| |
|
|
Вы отходите от часовни, и она отпускает вас так же молча, как встретила: зелёный свет не гаснет, не движется следом — просто остаётся за спиной, тускнея в падающем пепле, пока не делается ещё одним неверным огнём на краю зрения. Томин шагает первым, и под его тяжёлой поступью пепел взмывает с двух сторон серыми крыльями.
К восточным воротам вас выводит не дорога, а цепочка чьих-то торопливых следов, уже заметаемых. Ветер здесь пахнет иначе — не гарью, а дёгтем, мокрым сеном и тревогой животных, которую слышно раньше, чем видно самих лошадей.
У восточных ворот
Караван стоит скучным, приземистым пятном в предрассветной мгле: два крытых фургона, копыта в пепле по самые бабки, тощие лошади, что понуро жуют воздух. Возница — сутулый, в рогоже — возится с упряжью и не поднимает головы, пока Томин не заслоняет собой слабый свет одинокой лампы.
Купец Борвейн подходит сам. Это немолодой, обрюзгший человек с серым лицом и той самой сыпью, что поднимается у него от запястий к локтям, — но глаза у него живые, цепкие, и они скользят по Томину, по тебе, по твоим четверым, быстро прикидывая цену каждой сабли и каждого камешка в праще.
— Значит, это и есть хвалёная охрана, про которую шептались у ворот, — говорит он без улыбки. — Скажу честно, господа: чудом не возьму и чудовищ не нанимаю из одного лишь любопытства. Но ночь длинная, ров проснулся, а проводник мой сгинул. Мне нужен тот, кто доведёт фургоны до Рощи Старых Сосен, и тот, чей вид отпугнёт иных охотников до лёгкого каравана.
Он выуживает из-за пазухи кожаный кошель, взвешивает на ладони.
— Плата — половина здесь, половина в Роще, когда доберёмся. Еда и ночлег с караваном. Но условие у меня одно, и оно мне дороже кнута: что бы ни случилось на рву и после, мои фургоны не бросать. Товар — людям, что его ждут. Слово, господа.
Он смотрит на тебя, на Вилитча, — и видно, что сделку он держит в уме уже подписанной, только ждёт, кто первый из вас скрепит её рукой или словом.
|
|
31 |
|
|
|
|
— А вы знаете, я человек с воображением — медленно и немного нараспев произнёс Вилитч, в то время как Томин под ним угрюмо стоял в пепле — И я люблю придумывать разные необычные ситуации. Например, представим теоретическую ситуацию - я дам слово, мы с тобой выйдем за ворота, и там мы тебя прикончим. Что произойдёт в таком случае? Нас покарают твои южные боги? Содержимое фургонов взорвётся, а лошади превратятся в чудовищ? Расскажи мне, какие предосторожности ты принял… чтобы мы могли доверять друг другу. Ведь действительно глупо было бы полагаться на честное слово впервые встреченных тобой людей, не так ли, мой будущий друг?
Пока Вилитч произносил всё это, Томин вынул Меч Перемен из ножен и подкидывал его в воздух, выделывая причудливые пируэты.
|
|
32 |
|
|
|
|
Борвейн не отшатнулся. Он смотрел, как меч Томина вертится в воздухе, ловя блики лампы, — смотрел так, как смотрят не на угрозу, а на дорогой и опасный инструмент, который ещё неизвестно, кого покалечит. Потом вздохнул, поскрёб сыпь на запястье и ответил ровно, почти устало.
— Никого не карают мои южные боги, господин с воображением. Они давно сюда не смотрят — иначе этот город стоял бы не в пепле, а в цвету, и я не торговал бы по ночам. Содержимое фургонов не взрывается. Лошади в чудовищ не обращаются. И предосторожности у меня простые, наёмные, как и всё тут.
Он обводит рукой караван — не показно, а как хозяин, перечисляющий добро:
— Фургоны не брошу я сам, что бы ни случилось, — поэтому и вас прошу о том же. А штука, которая мешает тебе прикончить меня за воротами, не в богах и не в товаре. Она в том, что второй половины ты не увидишь без меня живого и без моей печати у ворот Рощи. Плата за охрану не в этой тряпке, — он кивает на кошель. — Она в вексельной лавке на северной дороге, и по ней отдадут только по моему слову и по этой метке.
Он закатывает рукав и показывает на внутренней стороне предплечья выжженное клеймо — три скрещённых круга, тускло-багровые, давно зарубцевавшиеся, но глазастые.
