Сколь невыносимо было порой смотреть на Аль-Домейн и сколь же множилась эта невыносимость, когда он неряшливо сбрасывал свою материальную оболочку, точно злой джин, нетерпеливо вырывающийся из своей золочёной лампы-темницы.
Что на смертном плане Вечный Город тянул к себе все драгоценности и живую плоть, что здесь вся нечисть слеталась на него, как на бессмертный скверный маяк.
Сотни тысяч голосов здесь не сливались в музыку — город выстукивал свою дьявольскую гремящую какофонию, хаотично распуская по всем сторонам света неудержимые заряды гнева, зависти и отвращения.
И ты, вольник или невольник, будешь плясать под этот адский мотив, ведь великие барабаны Аль-Домейна стучат не где-то там вдалеке, а прямо в твою голову и сердце.
И ты слишком слаб, чтобы их не слышать.
Может достаточно силён, чтобы не смотреть. Или ты сам убедил себя, что не смотреть – достаточно.
Левир не сразу осознал, что он ещё спит. Признаться, он хотел бы сейчас вовсе ничего не чувствовать. Частенько он гадал, а был его дар – даром или же крайне циничной и жестокой шуткой кого бы то ни было. Быть может мистики в далёких землях познают покой хотя бы во сне? Или даже явь для них не похожа на зацикленный ночной кошмар, где всё живое и неживое пытается смять и раздавить тебя за твою тянущуюся к свету природу?
Нет, нет, здесь для него самое и место. Восхождение и не даётся легко. По правде, без сверхчеловеческих усилий над человеческим и не подняться.
Но как это тяжело. Осознавать. Как это невыносимо. Чувствовать. Как легко потерять. Жизнь.
Прочь, прочь от сардонических улиц, дальше от несмолкающих цепей Квартала Иерархов. Утаиться, собраться с мыслями, вдали от многомиллионной мясной клетки.
Там, на большом удалении от городских стен, оазис с кристально чистой водой. И, всё же, в ней не увидеть своего отражения. Или оно открывается только тем, кто готов увидеть.
А напротив Левира, у противолежащей кромки воды тот, чьи симптомы невозможно ни с чем спутать. Порченные, язвенные, чёрные ареолы вокруг глаз, тусклая безжизненная кожа и мертвецки тяжёлое придыхание поражённых лёгких. Живая издёвка над человеческим родом, бродячая зараза в оболочке из больной плоти. Болотник. Только этот отличается от остальных. Его взгляд слишком чистый и ясный, не такой, как у его сородичей. Не перекошенный от типичной для них язвительности и злобы.
— От чего ты убегаешь, Левир? — вопросил голос, как разом поражённый астмой и выкуривший за жизнь горы табака. — Да ты и сам не знаешь. Это из-за того, что здесь пахнет смертью? Не знаю. Мне здесь нравится. Такое же место, как любое другое.
Этот странный болотник действительно пребывал в некой особенной гармонии с окружающей его действительностью. Кажется, он даже осознал, что со стороны выглядит крайне отталкивающе, но ни сколько об этом не волновался. Он был «в своей тарелке». Уж поболее, чем Левир.
— Хочешь убегать — беги. Никто не решает за тебя, пока бьётся сердце. Но ты ведь уже слишком много знаешь, так? Или сомнений в тебе пока ещё больше? Что ж. Тогда позволь бесплатно развеять для тебя одну из главный иллюзий о вечности. Истина проста, но большинство людей не готово её принимать. Если уж ты хочешь родиться, то сначала тебе предстоит умереть.
Тут Левира парализовало. Он почувствовал за своей спиной что-то зловещее, чьё-то холодное дыхание иглами пробежалось вдоль позвоночника. Чьи-то костлявые руки буднично ухватили его за плечи, а всё нутро покрывалось коркой невыносимого льда, что сковал сердце и начинал медленно подползать к мозгу…
***
— Командир, вы приказали будить вас с первыми лучами.
Левир пару секунду поглядел ошарашенно, а затем привычно вернул себе и хладнокровие и собранность за пару незаметных секунд.
Джуний глядел на него сверху-вниз своим обезображенным войной лицом и одним стеклянным глазом. Он был младше своего командира всего года на три и ещё можно было вспомнить как он пришёл совсем мальчишкой: с нежными руками и длинными ресницами. Кожа его всегда была слишком тонкой и мягкой для выбранного им ремесла, поэтому ныне он временами походил на битого жизнью и людьми алкоголика: с рассечёнными бровями, некрасивыми буграми рубцов, разлохмаченными остатками раковины правого уха и особенно этим тупым и мутным взглядом его искусственного глаза. Но в муштре и исполнительности юному пятидесятнику равных не было. Левир всегда мог оставить его за себя и никогда не переживать, что сам он бы справился лучше.
