочу стать ближе. Хочу узнать его. Примет ли? Позволит ли? Я помогу. Постараюсь помочь примириться с прошлым.
|
|
4 |
|
|
 |
Зима пришла совершенно неожиданно, и осени с её холодными ветрами я как-то не ощутил. Снег в Нью-Сорпигале не был чем-то удивительным, но всё же его появление напоминало народу, что жизнь не стоит на месте, и после зимних холодов вновь грядёт весна, когда всё расцветёт. Только вот я воспринял наступление этих холодов так, словно... словно это летнее время было чем-то необычным, когда надо прятаться в дом и жаться к камину в ожидании потепления. Хотя и странно это: в Вори я провёл лишь три месяца, и за это время привык к снегу настолько, что позабыл, каково жить не в вечной мерзлоте, среди завывающих ветров и белым полотном под ногами. Благо, события этой зимы сделали её поистине удивительной.
Привыкать к управлению баронством нам с Викаром пришлось чуть ли не с самого начала. Анна во многом была подспорьем для всех крестьян в баронстве, и, будучи дочерью купца, она взяла на себя должность казначея, так что... без неё тяжело пришлось и всему двору. К счастью, перед тем, как отправиться в Вори, она оставила толкового заместителя, и объяснила ей всю структуру своих записей, так что за время нашего отсутствия баронство не утонуло в бюрократической яме. Всю осень мы потратили на то, чтобы разгрести проблемы и вновь втянуться в оседлую жизнь. Вместе с тем Викар вновь стал капитаном стражи и кастелляном, и с усердием принялся муштровать своих сержантов, а те — простых ополченцев. А я, при большой помощи Генриха и моего нового казначея, Эмилии, успевшей изрядно поднатореть почти за год нашего отсутствия, смог оповестить окрестных дворян и вельмож в том, что всё ещё остаюсь в живых, уверить их в том, что теперь на такое долгое время пропадать не собираюсь, и рассказать о произошедшем на Антагариче, хотя слухи уже сами по себе, хоть и медленно, но растекались по Энроту. Так, к началу зимы бытовая жизнь уже затянула меня в свой круговорот.
И в этой бытовой жизни особое место занимали приёмы, проводимые соседними дворянами. Поначалу на них я ехал лишь с простым желанием хорошо выпить, поесть и поболтать, но на первом же подобном визите нашёл себя в центре внимания графов, баронов и их детей и родственников. Одни интересовались союзом и торговлей, другие — возможностью выдать за меня свою дочь или племянницу, или пристроить младших детей как пажей к моему двору. Хотя мы с Анной бывали на таких приёмах и ранее, но были там скорее сами по себе, и лишь время от времени присоединялись к разговорам других дворян, предпочитая шумному празднику прогулки по поместьям, в которых ныне гостили. Теперь же, оказавшись среди дворян в одиночестве, я обнаружил в себе интерес к этой придворной игре, скрывая свои мотивы за маской хладнокровия и недосказанности. В наблюдении за дворянами я перенимал правила игры, относясь к этому почти так же, как к сражению: заметь слабость соперника, надави на неё метко брошенным словом, и смотри на его реакцию, не забывая поддерживать маску с лёгкой улыбкой и острым, слегка пренебрежительным взглядом. Более того, умело делая редкие, но меткие комплименты и провокации, я следовал правилам этой любопытной для ума забавы, стремясь к заключению выгодных для Нью-Сорпигаля договоров и контрактов. На таких приёмах я часто встречал и Европу с её отцом и матерью, которых также приглашали на балы дворяне юго-восточного Энрота, к которым принадлежат и Фростшульцы, и Кристальшпееры, ещё один баронский дом с южной части Туманных островов. И в периоды между приёмами пищи, разговорами, деловыми и не очень, и танцами с молодыми дамами, я постепенно замечал, как моим партнёром и собеседником всё чаще становится Европа, я замечал, как её улыбка из простой и вежливой, скрывающей её зарождающуюся симпатию, становится всё более открытой и искренней, и замечал, как постепенно мы, сами того не ведая, стремимся оказаться ближе друг к другу, видеть друг друга среди толпы и проявлять простые знаки внимания. С приходом зимы, однако, мне стали поступать недвусмысленные намёки на молодых леди, которые не против были бы занять место баронессы-консорта Нью-Сорпигаля, и такие предложения я вежливо и чётко откланял, и сам постепенно создал репутацию человека, не ищущего договорного брака. Ни одна из дворянских леди, делавших мне подобные предложения, не интересовала меня вне этих приёмов. Я искал совершенно не того, что они могли предложить.
