[The One Ring] Сломанная Корона | ходы игроков | 1. Пригорье и окрестности

ТАВЕРНА «ГАРЦУЮЩИЙ ПОНИ»
ПРИГОРЬЕ | ЭРИАДОР
Летоисчисление Королей: 7-й день месяца юности, 1979 г. Т. Э.
Летоисчисление Раздола: 47-й день сезона пробуждения, 123:26
Летоисчисление Гномов: 12-й день месяца зелёного благословения, 9599 г.

За девять дней пути, которые новоиспечённый отряд провёл на Великом Восточном Тракте, посланникам Полуэльфа довелось пережить и худое, и благое.

В один из дней Талладор, взявший на себя роль добытчика провизии, из которой Томмен стряпал простой, но всегда отменный и сытный ужин (чем несказанно удивил своих спутников, которые почему-то не ожидали от хоббита из Глухомани умения стряпать нечто достойное — видимо, предрассудки касательно Рованиона и его обитателей у жителей Мории и Эриадора были сильны), выслеживал молодого кабанчика, чьи следы увидел на опушке Троллистой Пущи. И, пусть сердце у молодого дунадана было не на месте и стучало всё сильнее по мере того, как он продирался сквозь густые поросли бересклета и дёрна всё глубже и глубже в тёмную чащу, но разум упорно пытался убедить инстинкты воина в том, что целый кабан — это уйма мяса, которое отряд будет есть несколько дней… или пару дней, учитывая гномий аппетит, но всё равно — два дня не отвлекаться на охоту стоило того, чтобы рискнуть в этот вечер.

Инстинкты следопыта оказались правы: мерзкая хрюкающая тварь, почуяв опасность, нырнула в непроходимую стену из колючих ветвей боярышника, ежевики и терновника, а Талладор остался один на один со своим разочарованием. Уже собравшись возвращаться назад, дунадан заметил нагромождение камней, поросших мхом и лишайником, выглядевшее как импровизированное надгробие, а в сгущавшихся сумерках, заполонивших поляну, краем глаза уловил какое-то движение — словно одна из теней двинулась сама по себе. Беззвучным шёпотом воззвав к Королеве Звёзд, Элберет Гилтониэль, молодой человек тихо и скоро ретировался, вернувшись на Восточный Тракт по своим следам.

И забыл бы о происшедшем, если бы через пару ночей отряд не пережил нечто зловещее. Всю ночь все шестеро членов отряда провели в ужасных кошмарах, из которых почти невозможно было выбраться; наши герои словно попали в лабиринты, которые древние часто строили под могильниками, и когда наконец все проснулись в холодном поту и с мурашками на коже от пережитого ужаса, каждый из них мог бы поклясться, что на границе зрения заметил тени, двигавшиеся словно сами по себе.

По другую сторону от Последнего Моста, однако, тёмная полоса путешествия сменилась светлой; началось всё с того, что хоббит, как оказалось, умел не только стряпать так, что и сам Наместник Эриадора был бы не прочь отведать его нехитрые, но всегда сытные и вкусные блюда, но и зарекомендовал себя как зоркий разведчик. Заприметив что-то белое в густой чаще, окантовывавшей дорогу, шерстелапый Томмен нашёл поляну, которую, судя по ощущению неземной лёгкости и света, пусть даже и день выдался пасмурный, использовали в качестве стоянки те эльфы, которые странствовали из Раздола в Серую Гавань, готовясь к своему Последнему Плаванию. Подоспевший Гурдир нашёл и искусно замаскированный под естественную поросль схрон, в котором были завёрнутые в широкие листья лембасы, и тёплые эльфийские пледы, согревавшие как шуба, но весившие как лебяжий пух, а Иоминзиль отыскала серебристо журчащий ключ, полный студёной кристально чистой воды. Стоило ли говорить, что вся компания решила провести хотя бы несколько часов в месте, исполненном незримой силы Перворожденных детей Эру Элуватара!

В другой день неподалёку от Заверти Гурдиру удалось заметить величавого белоснежного оленя с золотыми рогами, но прежде, чем нолдо смог привлечь внимание и прочих, волшебное животное скрылось в клубах тумана, который густой вуалью в то утро окутал окрестные земли.

Остаток пути до Пригорья прошёл без приключений и особых происшествий, и вечером девятого дня отряд посланников Элронда наконец увидел древний городок, уютно устроившийся у южного склона высокого зелёного холма, который с запада огибала серая лента вымощенной камнем дороги, тянущейся с юга на север...

    🜛 🜛 🜛

Пригорье можно было заметить издалека не только благодаря холму, давшему поселению название, но и благодаря многочисленным нитям дыма, поднимавшегося к небесам из почти двух сотен домов — как многоэтажных из камня и дерева, так и усеявших верхушку холма нор пригорных хоббитов (как знали те из наших героев, кто уже бывал в Пригорье, эта верхняя часть поселения именовалась «новым городом», хотя ему была уже добрая сотня лет, а то и больше, ведь хоббиты в этих краях уже давно успели стать естественной составляющей местного населения). По всему периметру город окружала высокая стена из непроходимых зарослей бирючины и самшита, а ту, в свою очередь, окружал глубокий ров, заполненный водой. Внутрь Пригорья можно было попасть через Западные или Южные Ворота, которые от рассвета и до заката всегда были открыты и охранялись привратниками, чьей задачей было обращать внимание на то, кто входит в город и кто его покидает, а также закрывать ворота на ночь и впускать запоздавших путников лишь тогда, когда те ответят на нехитрые вопросы вроде «Откудова будете?», «Куда следуете?» или «Причинять непотребства не собираетесь?». Была ещё одна калитка в зелёной ограде с северной стороны холма, но о той знали разве что Следопыты и всякие криминальные личности, ибо достойной Громадине или Невысоклику на севере делать было нечего.

Великий Восточный Тракт, войдя в город с юга, пересекал самое сердце Пригорья прежде, чем устремиться на запад. В центре города прямо на Тракте стоял огромный трёхэтажный трактир «Гарцующий пони», который местным известен просто как «Пони» и который стоит здесь столько, сколько вообще помнят в Пригорье. Возвышаясь над булыжниками Восточного тракта и выходя окнами на аккуратную лужайку, усаженную сезонными цветами (нынче — разноцветьем тюльпанов, нарциссов, шафрана и первоцвета), он всегда служил желанным зрелищем как для местных жителей, так и для уставших путников.

На огромной белой вывеске, подсвеченной золотистым светом фонарей, был изображён толстый пони, вставший на дыбы (или решивший станцевать джигу — сложно было понять), и не заметить её даже издалека было невозможно; в сторону этого строения и устремился отряд сразу же после того, как успел войти в Южные Ворота за миг до того, как пожилой сухощавый привратник начал закрывать их створки. Внутри помещения было шумно, людно, тепло, накурено, пахло сушёными душистыми травами, которые связками висели на верёвках, протянутых под потолком, вишнёвыми ветками, весело потрескивающими в громадном открытом очаге, расположенном в центре общего зала, и жареным мясом — на вертеле в очаге подрумянивался поросёнок, роняя скворчащие капли жира в пламя под ним. Посетители представляли собой разношёрстную смесь из хоббитов и людей, весёлых и печальных, вкушавших пищу и распивавших хмельное, куривших трубки и травивших байки, а хозяйка представляла собой высокую — почти с Гурдира ростом — матрону неопределённого возраста и размытых габаритов, одетую в ярко-красное платье, расшитое серебристыми подснежниками, и идеально белоснежный, до хруста накрахмаленный фартук. Её русые волосы были уложены в прихотливую причёску, напоминавшую то ли корону, то ли крепость, а её румяное лицо озаряла искренняя тёплая улыбка.

— Приветствую в «Гарцующем Пони», дорогие гости! Вы на постой или поужинать? Или ради и того, и другого?