— Так что, друг мой, — Борвейн впервые называет тебя этим словом, не опуская глаз, — доверие у нас будет не на чести, а на расчёте, как у всех честных людей. Ты не бросаешь фургоны — я не бросаю тебя с пустым кошельком. А если захочешь меня порешить всё же — ну, тогда весь твой труд пойдёт зря, и у ворот Рощи тебя будет ждать не золото, а вопрос: где купец.
Он затягивает рукав и не сводит с тебя взгляда.
— Нравится тебе такая «необычная ситуация», господин? Или предпочтёшь торговаться дальше, пока ров не передумал спать?
Томин продолжает крутить меч, и в его взмахах слышится нарастающий свист. Гарм за твоим плечом переводит взгляд с купца на клеймо и чуть шевелит челюстью, будто что-то прикидывает. К
Краска, не поворачиваясь, держит в кулаке камень.
|
|
33 |
|
|
|
|
— А-а, вексельная систе-ема — протянул слова Вилитч — Цивилизация.
Это слово он произнёс, будто выплюнув.
— У нас на Севере такое вряд ли увидишь. Мы защищаемся и атакуем огнём и мечом, а не подписанными бумажками. Впрочем — тут рожа Вилитча скривилась в улыбке — Если оно работает, то работает, верно, и нечего тут ныть? Гарм, пожми ему руку. Вилитч дает свое слово.
Продолжая улыбаться, Исковерканный Близнец залезает в фургон. Символ на запястье купца правда забавный, но заняться им можно и по дороге.
|
|
34 |
|
|
|
|
Гарм не сразу протягивает руку. Сначала он смотрит на тебя — коротко, через плечо — и прочитывает в твоей ухмылке именно то, что ты хочешь, чтобы он прочитал. Затем шагает к Борвейну, снимает перчатку, и по тому, как негромко хрустнули его пальцы, сжимая купеческую ладонь, становится слышно, сколько в этом рукопожатии веса. — Скреплено, — говорит Гарм вместо тебя, не сводя с купца взгляда. — Твой аванс у нас, фургоны у тебя, дорога на двоих. Будем честны, пока честны стороны. — Он разжимает руку. — И да минует нас всех то, что не входит в смету. Борвейн принимает рукопожатие спокойно, без дрожи, только кивает. Взгляд его скользит на секунду к клейму на собственном запястье, но он ничего не говорит. Ты забираешься в фургон. Внутри темно, плотно и пахнет сухим деревом, воском и чем-то сладковатым, чему в закрытой телеге верить не хочется. Сквозь рогожный полог доносится, как возница щёлкает на лошадей, как скрипят полозья. Караван трогается. За твоей спиной, сквозь щёлку в пологе, уходит назад восточное предместье: тусклый огонёк у ворот, тени твоих людей, рассевшихся по фургонам и по краям дороги, и далеко позади — та самая часовня, уже неразличимая, но всё ещё словно бы дышащая зелёным в самом краю зрения. Дорога на север началась. Скрип осей, качание фургона, мерный шаг четверых наёмников. Впереди — пепельный ров и Роща Старых Сосен, а за ними — Червоточина.
|
|
35 |
|
|
|
|
Поудобнее устроившись, Вилитч закрыл глаза брата. Один за другим, пять щелей погасли, когда сомкнулись многочисленные веки, отнюдь не равные количеству глаз, умноженных на два.
Простейшие слова мантры, выученной Вилитчем ещё в отрочестве, в бытии учеником шамана племени, позволили сосредоточить волю и внутреннюю суть. А затем фокусом, который сам покойный шаман не смог бы повторить (в благодарность за обучение Вилитч убил), Исковерканный Близнец переместил свой дух из тела.
Снаружи казалось что всё в порядке - Томин и Вилитч, все ещё связанные воедино, сидели, дышали, и были полностью неподвижны, но на самом деле руководящий ими дух покинул смертную оболочку. Оставив некоторые заклинательские силы - на охрану тела от захвата иным незримым гостем, на быстрое возвращение в случае физической боли, астральной угрозы или внезапной сильной тряски - дух Вилитча быстро перемещался впереди каравана, незримым взором нащупывая опасности и достопримечательности пути.
|
|
36 |
|
|
|
|
Ты выскальзываешь из тела, как выскальзывают из слишком тёплой одежды — не вверх и не вниз, а сквозь себя, туда, где мир делается тонким, пергаментным, просвеченным чужим дыханием.