Кроме того, совершенно в новинку мне было получать личные письма от Европы. Совершенно в новинку было писать ответ. Хотя мы договорились о том, что будем обмениваться письмами, ещё осенью, когда она прибыла вместе с матерью узнавать о моём состоянии после возвращения с Антагарича, первое её письмо я едва ли не определил ко всей прочей притворно-вежливой писанине. Поначалу писать ей было сложно. То мне казалось, что я предаю память об Анне. То вспоминались письма, которые я писал Апполонии десять лет назад, и вдруг ощущал себя безнадёжно старым, а саму ситуацию — писать письма младшей сестре девушки, которую я когда-то любил — безнадёжно глупой. Но стоило лишь собраться с мыслями и описать ей то, что я бы рассказал любому своему другу, и всё становилось куда проще. Многое, конечно, приходилось формулировать достаточно вежливо, но передавать суть мне удавалось хорошо. Я писал о Нью-Сорпигале, о наших мелких проблемах и забавных историях, о разных кораблях, приходивших в нашу тихую гавань, и о разных путешественниках, которых я там видел. Она писала мне о своём замке, Виндфельсе — внушительном каменном строении, возвышающемся над их островом, о рыбаках, о книгах и морских существах, о которых она читала и слышала, но каких я даже представить себе не мог.
И моё поместье преображалось только в те дни, когда она посещала Нью-Сорпигаль вместе с отцом, который всё так же устраивал деловые визиты, предпочитая решать всё сразу и с глазу на глаз, дабы не переводить бумагу и не тратить время. Обычно тихие и холодные коридоры и комнаты, где гуляли лишь ветер и эхо моих воспоминаний, заполняли шаги и голоса. Во время посещений Нью-Сорпигаля она продолжала открываться мне, и я постепенно открывался ей. Продолжая общение, начатое в письмах и на приёмах, мы прогуливались по городку и вокруг него, общались в библиотеке, что-то читая, и вечерами пили чай в гостиной. Она позволяла себе шутки и заботу, я позволял себе рассказывать различные истории, сохраняя меру. Лишь этого мне было достаточно, чтобы приглушать воспоминания. Те продолжали идти за мной длинным плащом времени и мыслей, волочащимся по земле, но теперь этот плащ не тянул меня назад, а лишь шуршал где-то позади. А голос и письма Европы постепенно подрезали этот плащ. И я складывал его обрывки туда, где они не будут мешать, но останутся на виду. Своей мягкой улыбкой и тёплым взглядом синих глаз она неизменно напоминала мне Апполонию, но было в ней и то, что мягко толкало меня вперёд, в будущее, подальше от этих напоминаний. Во взгляде Европы было куда больше тепла и куда меньше дворянской чопорности. Одна эта небольшая деталь рушила образ, к которому был привязан шестнадцатилетний я.