Как и следовало ожидать, путевые разговоры быстро сошли к вещам, в которых Томмен не смыслил ровным счетом ничего по причине юных лет и своего отдаленного происхождения. А потому он скоро потерял нить повествования, а когда закончились и яблоки, взятые в дорогу, и вовсе заскучал.

В остальном же дорога шла легко и спокойно. Обошлось без троллей, дикарей, что после рассказов Йоминель мерещились Томмену под каждым кустом, диких зверей и прочих опасностей, что могли подстерегать их по дороге. Обошлось без дождей и сильного ветра, а с прохладными вечерами хорошо справлялись спальник и густая шерсть, покрывавшая тело Томми, так что спал он в целом без малейшего дискомфорта. По крайней мере, первые две ночи, потому что на третью ночь хоббиту приснилось нечто воистину страшное...

***
– Тооомееен, Тооомееен! Куда ты подевался, негодный мальчишка? Неужто ты думал, что от меня можно сбежать? После того как я обучил тебя всему, что знал сам – звал его из темноты до боли знакомый голос. Голос дядюшки Ханса, сгинувшего в эльфийских руинах. От одного этого голоса Томми сжался в комок и обнаружил себя спрятавшимся в какой-то нише того самого подземелья.

– Томми, не нужно бояться меня. Выйди ко мне и дальше мы пойдем вместе. Неужели ты думаешь, что эти люди, эльфы и гномы тебе друзья? Для них ты не более чем забавная зверушка, способная скрасить путешествие веселой историей, бессловесная прислуга, на которую можно сбросить грязные домашние дела вроде уборки или готовки, отмычка, которую пустят в расход, чтобы проверить, есть ли в подозрительном проходе магическая ловушка. Как ты думаешь, кто-нибудь из них рискнул бы ради тебя своей жизнью, принял удар, заступился бы перед кем-то влиятельным? Бедный мальчик, неужто ты и вправду подумал, что ты кому-то из них действительно важен и нужен?

Голос дяди приближался и Томми увидел прямо напротив ниши, где он спрятался, костлявые ноги мертвеца. Он остановился, а его голос звучал совсем рядом:

– Я дал тебе кров и еду, когда ты остался совершенно один, я научил тебя всему, что знал, берег от опасностей. А чем ты ответил мне? Ты бросил меня, когда я в тебе так нуждался! Ты даже не убедился, что я мертв, а просто сбежал! А ведь я не умер, Томми, я просто стал другим. Но я в не держу на тебя обиды, сынок. Ты мне нужен. И я тебя обязательно найду...

По тому, что голос звучал все ближе, Томми понял, что Ханс, точнее то, кем он стал, склоняется все ниже и ниже и скоро найдет тельного хоббита, спрятавшегося в нише. А его голос проникал в самую душу и сжимал сердце. Томми даже не мог бежать – дыхание сверло, а его самого парализовало от страха. И в тот самый момент, когда он крепко зажмурился, чтобы не увидеть пустые дядины глаза, он проснулся – весь в поту и с колотящимся сердцем.

***
Судя по тому, что разговоры после проведенной ночи смолкли и над отрядом повисла тишина, в полной мере соответствующая низкому серому небу, подобные сны видел каждый из их отряда, но мало кто спешил ими делиться. Это говорило о том, что несмотря на общую цель каждый из них все-таки был себе на уме. Может и не так далек от истины был дядя. Томмен почувствовал, как призраку прошлого удалось зародить в нем сомнения и подозрения, что тяжёлой печатью легли на него, начисто лишая его прежнего беззаботного настроения.

Лишь готовка и местные виды помогали Томмену отвлечься от тяжёлых дум, подточенных темными словами. Многим его спутникам дорога была знакома в той или иной степени, а потому они не видели вокруг ничего нового. Для Томмена же многое было внове. Может потому он и обратил внимание на странный туман, позволивший обнаружить некое необычное место, оказавшееся напитанным эльфийской магией. После ночи, проведенной темные мысли окончательно отступили, так что к "Гарцующему пони" хоббит подъезжал в прежнем весёлом и беззаботном настроении.

Настроение стало ещё более приподнятым, когда Томмен рассмотрел среди первых строений, показавшихся на горизонте, норы хоббитов, которые жили в Пригорье рядом с людьми – большая редкость для Глухоземья, где хоббиты селились отдельными поселениями, хотя нередко торговали и общались с представителями иных рас. А уж когда он увидел собратьев, что вели себя совершенно обыденно среди иных жителей города и общались с ними наравне, так и вовсе перестал чувствовать себя белой вороной, хотя удивляться и глазеть по сторонам меньше не стал.

***
В трактире было тепло, уютно и пахло так волшебно, что Томми не удержался и первым вступил в разговор с хозяйкой: – Нам бы поужинать сперва – сглотнув слюну, промолвил он. – Принесите то, что готовит сейчас ваш повар. Только тимьяну я бы, пожалуй, добавил побольше... – добавил он принюхиваясь и блаженно щурясь в предвкушении великолепного ужина

Сразу стало ясно, что следопыт ошибался. Каждый член отряда был привычен к дороге, и каждый был полезен. Не обошлось без споров, но обошлось без драк, что для компании настолько разных личностей уже можно считать успехом.
Азагал действительно оказался умелым проводником, потому дунадан с чистой совестью доверил ему и Гурдиру остальной отряд. Сам же постоянно отдалялся, сочетая в себе разведчика и охотника. То и дело он ощущал на себе чей-то взор, оглядывался и никого не находил. Это нервировало и заставляло Талладора держаться поодаль практически все время, в надежде выследить эту призрачную угрозу. Но во сне он был беззащитен.

***

Они шли по лабиринту на ощупь. Каждый шаг отдавался хрустом, треском или бульканьем. Одной рукой Талладор расчищал себе путь, второй зажимал нос, стараясь не закашлять от запаха железа и тухлятины. Безоблачное звёздное небо скрылось за плотным пологом дыма, перемешанного с пылью. Они шли молча, Талладор не узнавал лиц, не давал никому знаков, но их вела общая цель. В этих рядах и тоннелях каждый что-то искал.
Они то и дело останавливались перед какой-то из дверей: те были по обе стороны прохода. Многие приходилось выбивать, какие-то были скрыты за грудами мяса, и дунэдайн, все так же молча, их расчищали.
Три вида помещений они находили в этом лабиринте. В первых была кровать, стол и очаг с чем-то вязким. Больше — ничего. Совсем. В других невозможно было различить что-либо из-за разбросанных всюду вещей, камней, тел; в этих свалках, среди грязи и мусора, то и дело поблескивали ценности. Никто не решался протянуть к ним руку.
Но хуже всего было в третьих. Они выглядели обжитыми. Словно минуту назад здесь играли дети, женщина грела ужин, а отец семейства резво точил ножи, разделывал добычу или чинил одежду. Казалось, что очаг все ещё излучает тепло, что воздух ещё вибрирует от удара по струнам и хлопков. Отголоски жизни ещё были здесь. Как и хозяева. Прибитые, подвешенные, разрезанные и собранные снова в уродливые формы. Пустые глазницы мертвецов смотрели на них с мольбой и укором.
В таких комнатах всегда кто-то оставался. Остальные шли дальше вглубь лабиринта, туда, где возвышалась черная башня.
Его схватили за руку и резко развернули. Талладор легко узнал шрам на лице, возникшем перед ним:
— Что ты ищешь, парень? Что ТЫ здесь потерял?
Он не ответил. Фигуры вокруг остановились, и все, как один, смотрели на него. Они разом заговорили, их голоса сливались в оглушающий хор: "где-то здесь... она любила танцевать... я ушел... хотел защитить их... простите, простите... мое кольцо, это мое кольцо... отсюда было некуда бежать..."
Он закрыл уши и в нос тут же ударил едкий запах обгоревшей плоти; глаза заслезились и сквозь слезы проступало лицо. С каждой секундой морщины углублялись, а кожа дряхлела, пока Старик не иссох окончательно.
В голове прозвучал его голос, отчётливо, как и впервые:
— Страдаешь от своей сказки? Верю. Но не смей считать, что понимаешь нашу боль.

