| |
|
|
Как же хорошо ему тут, на солнышке, в компании других детишек, - промелькнула мысль у Джуда с непривычной нежностью. Он стоял, потягивая кофе, и наблюдал, как Терион визжит от восторга, гоняясь по траве за воздушным змеем. По левую руку Сара игриво смеется, удерживая в руках свой старенький фотоаппарат, который, судя по виду, был, вероятно, их ровесником. Никаких молитвенников, никаких темных углов, где прячутся монстры. Просто... Нормальное детство. И сквозь эту теплоту чудного утра, на фоне недавней встречи с родителями, волной пробился едкий, холодный червь зависти. Вот как оно должно было быть.
Мысль эту оборвал неожиданный удар в грудь.
Буммммммм....
Отшатнувшись на пару шагов, чтобы понять откуда и что так неожиданно вырвало его из объятий жалобных мыслей. Он поглядел вниз и увидел всего лишь миниатюрный бумажный самолетик, причудливо сложенный клоуном для ребятишек. Тот поймал ветер и словно военный истребитель, сделал изящную петлю, а после устремился прямо к нему, к Джуду.
Сейчас поймаем тебя и отдадим Терри. - С улыбкой произнес он и попытался схватить тот.
Как мир вдруг поплыл. Его рука, посланная в след под самолетик, двигалась в каком-то густом, замедленном киселе. Он видел не одну руку, а несметное их количество - прозрачные, накладывающиеся друг на друга следы-призраки, растянутые во времени как кадры старой пленки. Не успев даже понять, что, собственно, происходит в этот самый момент, вокруг не осталось ничего, кроме одного-единственного предмета - того самого самолетика, с готическими письменами на пожелтевшей бумаге.
*Чт-*
---------------
Боль.
Острая, без предупреждения, не в висках, а где-то за глазами. Словно сотня раскаленных иголок вонзили в глазные яблоки под разными углами одновременно. А потом ещё. И ещё.
Тишина была первым, что вернулось после. Не та умиротворяющая, что была в парке. Живая, наполненная смехом и криками птиц. А другая - такая, которую ненароком можно услышать в хосписе, где Джуд как-то раз навещал одного своего знакомого торчка, которого свалил рак. Самое смешное, что наркотики были тут ни причем - ему просто не повезло. Вот и Джуду, кажется, тоже сегодня "не повезло".
Боль никуда не делась. Сознание с огромными усилиями собиралось обратно по кусочкам. Он лежал на спине. Привязанный. Широкие липкие ленты обхватили его запястья и лодыжки, приковывая оголенную спину к холодной прорезиненной койке. Его любимой маски на лице больше не было. Осознание, что та отсутствует заставило Джуда почуствовать себя по-настоящему голым и уязвленным. Попытка дернуться лишь отозвалась новой порцией боли за глазами и тупым напоминанием о беспомощности. Глухая бессильная ярость подкатила к горлу тяжелым комом, требуя крика. Да, больше шума, нужно вывалить все это ебучее дерьмо наружу иначе я просто взорвусь. Но он сжал челюсти и вдавил ее обратно, превратив ком в тугой раскаленный шар под грудной клеткой. Опять. Со мной это опять произошло.
Его взгляд, острый и отчаянный, метался по сторонам, как у загнанного в угол зверя, выискивая хоть что-то за что можно зацепиться. И на свое несчастье нашел. Единственное, что он увидел - узкий цинковый стол напротив. На нем, разложенные на медицинской ткани с кошмарной аккуратностью безумного педанта, лежали инструменты. И не просто инструменты, а настоящие, мать их, приборы для пыток, как в сраной "Пиле". Зажимы, острые огромные ножницы, а рядом, как вишенка на торте, - шприц, наполненный какой-то прозрачной жидкостью. Что они собираются этим делать? Резать? Но за что я тут? Что я, блять, сделал не так? А этот шприц? Это чтобы усмирить, чтобы запихнуть меня обратно, в темноту? Сделать меня еще беспомощнее!