Отпустив подчинённого, командир быстро слез с тахты, умылся в бадье. Вышел из дома, что стал их очередной временной квартирой. Снаружи его уже встретили его идеальные шеренги, синхронный звон щитов и приветственный крик.
Посмотрел на юго-запад, точно горизонт мог ему поведать о том, что ждёт впереди. Нестандартный контракт. Да и работать одному, быть самому себе командиром, было привычнее. Но с волей городских правителей было всё тяжелее и тяжелее спорить с каждым днём. И всё равно это всю нюансы, не меняющие суть.
Как говорили уже давно сорванные вербовочные плакаты Дома Хасс: «Вступи в Легион. Повидай мир. Встреть новых людей. И убей их».
***
Когда многие километры шагаешь по однообразной и одинаковой степи волей-неволей задумаешься, что уважаемый клиенты могли бы и выдать телеги, а то и раскошелиться на полноценные колесницы.
Уж кто-кто, а рейнджеры привыкли ходить пешком. Но то что обоз, слуг, вкусные сух. пайки и прочее необходимое отправили с легатским отрядом — запомнили. Всем остальным полагалось нагнать основной отряд своим ходом.
Шигур не жаловался. Он привык к такой жизни. Достаточной роскошью было то, что теперь не приходилось только беспорядочно убегать и путать следы, как много лет назад. Теперь он и его воины сами идут на врага. Они все очень злые, все в плащах и все с острыми и далеко летящими палками.
— Сколько ещё идти-то, блядь, — привычно проговорил его зам Шухрат.
Шигур не помнил его фамилии, да и с хуй с ней. Прозвища у Шухрата тоже не было. Зачем, если его зовут Шухрат.
Беженец с запада познакомился с ним давным-давно, в одной из прибрежных рыбацких деревень у моря. Это был низкий, коренастый, очень смуглый человек с большой головой и могучей монобровью. Аль-домейнские шлюхи говорили, что он «очень милый», намекая на его схожесть с продуктом союза женщины, мужчины и алкоголя.
Шухрат был неграмотен, читать не умел, но мог считать даже очень большие числа каким-то непостижимым образом при помощи своих пальцев, притом, как он в конечном итоге получал правильные результаты, никому кроме него самого ясно не было. С виду туповатый, он был обладателем редкой хитрости и таланта решать нестандартные задачи. Шигур знал, что ему можно доверить любую самую абсурдную и невыполнимую миссию и не получить результаты только лишь в том случае, если это действительно было за рамками любых человеческих возможностей. А, вероятнее, результаты всё равно будут, просто не совсем те… или слишком буквальные…
При всех своих неоспоримых достоинствах Шухрат был достаточно глуп в чисто жизненном плане, чтобы увидеть в Стиларе своего вечного товарища и старшего наставника, который вытащил его из деревни, привёл в город, сделал человеком и вот это вот всё, поэтому вопрос его лояльности не поднимался никогда.
В остальном личность Шухрата зиждилась на двух столпах. Во-первых его привычке при тяжёлых происшествиях говорить: «Да-а-а-а-а-а-а, блядь…», растягивая в зависимости от тяжести произошедшего и добавляя «Ебал его мамы рот, сука» при трагедии апокалиптического масштаба. Во-вторых его привычке постоянно что-то жрать, притом в тех ситуациях, когда рейнджеры-ветераны не могли сыскать ничего, по их ограниченному мнению, съедобного.
Переход продолжался без происшествий. И тут весь отряд замер. Дело было под вечер, вдалеке, в каменистом овраге, увидели свет пламени, клубы дыма. Оттуда доносился громкий шум: топот, животные завывания, вой, жуткое пение.
Никто в здравом уме не мог иметь никаких дел в такой глухомани. Неужели болотники уже зашли настолько далеко? В таком случае, их экспедицию можно считать проваленной ещё задолго до её начала.
Рейнджеры подкрались к краю оврага, утаились за камнями, с копьями наизготовку. Шигур уже потянулся к колчану.
— Тьху, нефтяные человечки… — вдруг произнёс Шухрат и его лицо расслабилось, хоть секунду до на нём был звериный боевой оскал. — Так этож Изгои. Это они мудро себя факелами подсветили, а то были бы как тьманники из ада вылезшие. С… О… О-о, о! Сюда, маленькая…
Зам схватил что-то мелкое, вцепился в это зубами. Через секунду он с силой сплюнул в сторону голову верблюжьего паука с огромными мандибулами и принялся копаться в оставшейся в его руках тушке, как в чищенном гранате.