***

Проснувшись среди ночи, он понял, что плачет. Надеясь не привлечь лишнего внимания, дунадан порылся в сумке и вытащил флягу с водой. Медленно, следя за каждым своим шагом, он выбрался из лагеря. В тени деревьев пролил часть содержимого на землю и, сцепив руки перед собой, обратил взор на северо-восток.
Весь оставшийся путь до Пригорья Талладор прошел практически молча, в своей угрюмости не замечая настроение остального отряда. То утро стало первым их единением, молчаливым и горестным.

После легкой пикировки, случившейся в самом начале пути, молчаливый эльф окончательно замкнулся в себе. Будучи натурой прямой и несдержанной, он был рад, что все сразу встало на свои места. Но радость эта омрачалась тем, что узнал он немного больше, чем хотел бы. Непрошенные же лекции о тонкостях мотивов бандитских шаек, принадлежащих к разным ветвям одного народа не интересовали его постольку поскольку дама, их излагавшая, до сих пор ничем своей мудрости на деле не доказала. В чем она была сильна, так это в речах и любая попытка убедить ее в чем-то была бы игрой на ее поле. Обреченной на проигрыш. Не желая ни играть в эти игры, ни длить конфликт в группе, собранной Элрондом, нолдо больше в дискуссиях не участвовал, предпочитая общество лошадей и пони. Почтенная Нифредиль не слишком благоволила Каброну, а Эйриэн на каждой стоянке считала своим долгом позадирать Олли. В такой нервной обстановке Железнобок, конечно, не желал оставаться в стороне. Несложные эльфийские заговоры помогали быстро утихомирить кавардак, который так и норовили устроить четвероногие участники отряда. И к концу путешествия неурядицы стихли. С людьми было куда сложнее.

Талладор по полдня пропадал на охоте, постоянно отделяясь от отряда. Каждый раз, когда он возвращался, с добычей или без, эльф окидывал его придирчивым взглядом. И радость от того, что следопыт цел и невредим съедалась тяжелыми мыслями, что уже год преследовали нолдо. Что, если бы тогда они удержали Форност? Пылился бы сейчас Нарсиль грудой обломков в хранилище Имладриса? Или перекованным покоился бы в ножнах Короля Севера? Гурдир знал, что Миторион никогда бы не задал ему этих вопросов. Ни вслух, ни в мыслях. Но видеть когда-то единый гордый и честный народ рассеянным по холмам и болотам было больно. И, глядя на молчаливого дунэдайна, нолдо спрашивал себя сам.

᛭᛭᛭
В ту ночь Гурдир, как обычно, взял стражу ближе к утру, в самый темный час. Но проснулся гораздо раньше срока. Виной тому был сон.



Нолдо проснулся со вкусом стона и крови на губах. Стареющий месяц отрешенно взирал на спящий лагерь. Кто-то скрипнул зубами во сне. Эльф встал, оделся и сменил дежурного.

☙☼❧
– Добрый вечер, мистресс. – Гур не сдержал улыбки, услышав пожелание вечно голодного хоббита, и откинул капюшон. Гарцующий Пони, конечно, проходной двор во всех смыслах этого слова, но все же эльфы были здесь нечастыми гостями и Галанорион надеялся, что Наркисс его признает. – Не будет ли воды испить, а то так есть хочется, что переночевать негде, – повторил он избитую хоббитскую шутку, после чего уточнил: – На постой. Шестеро… – И, придвинувшись ближе, добавил, – и с нами дама.

Путь до Пригорья был хожен Азагалом столько раз, что казалось, будто мозоли на его ногах помнят каждый мелкий камушек на пыльной дороге, а задница отполировала уже каждое бревно и каждый пенёк, на который можно было бы присесть во время привала. И всё же гном отлично знал, какие сюрпризы может преподнести даже самый торный маршрут. Особенно, если не случалось по нему проходить вот уже несколько лет кряду. И всё же, первым действительно неприятным сюрпризом, не считая пары излюбленных гномом мест для стоянки, оказавшихся давно заброшенными и позаросшими бурьяном, был сон.

***
После целого дня пути, плотно поужинав да укутавшись в тёплый плащ, обычно Азагалу отлично спалось. Во всяком случае, когда он ходил с большим отрядом по давно знакомым и относительно безопасным землям. Но в этот раз всё было иначе, и виной тому стало сновиденье, оставившее после себя совершенно мрачное расположение духа и липкое, вызывающие тошноту, ощущение безотчётной тревоги где-то глубоко внутри.

Сыну Фундина снились тоннели. "Эка невидаль, - можно было бы подумать, - гному приснилась шахта!" На первый взгляд, удивительного в этом действительно было не много, ведь Азагалу, и правда, снились гномьи тоннели. Будь то узкие рукава шахт, широкие коридоры, высеченные в жилых секциях или необъятные галереи, обрамлявшие просторные пещеры вокруг дворцов знати или торговых площадей - всё это несло на себе характерный след легендарного мастерства Народа Дурина при работе с камнем. И всё же, что-то было не правильно. Величественные залы оказывались непривычно пусты и неухожены, прилежно вырезанные орнаменты, украшавшие двери и стены были местами сколоты и замазаны какими-то мерзкими, совершенно неразборчивыми каракулями и странными письменами, от вида которых кружилась голова. А глубокие стволы шахт, стоило только в них заглянуть, оказывались не освещены, как положено, фонарями, а непроглядно темны. И тьма из них расползалась, сочилась, словно смола, липкая и тягучая. Из некоторых тянуло смертью: гнилью, застоявшейся кровью и горелым мясом. Всю ночь Азагал метался по коридорам, звал, искал хоть кого-нибудь, но не встретил ни единой живой души. Лишь вязкие щупальца тьмы тянулись к нему, разя обоняние тошнотворными запахами.

Пробуждение не принесло облегчения. Сын Фундина проснулся в скверном расположении духа и просидел свою ночную вахту мрачнее тучи. Даже прешедшего сменить его эльфа он не встретил шуточкой, что по неписаным правилам всех походных отрядов (во всяком случае, гномьих, ну или тех гномьих, в которых хаживал Азагал) было совершенно необходимым ритуалом. Сменившись, он вновь завалился на бок и, обняв рукоять топора, безо всякого вкуса и удовольствия прохрапел до утра.

Настроение улучшилось на пятый день пути, когда примерно в шести лигах по тракту на запад от Последнего Моста в густой чаще у южной обочины дороги Томмен нашёл просто таки прекрасную поляну. Её, как подтвердил Гурдир, отыскавший ловко замаскированный схрон, использовали в качестве стоянки эльфы, проходившие этим путём в Серую Гавань. Азагал, сочтя найденное место невероятно удобным для будущих стоянок, поспешил отметить его на одной из своих карт и скурпулёзно описать ориентиры в заметках.

***
Настоящим облегчением для всех стало завершение пути. Уверенным шагом Азагал вёл товарищей в таверну, впрочем его помощь в этом едва ли требовалась. Даже впервые оказавшийся в Пригорье путник не пропустил бы расположенный прямо на тракте, в самом центре городка огромный трёхэтажный трактир. Пропустив спутников, Азагал и сам вышел вперёд, откинув капюшон плаща с лица, и с хитрой улыбкой глянул снизу вверх на хозяйку заведения.
— Это ж сколько я в Пригорье не заходил? Года четыре? Пять? — вопрошал гном, деловито разглаживая бороду. — А хозяюшка наша, госпожа Минта, всё хорошеет и хорошеет!
По лицу гнома расползлась широкая добродушная улыбка, которую и представить себе не могли те, кто плохо знал хмурого сурового бородача.
— Всё так, сударыня, постой, полёж и поешь на пару-тройку деньков! А ещё помыться и постираться. Ну, короче, всё, как водится.

