Звезда империи | ходы игроков | Мой дневник

Я несколько раз пыталась начать эту запись. Сначала мне казалось, что стоит только взять перо, и всё само найдёт дорогу на бумагу: Остия, мост, гниль, огонь, боль, тот мальчишка, Ривен, Валериан, отец, все вопросы, которые за эти дни успели утомить меня от постоянного возвращения к ним. Но всякий раз, когда я садилась писать, слова застревали где-то в голове. Странно чувствовать себя беспомощной перед… чистым листом бумаги. Но чем дольше я молчу, тем хуже становится. Мысли не исчезают от того, что я не могу придать им форму. Они просто остаются внутри и начинают портиться, как вода в закрытом сосуде. Поэтому я пишу. Просто потому, что иначе они всё равно будут говорить со мной – ночью, утром, между глотками лекарств, в те минуты, когда служанка поправляет занавеси, а я делаю вид, что устала от света, хотя на самом деле устала от самой себя.

Мне сообщили, что Остия пала. Даже на бумаге эта фраза выглядит неправильно, будто речь просто о фигуре на доске. Я стараюсь не винить себя. Я повторяю себе, что сделала всё возможное. И ведь это правда: даже Валериан не смог отстоять столицу. Даже он. Но если это правда, почему она не утешает? Если я сделала всё возможное, почему вина всё равно сидит во мне так прочно, будто имеет на это законное право? Я возвращаюсь к одному и тому же вопросу и каждый раз нахожу его в другом виде. Изменило бы что-нибудь, будь я способна в тот день лучше контролировать свои силы? Будь я сильнее? Будь я лучше? Я бы хотела ответить: нет. Мне очень нужен этот ответ. Нет, Лиэль, ты ничего не могла изменить. Нет, от тебя не зависело ничего значимого. Нет, вина – это только болезнь после ужаса, временная лихорадка души, которую переживают все выжившие. Но я не могу написать это честно. Даже сквозь закрытые двери до меня доползают слухи, что мой серебряный огонь считают спасением. Что-то я смогла изменить. Возможно, именно поэтому вопрос возвращается снова и снова: могла ли я сделать больше? Этот вопрос бесполезен. Я знаю. Он похож на попытку собрать пепел в прежнюю форму дерева. Но это знание никак не помогает…

Почти каждую ночь мне снятся кошмары. Иногда я снова вижу лицо того юноши. Не знаю, как правильно о нём думать. Он был и врагом, и чудовищем, но также и жертвой – всем этим сразу и чем-то ещё, от чего становится особенно мерзко. Я снова чувствую его боль и ненависть, такую густую, что она уже не похожа на чувство. Скорее на среду, в которой он жил столько времени, что разучился замечать что-то кроме неё. Я не испытываю к нему жалости. Я не горжусь этим. Просто то, что он принёс с собой, вызывает у меня только злость и отвращение: смерти, страдания, то, как легко чужая боль в его руках стала оправданием для новой. Сколько людей умерло из-за его ненависти? Сколько ещё могли умереть, если бы мы не остановили его там? Зачем? Я боюсь, что знаю ответ, но смелость меня оставила. Мне проще возвращаться к мыслям о природе гнили. Мне проще думать о том, кто такой Каирн и сколько таких сломанных, отравленных и обозлённых людей ещё придётся остановить.

Иногда мне снится смерть лорда Ривена. Тогда я просыпаюсь от страха так резко, что первое мгновение не понимаю, где нахожусь. Аргентская комната кажется чужой, потолок слишком высоким, а простыни слишком чистыми. В такие минуты мне почти хочется услышать тревожный колокол, потому что тишина после кошмара выглядит ложью. Лекари могли бы облегчить мои сны. Я знаю это. Они уже давали мне успокаивающий настой, и какое-то время ночи становились мягче, расплывчатее. Достаточно было бы попросить. Или хотя бы не отказываться, когда мне предлагают чашу перед сном. Но я не хочу. Сначала я думала, что не хочу признаваться в слабости. Это было бы привычное объяснение, достаточно благородное для моей гордости. Теперь я не уверена, что причина только в этом. Быть может, я не хочу, чтобы кошмары прекращались. Это стыдно даже писать, но кажется правдой. Как будто сон – это наказание, которое я обязана принять, раз мне позволили проснуться. Я не знаю, что именно пытаюсь искупить. Я думала, со временем станет легче. Пока не стало. Возможно, прошло ещё слишком мало времени. Возможно, я просто слишком нетерпелива даже в горе. А возможно, есть вещи, которые не становятся легче, а только глубже врастают в человека.