И тогда, как удар под дых, он заметил в темноте светлые волосы, а затем проступили и до боли знакомые острые черты лица в пациентке лежащей неподалеку. На одной из коек, скованная такими же ремнями, лежала Лилит. Его невестка. Женщина, что должна была в этот час заключать сделку века вместе с его братом. Почему?
- Лилит. - Его голос прозвучал хриплым сдавленным шепотом, разрывающим гнетущую тишину статичного писка аппаратов. Он повернул голову, чувствуя, как натягивается кожа на висках, и выпалил первое, что пришло ему в голову, несмотря на всю абсурдность ситуации. - Какого черта... Ты... Ты же должна быть с ним, а не тут. Где Адам?
Только озвучив эти мысли вслух, он понял. А где Терри? Куда я его дел? ГДЕ ОН?
|
|
1 |
|
|
|
|
Крики Лилит наложились на недавно обращенный к себе же вопрос. Он не видел ничего, кроме извивающейся, словно в приступе матери, готовой вырвать эти липучки силой, а затем разорвать и его самого на части. В голове проигрывал один и тот же кадр: Терион, смеющийся в парке. Сара. Он с Сарой. Она не дура, точно сюда бы не попала. Начал повторять он про себя это словно мантру, пока пульс в висках не перешел на одну волну с писком аппаратов. Не факт. Не факт. Но другой картинки мозг не выдавал - только этот залитый солнцем лужок и ее улыбку. Да, они точно в безопасности, держись за эту мысль как за последнюю сигарету.
Крик Лилит с обвинений начали перерастать в натуральный визг, что звучал еще ужаснее, учитывая давящую тишину стоявшую в этом помещении еще мгновение назад. Её крик бился об стены, отскакивал и впивался ему в барабанные перепонки заставляя изнанку глаз гудеть еще сильнее, а сердце колотиться от тревоги. Каждый ее вопль - РЕБЁНОК, СДЕЛАЛ, СУКА - был приглашением. Приглашением тем, кому принадлежат те игрушки на цинковом столике и тем кто заковал их тут.
- ТИХО, БЛЯТЬ! - Его собственный голос вырвался сдавленным, сиплым шипением, каким шипят друг на друга крысы в тесной клетке. Он повернул голову. - Завались, ясно? Не ори. Нас же услышат, черт возьми.
Он видел, как ее глаза, красные от напряжения, нашли его в полумраке. Видел, как в них плескалась ярость, готовая вот-вот перелиться через край. Он выплевывал слова, быстро и жестко, только бы заставить ее заткнуться и немного успокоиться.
- Терри с Сарой. Слышишь? С СА-РОЙ. У нее мозги на месте, в отличие от нас тут с тобой. Он не здесь. А вот мы - здесь. И если ты не заткнешься сейчас, кто-то точно придет. Взгляни на тот стол. Видишь че там? Я вот не хочу, чтобы этой штукой мне хер отрезали. И ты тоже не хочешь чтобы тебя резали. Так что дыши тихо и не отсвечивай. Если кто зайдет, притворись мертвой.
Сам он демонстративно делал глубокие вдохи носом и выдохи ртом, повторяя упражнения из ряда тех, которым его учили в школе на сессиях для трудных подростков, чтобы подавлять гнев. Никогда бы не подумал, что эта дичь может ему понадобиться для успокоения кого-то настолько хладнокровного как Лилит. Прорезиненная поверхность койки все еще липла к спине, продолжать лежать и ждать чуда больше не входило в планы Джуда. План был тупой, как пробка. Но других планов не было. Надо бежать.
И-и-и-и сразу стало понятно, что план не сработает. Связали его по всем правилам бдсм-тусовок, не сдвинуться. Оставалось только надеяться, что Лилит успокоится и не прибавит им новых бед.
|
|
2 |
|
|
|
|
Многие начинающие художники верят, что вместе со славой к ним косяками повалят влюбленные дамы. О, эти разнузданные оргии, безумные эскапады, не указанное в инструкции использование разнообразной мебели и прочие вздорные фантазии едва оперившихся юнцов! Безусловно, как и все прочее в подлунном мире, это всего лишь грязная, отвратительная ложь, которую выдумали владельцы художественных школ, дабы выкачивать из «столь многообещающих талантов» вполне реальные деньги. Ну, или это конкретно Рэнди был таким неудачником.