Стены тёмных необжитых пещер, в которых даже опытный глаз гнома едва различал что-либо дальше его носа, становились всё ближе: чем дальше брёл вперед Гроин в поисках выхода, тем уже становился ведущий вперед ход. Острый камень под ногами впивался в босые ступни, но гном практически не слышал собственных шагов, словно густой затхлый воздух с жадностью поглощал любые звуки. Но даже в этой практически полной тишине ему казалось, что он здесь не один, словно что-то шло за ним по его следам, чьё незримое присутствие давило на него и чей невидимый взгляд сверлил его спину, если у этого и вовсе были глаза. Потому с положенным гномом упорством Гроин продолжал брести вперед, не смотря на режущую боль в кровоточащих ногах, даже не думая развернуться и встретить безликую угрозу.

Внезапно протянутые вперед ладони уткнулись в препятствие. Стена, вставшая на пути, не походила на те, что сопровождали его по сторонам на протяжении всего его пути. Она была гладкой настолько, что не надо было быть гномом, чтобы счесть её рукотворной, даже не видя ни дюйма её поверхности в окутавшей всё вокруг темноте. Ладони гнома жадно зашарили по её поверхности, но как бы не искал он, как бы не торопил себя, пальцы не находили ни выемок, ни резьбы — ничего помимо идеально ровной холодной поверхности. Гроин развернулся в сторону, но и там его постигла неудача: вместо неровного бока пещеры его встретила столь же гладкая от низа до верха стена. Незримое присутствие, казалось, становилось сильнее, и поспешно обернувшись, гном снова упёрся в стену — один в один, как и две предыдущих.

Ему не оставалось ничего более, и Гроин, сжав кулаки развернулся лицом к туннелю, по которому до того пролегал его маршрут. Но лишь снова уткнулся в ровно такое же препятствие. Ведомый внезапным озарением, он двинулся вдоль преграды, ведя ладонями по её холодной гладкой поверхности, только лишь для того, чтобы подтвердилась пугающая догадка. Заключившая его в себя тёмная камера была едва ли в несколько шагов шириной, и с каждым кругом, что он проходил вдоль её стен, казалось, становилась всё уже. Даже пол под ногам теперь был такой же гладкой плитой, и лишь протянутые вверх руки не доставали до остававшегося невидимым свода.

Гроин зарычал в гневе и ударил кулаками в неприступную поверхность. Последовавший за этим глухой звук пришёл словно из далека, и лишь тупая боль в руках давала знать, что всё это действительно происходило с ним. Он ударил снова. И снова. Он продолжал бить, в бессильной надежде расколоть камень — никакой иной у него уже не оставалось под влиянием давящего непознаваемого страха. Он бил до тех пор, пока не почувствовал стекавшую с его разбитых ладоней влагу, но продолжал бить даже после, замешкавшись лишь на мгновение.

Он бил и бил. Но стена отвечала на это холодной безразличностью, сгущавшаяся тьма ощущалась всё более вязкой, и капли его крови невидимыми и бесполезными скапливались у его ног. Гроин заорал, что было мочи в его стальном горле...

*******

...и с хриплым рычанием очнулся в ночной темноте.
— 'Ârra! — схватив лежавший под рукой топор, гном приподнялся на своём ложе и оглядел их лагерь налитыми яростью глазами. Потухший костёр едва тлел в его центре, и отступившие до того рукава ночной прохлады снова находили свои пути под одеяла остановившихся на ночлег путников. Но помимо этого, ничто, казалось, им не угрожало: не доносилось недобрых шорохов из кустов, не выли поблизости волки и даже окружавшая прохлада даже близко не походила на могильный холод ночного кошмара. Сплюнув в сторону, Гроин уже тише пробурчал недовольное:
— Kakhuf inbarathrag, — прежде чем, стараясь успокоиться, отложить топор.

*******

Следующий день показал, что эта ночь ни для кого не прошла бесследно. Отряд понуро тащился по тракту, погруженный в собственные мысли. И это они едва успели отъехать на пару дней — так ли уж стоило эльфам гордиться безопасностью своего дома?
— Что носы повесили, словно издох кто? — не сказать, что Гроин чувствовал себя хоть каплю лучше прочих, но окружавшие кислые рожи ничуть не улучшали ситуацию. — Едва за стены выехали и всё, по дому соскучились? Не знаю, что за напасть сюда забралась, но что, она хуже того, что нас ждёт впереди? Уж перетерпим как-нибудь сон-другой — он-то топором нас по головушке не огреет.

Правда отряд не оправился и на день последующий, и лишь двумя дням позже от случившегося некоторые пошли на поправку. Гроин, правда, не столь благостно реагировал на обнаруженную стоянку, как некоторые, на словах сочтя обнаруженные пледы тонкими словно сухой листок, да и выбранное место по-эльфийски неудачным. Но спал он, не смотря на это, крепче и спокойнее, чем в ночь до того.

*******

— Ну наконец-то, — мерно покачивавшийся в седле Гроин опустил трубку при виде показавшихся на горизонте тонких столбов дыма. — А я уж думать начал, что ты своё дело не знаешь, — ехидно бросил он Азагалу. — Да погляди ж ты, чуть не стал на брата почем зря тень наводить.
Глубоко затянувшись, он выпустил кольцо дыма и, словно вспомнив, что едут они не в компании гномов, добавил:
— Да не в сыновьях Фундина, да и Дурина, сомневаться кому-то престало.

*******

Трактир, конечно, уступал уютом гномьим заведениям, хотя, казалось, без их руки в его возведении тоже не обошлось. Но пахло в нём табачным дымом и жареным мясом, что уже ставило его на голову выше оставшихся в нескольких днях позади эльфийских трапезных залов.

Заложив большие пальцы за широкий пояс, Гроин смотрел на возвышавшуюся чуть ли не под потолок женщину с уважением и интересом. Она разительно отличалась от той обладавшей воздушной легкостью властительницы Раздола, что своим последним перед ними появлением словно провожала их в долгую дорогу. Минте же, наоборот, казалось уместнее встречать путников после тяжёлого путешествия, и не удивительно, что она нашла себя в роли хозяйки этого по-своему примечательного заведения.

— И поешь можно на долго не откладывая, а лучше так прямо сейчас. Да и "попьёшь" тоже, — добавил он к словам брата, поддержав позицию, возможно, плохо различимого из-за стойки хоббита.

  Первый привал – первые трудности. Глядя на путевой скарб, Иоминзиль скривилась, как от зубной боли. Раньше она или с караваном ездила, и тогда вопрос в разбивке лагеря не вставал, или ездила сама на не слишком длинные расстояния, и в полноценном месте отдыха не нуждалась. Как следствие, о том, что делать со всем имуществом, она во многом знала только теоретически, по прежним наблюдениям, и не была уверена, что сможет все повторить.
  Но вариантов не было – пришлось пробовать. Получилось, откровенно говоря, не очень: шатер стоял криво, напоминая собой памятник главнокомандующему проигравшей армии. Покрутившись и попытавшись все исправить самостоятельно, девушка в итоге плюнула на все и, наступив на горло собственной гордости, пошла просить о помощи.