Я часто думаю о том мгновении, когда отпустила контроль. Даже сейчас мне трудно поверить, что это было на самом деле. Что это сделала я. Что я вышла за барьер. Что шагнула туда, где всё во мне должно было кричать об обратном. Если бы кто-нибудь спросил меня сейчас, смогла бы я повторить это, я бы ответила, что нет. Не вслух, но самой себе. Не огненный шторм. Не само заклинание. Я не уверена, что смогла бы повторить тот первый шаг. Попытку дать отпор. Мне кажется, всю свою смелость я потратила тогда, на мосту. Не оставила ничего про запас – просто сожгла её вместе с силой. Но сила восстановилась. Медленно, неприятно, через слабость в пальцах, тяжесть в висках, эту пустоту, в которой сначала не было даже привычного внутреннего отклика на магию. Я не знала, что такое возможно – потратить себя до последней капли и остаться после этого живой. Мне казалось, что магия во мне не просто иссякла, а умерла. Что я сама виновата, потому что открыла слишком много и жадно. Но... как же это было приятно. И это, пожалуй, самая страшная часть. Это было завораживающе. Почти прекрасно. Огонь поднимался не как послушный инструмент, а как нечто живое, огромное, наконец-то выпущенное из тесной клетки правил и предосторожностей. Я чувствовала себя такой сильной, что даже страх не исчез, а будто стал частью пламени. Мне казалось, я могу победить. Не просто выстоять. Победить. Показать всем, кто сомневался, кто снисходительно говорил о моём контроле, кто считал меня недостаточной, – показать им, чего я стою на самом деле. Там, среди гнили и тьмы, мне на несколько мгновений стало важно не только спасти город, но и доказать себя. Я ненавижу эту правду. Может быть, именно поэтому воспоминание так пугает. Потому что где-то в самом центре ужаса было наслаждение. Восторг от собственной силы. От того, что границы исчезли. Мне казалось, я могу раствориться в собственном огне и не вернуться. И, что хуже, какая-то часть меня не была уверена, что это самый страшный исход. А потом всё закончилось. Остался не триумф, а пустота. Не победа, а падение. Что толку в силе, если её величайший миг оказался всего лишь красивым всплеском перед поражением?

Пока я лежала без сознания, прошёл мой день рождения. Мне сообщили об этом почти между делом. Очень деликатно, конечно. В Аргенте даже дурные новости умеют подавать на тонком блюде. Кажется, кто-то сказал, что я «проспала дату», и сразу осёкся, будто понял, насколько нелепо это звучит. Проспала. Как будто я задержалась утром под одеялом, пропустила завтрак, не успела к примерке платья. Я понимаю, что думать о бале в такие времена неправильно. Даже неприлично. Но мой день рождения всё равно прошёл без меня. Без праздника, без поздравлений, без букета, без послания. И где-то внутри меня остаётся девочка, которой хотелось, чтобы в её день рождения кто-нибудь вспомнил о ней. Чтобы когда она открыла глаза, то увидела кого-то из родных возле своей постели.

Что будет дальше с Империей? Раньше этот вопрос казался мне слишком большим для личного страха. Для этого есть другие. Я думала, что отец и Валериан быстро со всем разберутся. Что сдача Остии – это ужасный удар, но всё же удар, после которого Империя сожмёт зубы, поднимет щит, перестроит ряды и ответит так, как умеет отвечать только она. Теперь мне кажется, что это только начало. И от этой мысли холодно даже под одеялом. Я не знаю, что будет дальше. Хуже того – мне кажется, никто не знает. Все делают вид, что знают, потому что иначе начнётся паника, а паника заразнее любой гнили. Наверное, так и нужно. Поступать, как лорд Годрик. Ведь порядок держится не на уверенности, а на том, что кто-то умеет выглядеть уверенным достаточно долго, чтобы остальные не разбежались. Я надеюсь, что ошибаюсь. Надеюсь, у отца есть план. У Адриана всегда есть план.

Я не могу представить нашу встречу. Я пыталась. Много раз. В одном воображении он входит в комнату, и я сразу понимаю по его лицу, что должна молчать, пока он не заговорит первым. В другом он спрашивает о моём самочувствии, и от этой невозможной мягкости мне становится страшнее, чем от любого выговора. В третьем он вообще не спрашивает ничего личного – только обстоятельства, последовательность, решения, мои ошибки. Это было бы почти легче. На вопросы о ходе событий можно отвечать, на отцовское разочарование – нет.
Что я скажу ему в своё оправдание?
Что не смогла защитить столицу?
Что так и не овладела своими способностями на уровне, достойном поступления в Университет?
Что мой величайший успех оказался неконтролируемым выбросом, а не мастерством?
Что я была сильной ровно настолько, чтобы выжить и помнить, но недостаточно сильной, чтобы победить?
Я не знаю, какой ответ он сочтёт худшим.
И боюсь, что худшим будет не ответ, а сама необходимость оправдываться.