Всю жизнь Рэндлольфу не везло с женщинами. Одним не нравилось, что он рисовал другим — как. Третьи в принципе не хотели иметь ничего общего с живописью, но имели претензии лично к нему - вроде одной наемницы из Южной Америки, которая зачем-то хотела отрезать ему голову. Для коллекции, вероятно, по слухам у неё их было с десяток. Четвертые были представлены Клариссой - та хотела не то выставить его в музее, не то исцелить от всех болезней, без особого успеха пытаясь заменить ему вполне живую мать. Пятые… Впрочем, нет, четырьмя категориями его круг общения вполне исчерпывался.
Сегодняшнее утро, впрочем, серьезно выделялось своей дерьмовостью на фоне остальных. Не каждый день тебя обливают грязью сперва вербально, а затем и соматически, да еще и сразу с двух сторон. Не каждый день женщина, которую ты знал еще с отрочества, на глазах теряет свою последнюю интересную черту и становится… Становится…
Тут Рэнди неожиданно встал. Ну, попытался встать, во всяком случае — фиксаторы, что характерно, фиксировали его достаточно надежно. Однако попытка тоже засчитывается. Когда первый приступ паники постепенно сошел на нет, художник принялся мрачно размышлять, недюжинными усилиями воли игнорируя нарастающее желание почесать нос.
Рэнди твердо знал, что в жизни каждого деятеля искусства рано или поздно появляется человек, твердо вознамерившийся воплотить в жизнь «Мизери». Некоторые такие ценители классики поджигают офисы и взрывают дома, иные же предпочитают более прямолинейный подход. Чаще всего неблагородный порыв таких деятелей заканчивается в надежных объятьях охраны, вот только… Да, в том-то и проблема. Был бы у него охрана...
Не то, чтобы Рэнди был сильно против такого исхода. Как истинный ценитель неувядающей (ха!) эстетики смерти, он всегда был готов к участию в «dance macabre», но… Под ручку с Сарой? Ну, с этой самой Сарой, которая…
— Сара идет в жопу. — глубокомысленно, как и положено интеллигенту как минимум в третьем поколении, прохрипел, наконец, Пикман. — И… Кто бы ты там ни был… Твоя Сара идёт туда же. ВСЕ Сары идут в жопу. Тупое имя.
Последнее, конечно, было обращено к еще одному пациенту развеселой палаты. Злобная истерика художника, пройдя период апатии и смешавшись с паническим импульсом, превратилась, наконец, в глухое раздражение — это вполне можно было засчитать за улучшение настроения, но окружающим от этого было не легче. Позиция поехавшей истерички уже была занята незнакомой женщиной, должность голоса разума — не менее незнакомым мужчиной, так что Рэнди оставалось только мутировать во что-то среднее. Для баланса композиции, если можно так выразиться.
Высказав свое очень важное мнение, археолог-недоучка еще раз внимательно присмотрелся к последней соседке, судя по всему, также недавно пришедшей в себя. Присутствие розовой девочки странным образом успокаивало. Что посреди ржавого перекрестка над загадочным трупом, что в самой психиатрической из палат этой (вероятно) задрипанной психушки, она удивительно (не-) подходила к окружающей обстановке. Это радовало. Наверное. Памятуя о цунами извинений, уже накрывавших его не далее чем… Недавно тому назад, Рэнди поспешил отвлечь внимание девушки своим излюбленным методом:
— Эй, кофейная девочка, можешь немного повернуть голову? Хочу рассмотреть твой профиль. И, кстати, никто не видел мой блокнот? Вечно под рукой нет блокнота…
Как и положено трусливой сучке, художник панически боялся, что голосящих девиц в палате станет двое. Этого бы его измученная сомнительным виски психика уже не выдержала.
|
|
3 |
|
|
|
|
Тьма отступала нехотя, разливаясь густым сиропом на дне сознания... «Лилит». Чужое имя билось о стены палаты, как мотылёк о стекло.