  Походная жизнь маленького отряда подтвердила, что объем ее знаний катастрофически недостаточен. Большой охоты учиться всем лагерным премудростям умбарка не испытывала, но понимала, что без этого никуда. Поэтому она наблюдала за тем, как разводят костер, и просила объяснить ей, почему это делают так, а не иначе, спрашивала о причинах необходимости окапывания шатра небольшим рвом по кругу, когда небо затянуто мокрыми тучами, предлагала свою помощь в разделке добычи и даже, пускай и со скорбным выражением лица, соглашалась мыть посуду не только лишь за собой.
  Получалось не все, и далеко не с первого раза, но Иоминзиль, хотя и не пылала энтузиазмом, с упорством, достойным лучшего применения, стремилась овладеть искусством одинокой жизни за пределами обжитых мест. И пускай ночью иногда болела спина, а к горлу подкатывал тугой комок бессильной злобы, она понимала, что занимается нужным делом – кто знает, куда ее заведет тропа, и лучше ей быть хотя бы минимально готовой к неожиданностям. А пока странствует не одна – не жаловаться и не быть обузой для спутников, чтобы не вызывать ненужного раздражения и не подрывать свой и без того невысокий пока авторитет.

  День на третий девушка даже вспомнила, что неплохо бы благодарить не только за непосредственную помощь, но и за науку, и с тех пор это правило вежливости неукоснительно соблюдала, хотя далеко не всегда в ее голосе сквозила искренность. В целом самой «настоящей» она была, когда по вечерам пела у костра. Песни о Нуменоре, морские баллады, переведенные харадские песни, длинные, как караван верблюдов через пустыню – репертуар ее был обширен, хотя по большей части тексты были печальными. Когда Иоминзиль пела, она даже смотреть начинала по-другому – словно была не рассказчиком «снаружи», а действующим лицом очередной истории.
  Впрочем, «истинную» Иоминзиль, не прикрытую броней вежливости или мечом острословия, получилось узреть еще раз – когда путникам попалась эльфийская поляна. Умбарка застыла на краю поляны, отпустив поводья Азраманав, которую вела в поводу, и прижала ладонь ко рту, еле слышно выдохнув:
  - Как красиво… Жаль, что я не художница…
  На привале она облазила всю поляну, запоминая малейшие детали, а после ужина сила у костра с блокнотом, ожесточенно грызя кончик пера, то периодически внося записи, то вычеркивая их, то ожесточенно бормоча себе под нос что-то на адунаике. Результатами непонятного процесса она, впрочем, делиться не планировала, а если кто подходил ближе, словно невзначай поворачивалась так, чтобы содержимого не было видно. На утро Иоминзиль ходила глубоко задумчивой, но не столь мрачной, как обычно – особенно после той ночи, когда ей, как и всем остальным, привиделось нечто пугающее.

***

  По выщербленным, практически круглым от времени ступеням поднимаешься вверх. Ветер сегодня не с моря, а из пустыни – воет, несет с собой мелкий песок, заставляет прикрыть лицо платком. Жарко. Как же жарко!
  Тридцать и еще три ступени, на которых так легко оступиться, заканчиваются, приводя в маленькую круглую залу с неоправданно высоким потолком, на котором поблекшие от времени фрески молчаливо рассказывают уже непонятную зрителю историю. А в центре залы, флегматично пуская к потолку дым из богато инкрустированного гальяна, сидишь… ты сама, сложив ноги по-харадски.
  - Будешь? – болезненно-снеговая рука протягивает шланг.

  Кивок. Занимаешь место напротив, словно зеркало повторяя позу собеседницы. Теплый дым заполняет легкие, чтобы, сорвавшись с губ, застыть в воздухе изломанными морозными фигурами.
  - Думаешь, это правильно? – с губ тебя-второй срывается черное облако, окутывающее ледяные узоры и, словно кислота, растворяющее их.
  - У меня не было вариантов, – изморозь оседает, застывая на волосах и платке прихотливыми изломами.
  - Они враги, почему им не использовать удобный инструмент – тебя? – черное облако становится гуще.
  - Я сама выбираю свой путь, и иду по той дороге, которую прокладываю сама, - новые морозные руны проступают через черноту, разрывая ее на части.
  - Ты выбираешь, или выбирают за тебя, оставляя лишь иллюзию самостоятельности? Пошла бы, если бы не влекла нужда? – дверной проем исчезает за дымкой.
  - Я. Не ради мира и покоя и иных глупостей – ради своей достойной жизни, - ледяные пальцы спускаются по щекам и шее, стягивая кожу.
  - И не бросаешь ли ты таким образом свою жизнь на службу тем валар, кто прокляли твою родню и сгубили дом? – черные облака застывают островом над головами, чтобы рухнуть вниз так, что собеседницы оказываются по пояс в густом облаке.
  - Нет, я следую своей воле, и не желаю служить никому, кроме себя и семьи! Да и с кем я разговариваю, как не со своим отражением! – холодные украшения злой рукой сдавили грудь, сделав и одежды, и тело хрупкими, как весенний лед.

  Та, другая, кивает понимающе. В пальцах блестит серебряной рыбкой ножик. Взмах – и на бледном запястье раскрывается жадный красный рот, за которым видно что-то белое. Теперь говорит он, тогда как губы стягивают толстые белые нити, подрагивающие и похожие на могильных червей.
  - Твой путь – служить Ему, как многие принесшие присягу, и помогать Ему в Его игре, ты же это понимаешь? – от вкрадчивых, воркующих слов по ледяной корке начинает течь из ушей.
  - Нет и не хочу! – крысишься в ответ. Ломкие пальцы не могут удержать превратившийся в пеструю змею шланг гальяна, и он выпадает из рук, теряясь в черном дыме у ног.
  - Ты избрала не тот путь, глупышка, ты же это понимаешь? Ты станешь кормом для ворон, а если выживешь – тебя выбросят, как ненужную тряпицу: разве для бессмертных эльфов ты не мотылек, чья жизнь – мгновение? – чавкает разверстыми краями все расширяющаяся рана.
  - Я не… - лед стягивает все члены, и затягивает холодным пленом глаза.

  Рот еще шевелится, но звуки тают в черноте. Пытаешься моргать – все медленнее с каждым разом, пока веки не замирают в полураскрытом состоянии. Ни вздохнуть, ни пальцем пошевелить. В легких будто жидкий огонь плещется, разум туманит. Нутро в узел заворачивается, не в силах вернуться в прежнее положение.
  Фигура напротив поднимается. У нее в глазах больше нет зрачков – только мутная молочная белизна. Вместо ног у нее – щупальца, как у осьминога: или это подол разорванного платья создает подобную иллюзию?
  Горячая ладонь ласково, почти нежно, скользит по щеке, и лед начинает трескаться. Но рука спускается ниже – по шее, по плечам, и трещинки на льду затягиваются, возвращая узилищу целостность. Пальцы с нажимом следуют через грудь к талии, чтобы, сжав локоть, спуститься вниз по руке.
  Бледные персты сжимают ледяные – в почти дружеских, почти интимных объятиях. А потом сжимаются, кроша замерзшую плоть. Боли нет – есть только ее осознание, взрезающее разум.
  Улыбаются неестественно-алые губы, шевеля червями-нитями. И последнее, что видишь, как последним ласковым жестом закрывает глаза чужая рука, принудительно смеживая веки.

  И остается только ледяной хруст.

***

  К моменту прибытия в Пригорье девушка чувствовала себя совершенно вымотанной и разбитой, и только вид дыма из труб, обещавший мягкую кровать и приличную ванну, смог ее немного приободрить. Даже улыбка появилась на губах, а согбенная спина распрямилась. Глядя на город с высоты спины Арзаманав, умбарка чувствовала, что скоро сможет сполна расслабиться: пускай путешествие было не столь тяжким, как она опасалась, но и не столь комфортным, как хотелось бы. И даже старания хоббита, оказавшегося неплохим поваром, со всеми тяготами пути примирить не смогли.
  Воодушевление, однако ж, не помешало Иоминзиль привычно наблюдать и сравнивать увиденное в прошлый визит с нынешним состоянием поселения. По всему выходило, что северная катастрофа не слишком повлияла на городок – приняв в себя поток беженцев, он сумел их переварить, одних оставив за своими стенами, а другим позволив уйти дальше на юг. Взамен в Пригорье осела часть богатств уходящих, благодаря чему поселение смогло пережить кризис и даже развиться.