Сегодня я обыграла отца в шахматы.

Мне следовало бы начать с другого: с Дозора, Полночи и магии. С неожиданной откровенности отца… Но как будто первый неправильный шаг во всём вечере положил начало всему остальному. Не уверена, что смогу объяснить, почему всё это выглядит и чувствуется неправильным. Эта победа не была похожа на щедрый жест отца, который позволил бы мне выиграть только ради того, чтобы я почувствовала себя лучше. Такая милость была бы хуже поражения, и это совсем на него непохоже. Тогда почему я всё ещё не могу решить, что именно случилось за доской? Король лежал на боку. Я думала, если когда-нибудь увижу это на самом деле, то почувствую радость. Может быть, гордость. Или почти детское торжество, которое хочется спрятать за приличным выражением лица и всё равно невозможно удержать до конца. Но вместо этого я будто подошла к двери, которую много лет считала запертой, а она открылась раньше, чем я успела понять, что собиралась за ней искать.

Мне кажется, за один разговор произошло больше, чем за всю мою жизнь. Ещё с утра я бы ответила, что та ночь на мосту останется самым ярким воспоминанием до конца. Но Адриан действительно настолько легендарен, что смог изменить и это. Пишу эти слова и понимаю, насколько они, возможно, пропитаны детской наивностью, но всё же. Когда он коснулся моего подбородка, я почувствовала, что на мгновение он словно нарушил собственные правила. А я не знала, как мне реагировать. Имею ли право заметить это? Он сказал, что я похожа на неё. Я и раньше замечала сходство между нами. Нет, не замечала, а искала. Бесконечно рассматривала линию щёк, посадку глаз, оттенок волос, выражение, которое художники, наверное, старались сделать спокойным, но всякий раз оставляли в нём что-то живое. Но это было другое. Я хотела спросить о ней. Всего один вопрос. Любой. Любила ли она шахматы? Как смеялась? Боялась ли собственной силы, если во мне есть хоть что-то от неё? Но я промолчала. Я испугалась, что оттолкну его одним неверным словом. Я до сих пор не знаю, что он чувствует ко мне на самом деле. Кто я для него. И я боюсь это узнать.

Всего рассказанного выше было бы достаточно, чтобы день стал незабываемым, но это ещё не всё. У меня на коленях лежит кинжал – подарок отца. Первый. Единственный. Его металл остаётся холодным даже в моих тёплых руках. Именно он – Полночь. Мне кажется, это название ему очень подходит. Отец сказал, что это артефакт. Артефакт для тех чародеев, которым требуется «особый» подход в обращении с собственной силой. Почему только сейчас? Только сейчас он сказал мне, что у меня есть шанс! Я не знаю, что сильнее переполняет меня: радость или грусть. Я даже испытываю немного злости. Не уверена, что к отцу, но…

Мне только предстоит узнать, что же ждёт меня впереди на самом деле. И насколько Полночь действительно сможет мне помочь. Возможно, даже этого окажется мало?.. Никак не могу представить, кем же окажется моя новая таинственная наставница. Полночь – это её артефакт, но отец сказал, что тот ей больше не нужен. Это значит, что ей тоже, как и мне, когда-то нужна была помощь. Проводник, по словам отца. Но теперь она обходится без него. Значит, я тоже смогу. Не имею права не смочь. Вместо Университета будет Дозор. Это всего лишь отсрочка, но как же много она мне даёт! Отец напомнил мне, что это нелёгкий путь. Но разве до этого мне было легко? Как будто иногда он видит во мне только хрупкое недоразумение. Я очень многое готова вытерпеть только для того, чтобы доказать, что это не так. Я знаю, что писать это легче, чем испытывать на самом деле. Но думаю, что вот именно это – правильно. Единственное правильное, что показалось мне за вечер. Я почти никогда не представляла себя на месте Селесты, мне кажется, что между нами так ничтожно мало общего. И не сказала бы, что хочу быть похожей на неё. Но разве это что-то значит? Разве это значит, что я не справлюсь?

Мне надо заканчивать запись. Завтра будет церемония выбора защитника, и мне надо хорошенько выспаться. Сегодня я даже попросила, чтобы мне заварили травы для лучшего сна. Надеюсь, они помогут. Меня ждёт новое серебряное платье, которое я заказала специально к этой церемонии. Хорошо, что его не забыли перевезти из Остии. Я всегда думала, что выбор защитника звучит благородно. Но как будто сама необходимость выбирать его говорит о том, что я нуждаюсь в защите. Откуда у меня такие мысли? Нет, я должна думать об этом как о привилегии. Даже у отца есть защитник!
Да, завтрашний день будет хорошим. Я сделаю всё, чтобы это было так. Не позволю ни одной собственной мысли испортить его!