Лесси при~открыла глаза.
Сначала — потолок. Белый, матовый, безликий. Потом — запах. Антисептик, пыль, статика. Она приподнялась на локтях. Простыня шуршала, липкая от пота, холодная к телу. «Ночнушка» — та самая, унизительная, с завязками на спине — грубо терлась о кожу. Каждое движение отдавалось глухой ломотой в висках, странной тяжестью в конечностях, будто их налили свинцом. Писк окружающих мониторов смешивался в перебойный давящий гул.
Она приподнялась на локтях — пространство палаты разворачивалось, как мрачная панорама: полумрак, разрезаемый холодным светом LED-экранов со скачущими показателями, ряды коек, чужие силуэты под простынями.
Крики Лилит впились в тишину острыми осколками: «— ГДЕ МОЙ РЕБЁНОК, ДЖУД?!».
Плечи Лесси сжались мгновенно, рефлекторно, будто ожидая удара. Мышцы живота подобрались в тугой, болезненный комок. Всё отзывалось эхом в костях, в сжавшихся кулаках.
Но… но было и другое. Глубже, в самой сердцевине ледяного страха, зародилось другое чувство. Спокойствие. Извращённое, парадоксальное. Пока этот визг рвал пространство, пока вся ярость и паника в комнате были направлены вовне — на Джуда, на мир, на невидимых похитителей — на саму Лесси никто не смотрел. В этом полумраке, среди пригвождённых к койкам тел, она стала частью фона. Невидимой. Её страх растворился в общем котле чужого отчаяния, и от этого стало… легче. Пока они кричат, можно наблюдать. Пока они дерутся, можно думать.
Она опустила взгляд на свои запястья: широкие браслеты из плотного прорезиненного текстиля. Просто липучка? Нет. Слишком надёжно. Она повернула запястье, насколько позволяла фиксация. На концах браслета, там, где они сходятся, — три массивных пластиковых защёлки. Клипсы. Они расстёгиваются не на разрыв, а приложением перпендикулярного усилия — точного, механического. Ты не вырвешься, не расшатаешь. Это было сделано теми, кто знает цену ошибок удержания. Черт, серьезно?
Взгляд перетекал выше: к сгибу локтя, где красовался отблеск медицинской иглы. Затем выше, по пластиковой трубке, пока не достиг сердца капельной системы, подвешенной на грубом металлическом штативе.
Пакет: ни логотипов, ни надписей, ни серийных номеров, ни сроков. Полная стерильная анонимность.
Раствор: кристально чистый, без малейшего оттенка желтизны, без взвесей.
Время: пакет был заполнен чуть больше чем наполовину. Исходный объем — 400 мл. Капли падали с интервалом — раз в две-три секунды.
Как ощущения? Нормально: ни жжения по вене, ни тепла, ни холода, ни головокружения. Только ватность в конечностях, которую можно было списать на что угодно..
А в сравнении? В полумраке, конечно, разглядеть сложно, но аналогичные капельницы стояли у каждой из коек. В среднем по палате — наполовину или чуть более полные.
Паника, которая сжала горло при крике Лилит, отступила, сменившись леденящей ясностью: NaCl — пока их кормят жизнью по капле, спешить некуда. Судя по тому, как педантично расставлены койки, и осознанию, какое же недешёвое удовольствие — мониторы жизненных показателей… нет, увы, Лесс, это не подвал маньяка-любителя. Либо это организация — где беспросветно-плотные жалюзи за окном светились красным* не в её пользу, — либо фанатик-педант при деньгах. И да, кто-то же её раздел, кто-то подключил системы единой плановой процедурой — не более трёх часов назад. И этот кто-то явится снова — не позже, чем последняя капля достигнет дна...
«— Эй, кофейная девочка, можешь немного повернуть голову? Хочу рассмотреть твой профиль.»