  Показавшийся вскоре «Гарцующий Пони» также не изменился в худшую сторону – напротив, кажется, с момента последнего появления умбарки в нем трактир обзавелся новой пристройкой, да и крышу поменяли. В общем, все эти косвенные признаки свидетельствовали об одном: если пользоваться той эльфийской терминологией, что плотно укрепилась в людских наречиях, ее estel* добрый отдых стала вполне себе amdir**, и, если ничего резко не поменяется, через десяток минут станет свершившимся фактом.
  Спутники, наперебой поздоровавшиеся с хозяйкой трактира, сполна ответили на все ее вопросы, поэтому спешившейся Иоминзиль оставалось только поприветствовать госпожу Наркисс и задать не столь животрепещущий, как остальные, но не менее актуальный вопрос:
  - Приветствую вас, прекраснейшая из славнейших держательниц трактиров по тот и этот берег Сероструйной. Мне остается только присоединиться к пожеланиям моих спутников и надеяться, что, помимо этого, вы по-прежнему можете осчастливить постояльцев кадкой с горячей водой для купания.
  Кстати, - улыбнулась дева, - вам шлет привет и наилучшие пожелания нам всем известная персона, - с этими словами Иоминзиль поправила прическу так, чтобы трактирщица смогла увидеть блеснувшее на пальце кольцо Элронда.

В Пригорье Талладор, как и остальные путники, почувствовал облегчение. Конечно, путешествие только началось, а настоящие трудности впереди, но сход с дороги в безопасное поселение всегда ощущается завершением этапа. Даже Нифредиль почувствовала это, расслабившись и замедлив шаг. Они вошли в город последними. Проходя через него, Талладор несколько раз останавливался, приветствуя своих знакомых.
Город встретил путников теснотой улиц и тенью высоких домов. За последние пять лет Пригорье сильно выросло вверх: многочисленные беженцы, хлынувшие за эти стены, вынуждены были селиться поверх или между чужих жилищ. Талладор неоднократно был здесь, у ворот Севера. Но, после раскинувшегося на всю долину Раздола теснота поселения смертных удручала. Впрочем, желание поскорей сменить одежду и остаться в тепле и шуме трактира перевешивало.
Его товарищи не обделили Минту вниманием, по очереди обращаясь к ней и дополняя пожелания друг друга. Дунадан усмехнулся, видя, как на лице трактирщицы отразилась задумчивость, и не стал ничего добавлять от себя.
Но стоило Иоминзиль упомянуть их посланника и продемонстрировать кольцо, как Талладор напрягся. Он инстинктивно придвинулся к стойке, закрывая южанку с одной стороны и осматривая зал: все ли посетители уже навеселе, обратил ли кто-то внимание на их отряд и не спешит ли кто к дверям.

ТАВЕРНА «ГАРЦУЮЩИЙ ПОНИ»
ПРИГОРЬЕ | ЭРИАДОР
Летоисчисление Королей: 7-й день месяца роста, 1979 г. Т. Э.
Летоисчисление Раздола: 47-й день сезона пробуждения, 123:26
Летоисчисление Гномов: 12-й день месяца зелёного благословения, 9599 г.

Слова Томмена заставили Мину Наркисс улыбнуться ещё шире. Когда она только было собралась ответить невысоклику, из тени выступил младший сын Фундина и окутал хозяйку «Пони» своим тёплым комплементом; когда заговорила умбарка, взгляд Минты наполнился восхищением (и узнаванием, когда она увидала кольцо Элронда на изящном пальчике девы), а когда к госпоже Наркисс обратился эльф, дородная дама всплеснула ладонями и заахала:

— Господин Азагал, госпожа Иоминзиль, мессир Гурдир, счастье-то какое! Я каждого из вас всегда рада видеть и привечать под своей крышей, это всегда честь и удовольствие, а сегодня вы мне его подарили втройне, почтив моё заведение своим присутствием втроём… Вшестером, — быстро исправилась госпожа Наркисс, совершив изящный поклон всему отряду. — Конечно, конечно, тотчас же распоряжусь набрать вам горячие ванны, и накрыть вам стол, вот только… — Во взгляде Минты скользнуло сожаление, — давеча я приютила несколько семей, чей хутор к северу отсюда, на заросшем уже сорняками Северном Тракте. Говорят, какие-то вражины вырезали большую часть населения, эти бедолаги едва успели детишек похватать и сбежать, не захватив с собою ничего. Потому с комнатами для Большого Народа сейчас немного сложно — есть всего три свободные. Одна как раз выходит на внутренний сад, там как раз вчера расцвели нарциссы, в самый раз под стать красоте госпожи Иоминзиль — я вам вот ту комнату и отдам. Мужчинам же придётся поселиться по двое… Я искренне прошу прощения, — Минта снова поклонилась, приложив руки к груди. — Зато для Малого Народа комнат полно; одну я велю слугам подготовить тотчас же. Пока будете ужинать — в бане наполнят ушаты водой, помоетесь с дорожки – а там и комнаты будут готовы.

Пока госпожа Наркисс говорила всё это, свои слова она сопровождала жестами в сторону кухни, у входа в которую стояли двое парнишек — в одном из них те, кто бывал уже в «Пони», узнали Вилли Проныру, сироту, потерявшего родителей в Форносте и пришедшего с беженцами пять лет назад. Минта приютила мальчонку, а увидев, что он знатно ладит со зверьём — от голубей и кошек до пони и лошадок — назначила конюхом, и с тех пор уже изрядно подросший паренёк зарабатывал себе «на дом» звонкую монету от путников и торговцев, вверявших ему своих ездовых и тягловых животных. Во втором завсегдатаи «Гарцующего Пони» признали Рододендрона Наркисса, всеми называемого просто «Родо», тоже сироту — сына младшего брата Минты, который сражался в освобождении Форноста и погиб на поле брани; его мать умерла от горя, а мальчик остался на попечении своей тёти, Минты Наркисс.

Повинуясь жестам Минты, Вилли устремился наружу, чтобы заняться лошадьми и пони новоприбывших гостей, а Родо — нырнул в кухню, чтобы спустя несколько мгновений вернуться с подносом, уставленным тарелками, которые он принялся раскладывать на одном из свободных столов в глубине общего зала, подальше от шумной толпы завсегдатаев и постояльцев. Буквально за минуту стол уже ломился от всяческих яств — тут были и различные сыры, как из коровьего молока, так и из козьего, и ещё дымящиеся свежеиспечённые караваи хлеба, и целая гора зелени — перья лука и черемши, веточки петрушки и укропа, листочки базилика и кресс-салата, и полный соусник с густой луковой подливкой, и нарезанное тонкими ломтями мясо с поросёнка на вертеле, всё ещё скворчащие и сочащиеся ароматным жиром, и запечённые на решётке картофелины, кусочки репы и мелкие морковки, и даже колечко горячего ещё знаменитого «пригорского чёрного пуддинга» — кушанья из свиной крови, овса, лука и душистых трав, которое нигде так вкусно не готовили, как в Пригорье, а в нём — нигде так изысканно, как в «Пони».

Пока всё это накрывалось, а Минта рассыпалась в извинениях перед отрядом наших героев, Талладор пристально осматривал многолюдный и шумный зал. Тут были и лица, которые он уже знал, захаживая в «Пони» время от времени — местные, которые часто предпочитали заплатить медную монетку Минте, чем тратить часы на стряпню дома, к тому же кухня в «Пони» славилась на всю округу отменным качеством своих блюд; торговцы откуда-то с югов, возможно, из Тарбада или Лонд Даэра, легко узнаваемые по непривычному покрою кафтанов, певучему говору и громадным гроссбухам, которые они всегда таскали с собой и вечно что-то в них записывали и с чем-то в них сверялись; группа мужчин, женщин и детей, державшихся отдельно, настороженно поглядывавших на окружающую толпу и вздрагивавших от любого резкого и громкого звука, коих тут было множество, — вероятно, те самые выжившие от нападения на хутор к северу, о котором говорила Минта; и группа северян, выглядевших как нечто среднее между дикарями и разбойниками.