В тот день, в середине зимы, Европа вышла во двор поместья прогуляться, и заметила, как я, с деревянным мечом в руках, даю отпор трём ополченцам у сторожевой башни. За несколько минут тренировки ни один из них так и не смог задеть меня длинным шестом, имитирующим копьё, и я, в очередной раз отправив каждого из них валяться в снегу и потирать свои синяки, отошёл в сторону и уселся на скамье у сторожевой, отправив побитых ополченцев в башню, отогреваться, как вдруг увидел Европу с тёплым меховым плащом, который она держала на обеих руках. Девушка, кутаясь в своё шерстяное сюрко, мягко смотрела на меня, но заговорила с уверенностью и твёрдостью, выдохнув облачко пара: — Наденьте это, Рудольф. Иначе наверняка простудитесь. — Она подошла ближе, протягивая мне плащ. Я поблагодарил её и накинул его на плечи, скалывая ткань красивой серебряной фибулой. Мне уже вспомнилось, как десять лет назад Апполония так же заставляла меня надеть плащ после тренировки зимой, хотя разгорячённое тело хотело лишь или продолжить работать, или просто охладиться, нырнув в снег. Только теперь у меня вдруг странно что-то отозвалось в сердце. Я посмотрел на нее, что-то хотел сказать. Девушка неторопливо, мягким дворянским жестом, стряхнула снег со скамьи и села рядом со мной, слегка склонила голову на бок в своём привычном жесте, вопросительно посмотрела на меня. Я вдруг понял, что больше не сравнивал их, и не видел в Европе Апполонию. В моём сознании они теперь делились совершенно ясно и точно. Мы вновь посмотрели друг другу в глаза. Она всё ждала, что я хочу сказать, а я никак не мог найти слов. Да и не хотелось мне ничего говорить. Моргнув, я тяжело вздохнул и отвёл взгляд. — Вам не холодно здесь, Европа? — Невпопад спросил я. Она не сразу ответила мне. Поначалу она сложила руки в белых меховых перчатках у себя на коленях, словно бы подбирая верные слова. — О чём вы задумались, Рудольф? — Она подсела ближе, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Да так... кое-что разделил в своих мыслях. Так, чтобы, знаете, прошлое не искажало картину настоящего. Она многозначительно хмыкнула, наверняка не поняв, о чём я говорю, но осознав, что я не могу поделиться с ней этим в полной мере. Но не стала допытываться. — Верно, прошлое будет меньше вас тревожить. И в вашем настоящем будет куда больше места для будущего, так? — Она вдруг усмехнулась неизвестно чему и поднялась со скамьи, с лёгкой улыбкой посмотрела на меня. — Проводите леди в поместье? Становится прохладно. Я кивнул, вспоминая точно такую же ситуацию, всё те же десять лет назад. Увидев её осенью, я решил, что она такая же, как Апполония. Я не мог знать различий между ними. Возвращаясь в поместье, я словно ощущал, как детали головоломки сходятся вместе, я мог видеть, как две личности, словно бывшие под водой, неясно маячили перед моими глазами, оттого сливаясь в единое целое, теперь разделились и больше не перекрывали друг друга, а стояли отдельно, каждая по-своему. Апполония никогда не была Европой, и Европа никогда не была Апполонией. Даже в их внешности есть различия. Всё это можно увидеть, лишь зная, куда именно смотреть, что именно слышать и о чём именно знать. Я мягко улыбнулся собственным мыслям: если бы я топтался на месте, так и не осознал этой простой истины. — Больше так не делайте, хорошо? Я бы не хотела видеть вас, слёгшим с простудой. — Коротко посмеялась она, довольно улыбнувшись, словно бы спасла весь город от неминуемой напасти. Я посмеялся в ответ, глянув на её едва заалевшие щёки и увидев, как она отвела взгляд. — Я бы тоже не хотел видеть себя, слёгшим с простудой. — С ухмылкой ответил я, приоткрывая Европе входную дверь в поместье и ощущая принимающее нас тепло уютного дома.
Теперь я прекрасно понимал одну совершенно простую вещь: прошлое должно оставаться прошлым. Оно не должно висеть мёртвым грузом на настоящем, не должно решать то, каким будет будущее. Апполония осталась частью моего детства — времени, когда я не мог представить иного исхода, кроме самого лучшего. Анна осталась частью моей жизни авантюриста, осталась той, кого я любил и потерял. Я не мог и не хотел их забывать, заменять или возвращать. И Европа помогла перелистнуть страницу, искажённую ледяным островом, Клинком Судьбы и красно-чёрным элементалем с пульсирующим алым мечом. Она направила мою руку, чтобы я начал новую главу. Она изменила то, как я воспринимаю мир, как я думаю о своём прошлом и настоящем. Наверное, именно поэтому я начал смотреть на неё и думать не о том, что она напоминает мне кого-то из моего прошлого, но о том, что мне самому хочется узнать о ней. Читать её письма, ждать её приезда, смеяться над её шутками, обсуждать с ней книги, рассказывать ей о Нью-Сорпигале и видеть, как постепенно меняется её взгляд на этот город и на меня самого.
Моё прошлое наконец осталось позади. Я оборачиваюсь и вижу его совсем рядом, но больше оно меня не преследует. Теперь я не гляжу на то, кем я был когда-то, не вспоминаю вновь и вновь тех, кого потерял когда-то. Теперь я могу вдохнуть полной грудью и протянуть руку к горизонту, провести пальцами по ясному небу и спокойно улыбнуться. Я могу прикоснуться к будущему.
|
|
5 |
|