— Слуш, у них там какой-то праздник, — продолжил, — давай пока не будем отвлекать. Ты, конечно, не подумай, что я люблю посмотреть. Но на самом деле все мы иногда любим посмотреть, если по честному… Но мы же разведчики. Нам можно.
***
Буру не был идеальным живым организмом, хотя всячески к этому стремился. Тяжело было поверить, что обладателю «дельт» как у зубра и огромного пениса ещё есть куда двигаться. Но факты говорили об обратном. До вождя Изгоев доходили слухи о загадочном великане Аль-Домейна, Джае. Рост его составлял великолепные два метра двадцать сантиметров при весе в солидные сто восемьдесят килограмм. Буру так и не успел повидать этот зоопарковский экспонат: несколько лет назад во время массового прорыва болотников этого нефелима из сказок застрелил заражённый, горбатый калека. Как весть об этом событии распространилась, Буру во-первых стало дико смешно, а во-вторых он о многом задумался. В Тёмной Долине всё было просто и понятно, не считая того, что его племя постоянно истребляли соседи за счёт своей многочисленности. Но в большом городе всё было ещё сложнее. Здесь не всегда был главным самый здоровый, не всегда побеждал самый сильный, не всегда важные решения принимал самый умный.
Впрочем, Буру преуспел как воин, а глубоко копаться в философских и религиозных вопросах ему без нужды. Для этого у него и его племени есть шаман: Зантулу Фаи Фа, тощий костлявый человек ближе к пятому десятку, лицо которого покрывала исполненная белой краской татуировка, изображающая лицевую часть людского черепа. На голове его почти всегда была ритуальная шапка с массивными и угрожающими рогами марала. Зантулу вечно был чем-то недоволен и обращался как с говном со всеми, кроме Буру. Имел странные привычки: например, настаивал, чтобы любых пленных мальчиков с женственной внешностью ему непременно отдавали для ритуального поедания заживо. Вождю иногда даже казалось, что он немного злой. Но были у него и минусы: эти вечные обряды.
Справедливости ради, ритуалы, а точнее финансовая их сторона, начали напрягать Буру только после вынужденного переезда в Аль-Домейн. А тут уже думай: то ли Буру научился у городских прагматизму и рациональному подходу, то ли отдалился от традиций и богов, но если Зантулу сказал, что нужно заколоть столько-то человек, то ровно столько и нужно, а иначе до богов молитва не дойдёт, на племя упадёт проклятие, все умрут и в целом всё будет плохо.
Но сейчас все звёзды сошлись: Изгои отправляются выполнять непростой и долгий контракт, что сулит небывалые богатства, а накануне, по поручению Дома Элет, утихомирили небольшую мятежную деревушку, отказавшуюся платить налоги. Есть предприятие, что обязательно должно быть благословлено кем-то свыше и есть рабы, которыми можно это благословление оплатить.
И вот нашли подходящий овраг, дождались темноты, начались приготовления. А Зантулу встал как вкопанный, да глядит перед собой мрачнее тучи. Он всегда такой, но сейчас – особенно.
— Зло живёт на той стороне неба… — тёмно проговорил он. — Вознесём хвалу Иблису. Да покроет он нашего вождя славой и подарит нам победу над своим омерзительным выводком.
Упоминание этого имени всуе передало недобрые настроения шамана всем прочим. Иблис – покровитель зла, искажений, болезней и обмана. На заре времён он исказил и изуродовал саму человеческую природу. Так землю заполонили женщины и болотники. И если хочешь найти управу на тех или других – надо полюбиться существу, их породившему.
Большинство изгоев образовали два круга, один внутри другого. Внешний круг держал в руках огромные факела, а внутренний сжимал в руках копья. Мелодично застучали племенные барабаны.
ссылка ♫
Всё начиналось медленно и постепенно. Изгои двигались в такт музыке, что с каждой минутой только ускорялась. Зантулу начал свои нечестивые напевы на языке столь древнем, что Буру не понимал половину слов. Его помощники подхватывали мелодию учителя один за одним.
Внешний круг принялся качать факелами из стороны в сторону, перепрыгивая с одной ноги на другую в ритм процессу.
Внутренний круг затопал ногами и застучал по земле копьями, поднимая клубы песчаного дыма.
И в центре этого круга Буру. Как и все мужчины Дулу, он пережил все обряды инициации: ему вырывали волосы, отрывали ногти, кидали в ямы, переполненные насекомые, даже один укус от которых заставил бы иного кататься по земле в агонии. Но времена поменялись. Теперь он был тем, кто приносит боль.