Позади остаётся оболочка: единое тело, что дышит ровно, с одинаковой медлительностью, пока Томин держит его на ногах, а ты — на тонком поводке охранной мантры, скрученной вокруг собственного имени. Караван превращается в медленный поезд теней: фургоны — чёрные короба на сером, люди — жар на фоне холода, лошади — дрожащие сгустки живого, пугливого света.
Ты летишь вперёд, вдоль тракта, и пепел перестаёт быть пеплом. Он делается рекой мелких, мёртвых воспоминаний земли: всё, что тут росло, ходило и горело, — лежит теперь тонким слоем под тобой, как полустёртые буквы.
Что открывается твоему незримому взору...
Дорога на север угадывается не колеей, а следами намерений: тысячи ног, что шли тут к Роще, тысячи копыт, что сворачивали. Впереди, на полдня пути, земля обрывается в широкую, длинную впадину — пепельный ров. Отсюда, из бесплотного взгляда, он не ров вовсе, а рана: длинная трещина в теле мира, из которой не сочится, а медленно дышит что-то, не имеющее цвета, — тёплое снизу, точно чужое, остывающее нутро.
Вдоль рва, как нанизанные на нить, светятся редкими, холодными точками сторожевые камни — низкие, вросшие в пепел, в половине уже наклонённые. От некоторых тянется нить силы, бледная и натянутая, как струна. Одна из них оборвана.
Дальше, за рвом, встаёт Роща Старых Сосен: из глубины, незримо, она тянется к тебе запахом смолы и хвои, хотя снаружи это лишь чёрный зубчатый частокол под серым небом. В ней что-то большое и старое не спит, но и не смотрит на тебя — оно повёрнуто вполоборота, как зверь, знающий, что его разглядывают.
А ещё дальше, за Рощей, туда, куда не доходит никакой взгляд живого, — ничего. Не пустота, не мгла. Оборванный, недоглядываемый край, за которым, по словам колдуньи, лежит Червоточина. Он не пускает твой дух. Он отталкивает его мягко, с той неторопливостью, с какой море возвращает щепку, не пуская на глубину.
Но главное ты ловишь не впереди, а сбоку, западнее тракта.
Там, на низком, обглоданном ветром холме, стоит человек. Один. Не из каравана. Стоит неподвижно, спиной к дороге, и смотрит на юг — на город, из которого вы только что вышли. В бесплотном зрении он светится необычно: от него тянет не теплом живого и не холодом мёртвого, а чем-то ровным, высосанным, как свет через щель. В руках у него, прижатая к груди, — человечья тень, свёрнутая, будто мокрое полотно.
Ты не различаешь лица. Но ты узнаёшь паузу — ту самую, с какой кто-то не тебя ждёт, а тебя уже видит.
Человек на холме медленно, не оборачиваясь, поднимает голову — и ты чувствуешь, как что-то в нём поворачивается к тебе, хотя стоит он всё так же спиной.
Это и есть то, о чём предупреждала колдунья. «Тот, кто доит тень».
|
|
37 |
|
|
|
|
Лучшая оборона - как всегда считал Вилитч - это нападение. Поэтому увидев одинокого колдуна (а кто бы это мог быть как не колдун?), Исковерканный Близнец рывком направил свой дух к нему.
<<Здравствуй! Я - Погибель Родичей>> сказал бесплотный голос без слов <<Кто ты и почему сидишь здесь?>>
|
|
38 |
|
|
|
|
Ты бросаешь себя к нему одним рывком, и бесплотный голос не доносится до холма — он уже там, вложенный в сам воздух, который тот, на холме, не дышит.
Человек не вздрагивает. Он так и стоит спиной, но теперь ты ясно видишь его весь, словно расстояние между вами съёжилось в локоть. Это тощий, длинный как жердь силуэт в плаще из каких-то перьев — не вороньих, а светлых, почти белых, свалявшихся от пепла. Голова у него непокрыта, шея длинная, и кожа на ней такая бледная, что кажется светящейся изнутри. В руках, прижатых к груди, — та самая тень, свёрнутая, как снятая кожа.
Он отвечает не сразу. А когда отвечает, ты понимаешь, что голосом здесь и не пахло: он говорит тобой, твоим собственным тоном, чуть искажённым, как бывает, когда слово вспоминают, а не произносят.