Последние вызвали у Талладора смутное чувство тревоги, то ли своим видом, то ли тем, что, подобно семьям беженцев, тоже держались особняком и не участвовали в шумном веселье большинства присутствующих в общем зале, то ли тем фактом, что с момента, как в «Пони» вошёл Гурдир и заговорил с хозяйкой, они пристально разглядывали эльфа и время от времени о чём-то переговаривались, а когда они увидали кольцо на пальце Иоминзиль — незнакомцы вмиг умолкли, поставили кружки на стол и отныне не отрывали свои мрачные взгляды от наших героев…

Отдельные комнаты для Малого народа! Да еще расположенные на первом этаже, чтобы не пришлось подниматься наверх по ступеням – ну что за прелесть! Томмен может был бы и рад поддержать разговор да ввернуть пару слов, продемонстрировав свои манеры – не дикарь же какой-нибудь – но живот, прилипший к позвоночнику, решил иначе. Поэтому Томмен первым уселся за стол, тут же схватил поросячью ножку с блюда, стоило разносчикам вынести первые блюда и сразу же впился в нее молодыми крепкими зубами. Одновременно ловкие пальцы хоббита схватили ломоть хлеба и принялись лепить шарики из мякиша, которые Томмен закидывал в рот вдогонку нежнейшей и сочнейшей поросятине. Когда с ломтя осталась лишь корка, Томмен с большим знанием дела запустил ее в соусницу с луковой подливой и принялся активно в ней шурудить, чтобы она как можно больше пропиталась густым соусом.

Когда поросячья ножка предательски закончилась, взгляд Томмена упал на кольца черной колбасы, что будучи уложенными в пирамиду, венчали стол, а потому отложив кость в сторону и наскоро облизав пальцы, Томмен спросил одного из разносчиков: – Простите, милсдарь, а как называется сие угощение? Получив краткую кулинарную справку, Томмен решил немедленно удовлетворить свое любопытство более практическим способом: споро отхватил ножом добрых полкольца и ловко, не уронив ни крошки, что потребовало волшебной силы высунутого языка, перенес его себе на тарелку. Как же это было вкусно! Так трепетно и нежно, будто пастушок где-то заиграл на свирели, а порхающая стрекоза перелетела с травинки на шерсть на твоей груди, а солнышко так и припекало в макушку. Закрыв глаза, Томмен откинулся на спинку стула и замер в божественном наслаждении. Однако данное состояние длилось недолго – уже через четверть минуты Томмен ловко спрыгнул со стула и помчался на кухню, движимый желанием во что бы ни стало узнать рецепт этого удивительного блюда, именуемого пригорским черным пудингом.

  Узнать, что тебя помнят спустя столько лет, всегда приятно. Ведь даже учитывая, что у трактирщиков профессиональная память на лица не хуже, чем у Ищеек городского Совета Умбара, мимо госпожи Наркисс прошло столько людей и нелюдей, что тут любой образ, кроме самых примелькавшихся сгладится. А она запомнила и внешность, и имя – такое не может не льстить! Значит, все же что-то произвело на нее впечатление, раз среди сотен и сотен лиц ее попало в число немногих оставшихся!
  Неудивительно, что следующая дежурная улыбка вышла гораздо более теплой и искренней:
  - Нарциссы, да и другие цветы, в «Гарцующем Пони» всегда прекрасны, потому что находятся под неусыпной заботой его достойнейшей хозяйки, - возвратила Иоминзиль комплимент. – Я с удовольствием займу предложенную комнату и буду рада сидеть у окна, любуясь открывшимися видами!

  Услышав, что баня – наконец-то! – и комнаты будут скоро готовы, девушка с легким сердцем оставила своего скакуна на попечение трактирных служек и вместе со всеми проследовала к широкому массивному столу. Свою просьбу позаботиться о лошадях всего отряда она подкрепила приятной круглостью тарни – люди, получившие оплату вперед, если они совсем не дураки, будут трудиться куда охотнее, и с радостью сделают даже больше, чем должны, в знак благодарности за такое финансовое расположение.
  Это было не обременительно, зато создавало в глазах смотрящего правильный образ достойной и благородной девы. К тому же на севере такая форма «благодарности» была распространена далеко не повсеместно, и не воспринималась, как должное. Попробуй в прекрасном Умбаре или, тем более, в солнечной Ханатте оставить прислугу или «добровольных помощников» без ожидаемого бакшиша – хлопот потом не оберешься, причем ото всей этой жадной до денег братии. Так что в такой пасторальной простоте нравов Арнора были свои плюсы: Иоминзиль, считая себя человеком почти беспристрастным, это признавала, хотя и считала признаком недостаточно развитого общества.

  Минта Наркисс расстаралась – стол был действительно щедрым и достаточным, чтобы накормить не только шестерых усталых путников, но целую бригаду гномов, только что вернувшихся из забоя. Или отряд харадских ополченцев – Иоминзиль в свое время была поражена, когда узнала, что из казны таким подразделениям в день выдается по миске риса и маленькой горсточке сушенных овощей на человека. А уж для одной умбарской девушки, которая, к тому же, последнее время была вынуждена затянуть поясок, всех этих богатств хватит, чтобы наесться до осоловелости – даже с учетом того, что большую часть съедят мужчины.
  Единственная проблема была в том, что северная кухня, и пригорская в том числе, была достаточно жирной и тяжелой. Да и количество приправ в блюде, на изысканный вкус южных побережий, было явно недостаточным. На удивление, по-эльфийски приготовленная еда больше походила на то, что можно увидеть на столе зажиточного умбарца, чем блюда со стола арнорских горожан и даже знати – вот уж где шутка мироздания.

  Но, если отбросить общую простоту блюд и наличие местного колорита, было вкусно и сытно. Переложив на отдельную тарелку несколько ломтиков мяса, «радугу» из сыров и горстку зелени, девушка вооружилась столовыми приборами – чего, по ее осторожным наблюдениям, добрая половина посетителей не делала наверняка ни разу в жизни – и приступила к трапезе. Неспешно, конечно же, хотя желудок настойчиво требовал ускориться. Однако Иоминзиль сочла, что и так достаточно поступилась правилами приличия, начав застолье с еды, а не беседы, и дальше опускаться до уровня окружающих дикарей не собиралась.
  Лишь немного утолив первый голод, умбарка подняла бокал простенького ягодного вина и, задумчиво покачав его в ладони, высказалась:
  - За прошедшие годы «Пони» почти совсем не изменился. И блюда достойные, и обстановка прежняя, и нет необходимости глядеть в оба, чтобы не стать жертвой карманника или пьяной драки за соседним столом. Зато есть риск встретить северян не у Форноста, а гораздо ближе. Талладор, - обратилась она к следопыту, - не хотел бы ты после еды, или после бани пообщаться с беженцами? Лицо у тебя располагающее, к тому же человек, и человек для них гораздо более свой, чем я. Почему бы не расспросить их о приключившейся беде? А там, если надо, и я к разговору подключусь… Совершенно случайно, конечно же, чтобы беженцы не замкнулись и не замолчали при виде меня.

Близость долгожданного отдыха удесятеряет усталость. Вроде идешь лигу за лигой и мог бы еще столько же пройти, но стоит сесть на лавку или хотя бы войти в трактир, как тело вдруг наливается тяжестью и протестует против любой попытки сдвинуться с места. И сейчас Гурдир, поручив Эйриэн заботам стремительно повзрослевшего Вилли, предвкушал добрую кружку эля и свежий, наконец-то, хлеб. Не тут-то было.