Освободили от кандалов и закинули в круг первого раба: какого-то убогого ослабленного фермера. Буру слегка толкнул его левой рукой и тот разбился насмерть о высокий валун за его спиной. Сразу к нему закинули ещё двоих рабов, на сей раз вооружённых дубинками, как будто с этими маленькими палочками они что-нибудь сделают. Буру быстро разобрался и с ними. Уже его воины бросали копья и вступали с ним в борьбу: уже не смертельную, но гораздо более изнуряющую. Сначала Буру уложил на лопатки одного, потом сразу двоих, а там и троих. Никто не был способен оспорить силу великого вождя.
Зантулу обмотал руки тканью, чтобы не запачкаться нечистой кровью и взял ритуальный кинжал. К нему привели троих пленных женщин с завязанными на голове льняными мешками и окровавленными бёдрами. В Тёмной Долине новорождённые девочки подвергались специальным операциям и обработке, следовательно всех женщин за пределами Долины Дулу считали нечистыми. Апофеозом религиозной нечистоты были женщины-чужестранки в период кровоизлияния. По поверьям Дулу, в это время к ним взывал сам Иблис.
Все Изгои вошли в единый транс, их разум забылся в эйфории и тела продолжали свои танцы сами собой. Лишь Зантулу методично оттаскивал за волосы в центр круга одну пленную за другой и перерезал им глотки, заливая кровью всю импровизированную арену.
После он вывел на песке ритуальное место, окружил его вырванными, ещё бьющимися сердцами и приказал привести самую чистую и юную из рабынь, с предварительно завязанным ртом и обрезанными гениталиями.
Как известно всем в Тёмной Долине оргазм – лучший способ установить связь с невидимым. Достижением этого состояния и предстояло заняться Буру при помощи испуганно озирающейся по сторонам девы, лежащей в центре пентаграммы. Её женственность была крайне узка сама по себе и традиционная племенная перевязка, оставляющая лишь крошечное отверстие для мочеиспускания, только усугубляла положение.
Сначала могучий уд вождя попытался проникнуть через эту крохотную дырочку, но то было равносильно попытке просунуть бревно через ушко иголки.
Тогда Буру зарычал и раздражённо вырвал из рук шамана кинжал. В потёмках вождь разрезал толстые нити вместе с нежной плотью и продолжил акт соития, чувствуя как трещит и рвётся плоть вокруг его мужества и намертво удерживая жертву в неумолимых тисках своих объятий.
Ритуал же продолжался и Зантулу поочерёдно пускал кровь тем, кого сочли лучшими воинами мятежной деревни. Их кровь он сливал в небольшой чёрный котёл, точно забивал обыкновенных свиней. Чуть подогретая венозная жидкость послужила краской для рун, что шаман наносил на лоб каждого из Изгоев. Последним на очереди был вождь, который ещё продолжал сношать уже потерявшее всякую волю к сопротивлению тело. На всём протяжении его могучей спины Зантулу вывел сочетание на древнем языке: «Несущий месть».
Спустя время Буру закончил во всех смыслах, оповестив об этом рёвом тигра, фырканьем кабана и воем медведя, но злоключения пленницы на этом не закончились: сразу после её измученной и истекающей кровью женственностью воспользовались шаман, все его помощники и несколько воинов, наиболее приближенных к вождю.
— Ну и туфта, — объективно заключил утаившийся за камнем Шухрат, когда действо начало подходить к концу. — Уверен, Хасс или маруповцы сказали бы, что ритуалу не хватает утончённости и эстетики… а что поделать — дикари… ну как, командир, идём знакомиться с новыми союзниками?
***
Дом Спиат всегда разделял. На допустимое и недопустимое. Правильное и неправильное. Достойное и недостойное. Людей на благородных и гадких. Дающих в долг и в долг берущих. Храбрецов и трусов.
И был в составленных ими картинах будущего Аль-Домейн правильный и неправильный. И, в их видение, с лёгкой подачи Дома Хасс, Аль-Домейн на неопределённый срок впал в своё неправильное состояние.
Иной скажет, что все свои обиды им было бы справедливо затаить на Дом Элет и саму Канисурру и они несомненно попали в их злопамятные чёрные списки. Но Арид, почивший глава Дома Спиат, всегда считал главным человеком в городе только Владыку Фарнашта и его подчиннёных в красных тонах. Да, Канисурра взяла власть, но Хасс позволили ей это сделать. И они знали, что Арид будет недоволен их решением. Поэтому сейчас среди живых нет ни его, ни самых влиятельных представителей Дома Спиат.