— А я-то гадал, донесёшь ли ты меня до порога, носитель двоих. И вот ты пришёл, да ещё и вежливый.
И, не оборачиваясь, он наконец поворачивает голову. Ровно настолько, чтобы тебе стало видно лицо вполплеча.
Лица у него нет.
Вернее, есть — но это лицо, выглаженное до гладкого, как днище старого котла: ни глаз, ни бровей, ни носа, лишь лёгкая выпуклость там, где им положено быть, и тонкая, влажная полоса рта, что сейчас кривится в подобие улыбки. Той самой улыбки. Той самой пустоты.
— Я не «сижу» здесь, Погибель Родичей. Я здешнее место и есть. А вот ты, взятый двоими и одного из двоих потерявший, — ты именно что сидишь. Сидишь в чужом теле на чужой повозке и уже не знаешь, кто из вас смотрит в эту дыру: тот, что уснул, или тот, что проснулся под твоим посохом.
Тень в его руках шевельнулась — сама, без него, как шевелится ткань на сквозняке, — и он прижал её крепче, к груди.
— Зачем пришёл, Погибель? Заглянуть, кто пасёт твою дорогу? Так гляди. — Он разводит руки, не выпуская тени, будто показывая пустой, облезлый холм. — Но гляди быстро, пока в твоём теле не начали считать твоё отсутствие. Ибо некоторые, кого ты зовёшь «своими людьми», уже оборачиваются на фургон и шепчут: а дышит ли он ещё?
Он не нападает. Он не бежит. Он — ждёт, стоя на холме, держа тень, как дитя держит выстиранное сукно, и смотрит на тебя той пустотой, что была лицом колдуньи в часовне.
А в самом дальнем, оборванном краю твоего чуткого слуха, со стороны каравана, доносится глухое и ритмичное — не то стук копыт, не то глухой топот двух ног, что вдруг сбился с шага.
|
|
39 |
|
|
|
|
<<В этом мире полно дурных ясновидцев>> прошелестело сознание Вилитча <<Знай одно, Человек-С-Тенью. Если встанешь у меня на пути, магия Тзинча сокрушит твои кости и разметает пеплом плоть. А душа, отойдя к твоим богам, будет кричать в последнем вопле, вызванном поражением>>
С этими уже не столь любезными словами Исковерканный Близнец вернулся в тело, и открыл глаза, всматриваясь что произошло во время его ‘ухода’.
|
|
40 |
|
|
|
|
Ты рвёшь себя обратно в тело, и мир сперва отказывается впускать тебя: он плотный, громкий, пахнущий дёгтем и конским потом, и на миг ты висишь над собственной оболочкой, как чужой, не узнавая её. Потом всё схлопывается разом, и ты дышишь. Глаза открываются.
Фургон всё так же качается. Вокруг — ночь, пепел, скрип осей. Но что-то уже не так, и ты понимаешь это прежде, чем понимаешь умом:
Томин остановился.
Тело стоит, чуть расставив ноги, посреди дороги — не на обочине, а прямо на тракте, и не идёт. Одна огромная рука держит борт фургона; на досках, там, где лёг упор, осталась свежая, глубокая вмятина. Дышит оболочка медленно, но ровно — охрана твоя сработала, держала её, пока тебя не было. А вот копыта коней и шаг наёмников сбились: караван растянулся, люди оборачиваются.
— Очнулся, чародей, — доносится голос Гарма от передних фургонов, спокойный, но с тем натянутым звяком, какой бывает у человека, уже взявшегося за рукоять. — А то встал столбом на самой дороге, и ни речью, ни пинком было не сдвинуть. Я уж решил: либо ты в нём помер, либо ушёл в те места, откуда обратно не все возвращаются.
Он подходит ближе, и в неверном свете всё же различает: ты вернулся. Взгляд его скользит по тебе, по вмятине на борту, по руке, что медленно разжимается.
— Что там впереди, Погибель Родичей? Ты ходил смотреть — так что увидел? И почему, когда я подошёл звать тебя, у тебя на губах не было дыхания, а пепел на плече лежал, будто ты с часовни не шевелился?
Позади, в хвосте каравана, Краска и однорукий переглядываются, тощий лучник нервно оглядывает обочины. Купец Борвейн высунулся из переднего фургона, цепко смотрит на твою вмятину на борту и молчит.
|
|
41 |
|
|
|
|
Вилитч неприязненно осмотрел Гарма.