Началось с того, что переговорщица их чуть ли не с порога предъявила кольцо и эльф, никак не ожидавший такой легкомысленности, ничего не успел сделать. Чего она хотела добиться именем Элронда? Позолоченной ванны с лавандовой водой? Личной служанки? Неужели нельзя было сделать это позже, в более приватной обстановке? Неосознанно выпрямившись, эльф даже не заметил как, сбросив усталость, вернулся в походный режим и обернулся, чтобы более внимательно осмотреть зал и посетителей. Но тут известия об очередных беженцах заставили его скрипнуть зубами. И вовсе не перспектива разделить комнату с человеком была причиной. Мессир Гурдир мог, при необходимости, и на конюшне поспать, не впервой. Но очередное свидетельство того, что победа на Севере победой так и не стала, било наотмашь. Северный тракт. Как раз у них на пути. Какая… какая удача.

Обнаружив в зале хуторян, он раздумывал, подойти ли, расспросить сейчас или лучше после ужина. Да, это будет стоить ему косых взглядов, без слов говорящих "какое тебе, эльф, дело до людских бед? вы же в своем Раздолье отсиживаетесь веками, а надоест – свалите, только вас и видели". Но это он как-нибудь переживет. Или попросит пообщаться Талладора, что, впрочем, будет медвежьей услугой, ибо дунэдайн вполне может получить такую же реакцию. Обернувшись к следопыту, эльф натолкнулся на его взгляд и, проследив за ним обнаружил, что группа совершенно других северян, с самого его прихода следивших за ним, так с них глаз и не спускает. И, что хуже, они, кажется, обратили внимание на кольцо. Вечер перестал быть томным, ужин откладывался. В ответ рассматривая дикарей, Гурдир успел заприметить одинаковые черные рисунки. Что за обычай, метить себя как скот.

– Мхм, мастер Гроин, нас тут, оказывается, пасет стая татуированных птичек. Стол у меня за спиной с пятью людьми. – Не садясь, Гурдир опёрся рукой о столешницу и быстрым движением ухватив кусок хлеба, отправил его в рот. За этой суетой он и скрыл обращение к гному, по дороге обнаружившему удивительно глубокие познания как истории, так и историй. Что еще более удивительно – не все они касались дел подгорных, некоторые лежали на поверхности. Так что нолдо надеялся, что рисунок окажется знакомым эрудированному бородачу. Или же он сочтет уместным показать знак многомудрой Иоминзиль. – Пойду, познакомлюсь.

Закинув в рот кусочек сыра и прихватив кружку с элем, эльф повернулся спиной к источающим умопомрачительные ароматы роскошным яствам и направился к татуированной группе. За пристальный взгляд на незнакомца принято ответ держать, а потому в появлении эльфа у стола проявивших излишнее любопытство северян не было ничего удивительного.

– Вечер, уважаемые. Искали меня? Какие-то проблемы?

Пожалуйся эльф на усталость в слух и Гроин во всеуслышание заверил бы его и окружающих в своей способности пройти еще сотню миль, и это только за сегодня. Но Гурдир, как и большинство прочих, держал свои слабости в себе, не дав тем самым повода гному. В свою очередь, тот и сам на самом деле по-своему устал. Не так тяжела была хоженая дорога, как бесконечная тряска по ней в седле; каждый новый день заставлял Гроина с неохотой взбираться обратно на пони и затем милю за милей следовать вдоль поросших лесом холмов не касаясь всё это время земли ногами. Потому приятно сейчас было не просто снова оказаться на своих двоих, но в этот раз знать наверняка, что хотя бы пару вечеров им будет отведено, чтобы перевести дух. К тому же привалило им еще и других приятных новостей от отметившего их прибытие гостеприимства, пусть и полагающегося заведению по его роду.

Поклонившись в знак благодарности за оказанный приём и обещанные, пусть и ожидаемые услуги, Гроин мазнул взглядом по метнувшимся выполнять поручения незнакомым мальцам и отправился к указанному столу. Не в планах у него было отказываться от ужина, да и тянуть пока остынет — тоже.

Вопреки ожиданиям Иоминзиль гном не обделил вниманием столовые приборы. Подтянув к себе блюдо с "чёрным пудингом", он взял лежащий на его стороне нож, оглядел его с очень большим сомнением, и, прижав кровяное кольцо пустой ладонью, отхватил знатный кусок. На том участие столовых приборов для него и закончилось. Отложив нож и смахнув отрезанный кусок к себе на тарелку, Гроин перешёл к остальным блюдам. Тару с картофелем он беззастенчиво позаимствовал, чтобы наклонив над тарелкой ссыпать туда заметную их часть прежде чем обильно залить всё подливкой из соусника. Прочие яства гном хватал руками уже по ходу ужина, не чураясь практически ничего из предложенного и никого из присутствующих.

— Ахамх, — не переставая жевать согласно поддакнул он сделанному девой гондорцу предложением. — Это надо разобраться, идти напрямик или в обход. Верно ведь? — ткнул он локтём выступавшего до сих пор проводником Азагала.

— Мхм, мастер Гроин, нас тут, оказывается, пасет стая татуированных птичек. Стол у меня за спиной с пятью людьми.

Не будь у эльфа в планах чуть позже дать понять прямо, что излишнее внимание к их отряду не осталось незамеченным, идея обратить внимание на это гнома могла бы оказаться не самой разумной. Без лишней секунды на обдумывание, тот в открытую уставился на подозрительную компанию, силясь разглядеть означенные татуировки. А рассмотрев о чем речь, фыркнул:

— Да чтоб я знал, что у них тут за обычаи, — схватив с тарелки картофелину и смачно надкусив, он подытожил. — Спроси лучше ту, что о них целый час распиналась, до тех пор, пока у тебя самого уши не завяли!

Но, возможно, поняв, что никаких полезных сведений на этот счёт от Гроина ожидать не приходить, Гурдир словно не стал больше терять времени и двинулся от их стола к указанному. Да всё бы ничего, гном бы просто пожал плечами, если бы с уходом эльфа не обнаружил пропажу:

— Ах ты ж khurb-takhrabmî zars-tamanâl! — едва не поперхнувшись выдохнул он и начал подниматься из-за стола...

Опасения дунадана подтвердились. За ними наблюдали, даже не пытаясь это скрыть. Не стал прятаться и Талладор — он прямо посмотрел на северян, положив левую руку поверх рукояти меча; большой палец погладил круглое навершие. Кем бы ни были эти люди, друзьями или врагами, теперь они знают, что он начеку. Взгляды мужчин пересеклись, но на лицах не дрогнул ни один мускул.
Противостояние резко оборвалось суетливыми Минтой и Родо. Не успел дунадан и слова вставить, как на них обрушились комплименты, извинения и уточнения, стол быстро накрыли, а самые голодные уже принялись за яства. Следопыт поджал губы, коря себя за медлительность: раньше ему приходилось полагаться только на себя, действовать осторожно и выверенно. В их разношёрстном отряде приходится менять привычки. Чтобы никакой хоббит не сбегал в неизвестном направлении.
Со вздохом провожая Томмена взглядом, Талладор снова поймал на себе взор северян. Слова трактирщицы заставили его вспомнить картину горя, одинакового для всех на Севере: обездоленные, перепуганные люди, покидающие пожарище, крики жертв и жестокий смех грабителей. И в эту картину идеально вписывались хищные лица перед ним.
— Да. Поговорим. Позже — бросил он в ответ на многословные рассуждения девушки о том, кому и как лучше подойти к беженцам.
Гурдир пошел вперед; за ним послышался лязг кольчуги и ругательства на гномьем. Значит, они тоже их заметили. Дунадан пошел за Гурдиром по дуге, не собираясь вмешиваться в разговор, но готовый действовать в случае драки или побега.