Теперь от самого благородного, самого строгого, самого законного, одного из самых богатых Домов остались только ненавидящие осколки.
Они хотели придавить самый распутный и хаотичный город холодной и беспощадной пятой иерархии и закона. Но город предпочёл избавиться от них и глубже нырнуть в худшую грязь и гниль, что произрастала в его стенах.
Мальв Коршун, пятидесятник знаменитых Великолепных, был самым классическим примером недобитого и недодушенного спиатовца, как и большинство его подчинённых.
Конечно, рядом с Легатом он выглядел как ребёнок: смешные 110 кг веса, точно его может сдуть слишком сильным ветром и тоненькие 60-ти сантиметровые бицепсы против 70 у Хаджара. Правда даже он выглядел великаном на фоне подошедших вольных отрядов, что лишь усилило гримасу презрения на его лице. Великолепные были тем отрядом, куда Хаджару суждено было попасть с рождения. Прямолинейные, незатейливые, живущие на широкую руку, любящие покрасоваться своими дорогими золочёнными пластинами на тяжёлых доспехах. А на подмогу к ним пришли длинноногие и тощие убийцы из диких прерий, да скучная солдатня с каменными лицами.
— Всё понимаю, Легат, — говорил Мальв позднее. — Мы на войне. На войне друзей не выбирают. Дай мне любых ублюдков и через месяц я скую из них молот, что сметёт любые городские стены. Что до наших парней… им придётся привыкнуть. Я прослежу. Но и ты их пойми. С одного плеча у них: чужаки и застенная шваль. С другого: крысы в красных тряпках.
***
Серебряная гряда представляла из себя холмистый и скальный массив, находящийся на своеобразном климатическом перепутье.
Экспедиция подошла к гряде с востока, большую часть пути прошагав через кустарниковую степь. На севере же степь перетекала в полноценную пустыню с барханами и без следов растительной жизни. С юга холмы проистекали в низины, где большую часть местности занимали болота и топи. Сами же холмы покрыты густой субтропической растительностью, при этом флора к западу и юго-западу перетекала в казавшиеся непроходимыми чащи.
Пока экспедиция расположилась у самого подножия гряды, рядом с древней разбитой мощённой дорогой через которую пробивалась высокая дикая трава. Дорога уходила дальше в холмы и очень далеко на горизонте можно было заметить очертания их цели: Рога Изобилия. И с такого расстояния можно было понять, что форт видел куда более лучшие времена. Стены его развалены, а верхняя часть главной башни отсутствует.
Все четверо командиров собрались в легатском шатре вокруг накиданной от руки карты (то успели провести первичную разведку Изгои вместе с Рейнджерами). Все замы также были на месте, кроме Шухрата, тот вызвался с парой человек углубиться в джунгли. И вернулся с результатами.
— Ну что, военачальники, — с многообещающей ухмылкой начал он. — Дороги разведаны и более того… есть потенциальная добыча. Верстах в пяти отсюда найдены следы колёс и… маленьких копыт! Цок-цок-цок…
Глобально варианта было два: двинуться по прямой и самой короткой дороге напрямую в форт или сделать крюк в попытке поймать неизвестный караван.
Следы копыт свидетельствовали о активности в данном районе хинзиров — расы многочисленных и диких свинолюдей. Шухрат, как житель западного побережья, уже был с ними знаком, пару раз с ними пересекался и Шигур, для остальных же они были практически легендарными существами, которых хорошо если можно было увидеть на картинках.
Но Рейнджеры подтвердили — хинзиры реальны и вполне логично, что болотники уничтожили их прошлую среду обитания, из-за чего они вынуждены были мигрировать в эти края. Свинолюды были существами аморальными и подлыми, но аль-домейнская дипломатия нередко использовала их неразвитость и недалёкость себе на пользу. Часто их обманным путём отправляли в походы против врагов на дальних рубежах, а после оставляли без награды, что-то говоря про будущий «альянс свободных городов», куда они, несомненно, будут в первых рядах приглашены.
По словам Шухрата обнаруженный караван был многочисленным, но вряд ли с ним идёт сколько-нибудь внушительное количество охраны. Разбить этот караван — способ получить первые трофеи и срубленные головы, которые можно красиво упаковать и отправить вместе с отчётом в столицу. Про дополнительные припасы и говорить нечего.
— Если это караван беженцев, то, значит, что он куда-то движется, — вмешался Джуний. — У свинолюдов есть поселение в этих краях. Нам в любом случае предстоит его уничтожить, если мы хотим обезопасить данный регион. Так почему бы нам не убить двух зайцев одним выстрелом?