— А сперва давай-ка выясним, почему я оказался снаружи, хотя перед своими изысками явно был в фургоне? Да почему ты меня Погибелью Родичей называешь, хоть я и не представлялся так? — потребовал он — Я разговариваю и хожу во сне, что ли?
|
|
42 |
|
|
|
|
Гарм смотрит на тебя ровно, без тени насмешки — из тех взглядов, какими наёмники меряют не слова, а того, кто их говорит. Потом сплёвывает в пепел и отвечает без обиды, но и без мягкости.
— Никто тебя снаружи не выставлял, господин Близнец. Ты сам вылез. — Он кивает на фургон. — Забрался ты в телегу сам, своими ногами. Потом полог откинулся изнутри, и ты вышел — ногами же, как ходят все прочие. Встал вот здесь, на самой середине тракта, лицом на север, и замер, как столб в огороде. Ни речей, ни шагу. Дышал ровно, аж страшно: пепел на плечах не шевелился ни пылинкой.
— Мы окликали. Молчишь. За руку я тебя не брал — ты не скотина, чтобы тебя за повод тянуть. А «Погибелью Родичей» — так ты сам себя и назвал. Вслух. Ровно, ясно, на всю дорогу, как имя на суде. Я и подумал: что ж, знать бы тебе, у кого ты в охране стоишь. Ты, стало быть, и мне, и Краске, и купцу это звание объявил. Так что не я тебе его прилепил — ты его надел и так и пошёл.
Он чуть косит глазом на твоё лицо.
— Ходишь ли ты во сне — не знаю. Чародейские дела не мои. Но скажу одно: тело твоё стояло, а тебя в теле будто и не было. Коли так у тебя водится — предупреди своих, чтобы не будили ударом в бок, а то от такого будильника иные на месте умирают.
Он оборачивается к каравану, коротко кивает, и возницы трогают коней.
— Вот и всё. Ты в порядке или мне держать руку ближе к сабле, чем к поводьям?
Пока он говорит, ты замечаешь и другое — не из его слов, а в пепле у самого борта фургона. Там отпечатались следы: не конские и не человечьи, а длинные, тонкие, будто кто-то прошёл на пятках, и пепел под ними не смят, а словно выпит. Три пары. И ведут они не назад, к городу, — а вперёд, вдоль обочины на север, туда же, куда идёт караван. Краска уже их видит: стоит над ними, держит камень в кулаке и молчит, глядя не на следы, а на тебя.
|
|
43 |
|
|
|
|
Видите удивлённо покачал головой. Значит, он всё таки говорил в медитации. Но раз без сторонней помощи тело Томина ещё и из повозки вышло, всё может быть. Не тому, кто родился и вырос на Берегах Хаоса, где ледяной ветер срывал слёзы с глаз, удивляться чудесам пусть и чужого, умирающего в пепле мира.
— Держи руку на сабле. Пригодится — коротко отрезал Вилитч — Что вы можете сказать о человеке, который держит в руках свою тень? Он подстерегает нас дальше, по дороге. Нам готовится к схватке, или как?
Он подкинул кверху посох, а затем цепко его схватил, прижав к груди, как любимую побрякушку.
|
|
44 |
|
|
|
|
Гарм не убирает руку с сабли — как велено. Только чуть поводит плечом.
— Держал тень в руках? — переспрашивает. — Нет, такого не видел. Но слышал. На южном тракте старики говорят: есть тут один, кто доит чужое. Сперва забирает тень, потом тебя.
Он кивает на выпитые следы у борта.
— Вон и его работа. Пять пар, а дошли три. — Оглядывается на Краску. — Лучше спроси её. Она у нас на этих дорогах дольше всех.
Краска не отводит глаз от пепла.
|
|
45 |
|
|
|
|
Вилитч сперва ничего не понял. Потом не понял ничего тоже.
— Двигаемся дальше — приказал он наконец — У нас нету времени на всё странности вашего мира. Повстречаем этого ‘доящего чужое’ и поговорим с ним. По душам. То есть я вытащу его кричащую и вопящую душу из растерзанного тела, если он будет вести себя хоть каплю подозрительно. А теперь - идём дальше.
Миг - и грузное, но сильное тело Томина вспрыгивает на козлы, чтобы тело Вилитча лучше видело окрестность, находясь на возвышении. Сам Исковерканный Близнец был нехарактерно мрачен, ожидая появления странного врага в любую секунду.
|
|
46 |
|