Лесси вздрогнула, словно пойманная на чём-то. Её серо-голубые глаза, широкие от концентрации, нашли в полумраке знакомое лицо — того самого мужчину, которого она обрызгала кофе.
Реакция сработала раньше мысли. Она медленно, с некоторой театральной неловкостью, повернула голову под три четверти, неестественно приподняла подбородок повыше, подставив щёку контровому свету монитора. Профиль. Чистый, хрупкий, с детским изгибом носа и мягкой линией губ.
— А? Эмм… — её голос прозвучал тихо, сипло от неиспользования. — Так… нормально?
|
|
4 |
|
|
|
|
— Да, благодарю. — рассеянно отозвался Рэндольф, задумчиво разглядывая очаровательный профиль девушки. «Дежа Вю? Заметил краем глаза и достроил увиденное? Или мы встречались раньше? Не понимаю...». — Тебе очень идет эта голова, постарайся не менять её. По крайней мере, в ближайшее время.
В словах Пикмана определенно сквозило безумие. В его мыслях безумия также хватало. Неожиданно проснуться на больничной койке — это достаточно ожидаемое событие при его образе жизни. В конце концов, может быть, они на пару с куда менее очаровательной женщиной незаметно успели допиться до алкогольного делирия (о белой горячке бесконечно далекий от медицины Рэнди знал только то, что она связана с алкоголем — и, видимо, белым цветом, который нельзя получить смешивая другие. А, смешивая жидкости, видимо, можно, хехе. Логика!) Куда менее ожидаемо было сначала увидеть человека во сне, а уже потом — наяву. Рэнди гордился своим пониманием общей хронологии и неизбежного течения времени, а здесь определенно что-то не сходилось. Как привязанные к койке руки. И еще нос чешется…
— Кстати, кофейная девочка, тебя, часом, не Сарой зовут? Ну, просто если ты Сара, тебе придется пойти в жопу… — Рэнди с сомнением посмотрел на шумно дышащего соседа по палате, и поспешил добавить, — Ну, или присмотреть за их ребенком, а потом пойти в жопу. Такова политика компании, не я устанавливаю правила.
Умиротворяющий голос художника-в-самом-расцвете-сил тек спокойно, как река, пусть и впадающая в болото. По его подсчетам, он не делал ничего полезного уже больше минуты, у него чесался нос, ему хотелось чихнуть, нечего было почитать, и совершенно, абсолютно, невероятно не хватало хорошего карандаша. Или кусочка мела. Туши? Помады? Да хоть свежего куска мяса. Чего-нибудь, чтобы запечатлеть убогую эстетику чумного барака, в коем ему (не-) посчастливилось оказаться.
— Знаете, господа… — Последнее было обращено уже ко всем. Рэндольф даже немного повысил голос, чтобы досталось точно каждому. — Там где я родился, основной цвет был серый. Как оказалось, этот цвет в нашем мире вообще весьма распространен. Потом я увидел во сне город - вот этот город, Мизулу. Уточню, а то мне в последнее время снилось много городов, люблю архитектуру. Так вот, знаете, он был цветным, мне понравилось. Я прибыл сюда, чтобы увидеть цвет воочию, и… Вот, мы здесь. В самой серой на свете палате. Я расстроен, господа. Меня расстроили. Я летел на встречу с прекрасным городом, что видел во снах, а он оказался шлюхой...
|
|
5 |
|
|
|
|
Голос неожиданно прервал попытки Джуда привести Лилит в порядок, откуда-то сбоку. Он резко повернул голову, насколько позволяли мышцы шеи. В полумраке с трудом удалось разглядеть силуэты еще двух неудачников, пришедших в сознание, вроде него с невесткой. Мужчина, чей возраст тяжело было определить, по голосу лет примерно столько же сколько и брату, может чуть старше? И девушка, та была тихой и через чур умиротворенной для этого места, словно бабочка попавшаяся в паучьи сети и принявшая свою участь.
- Эй, - хрипло бросил Джуд в темноту, не в силах сдержать сарказм даже в такой ситуации. - А ты-то тут откуда взялся, умник? Твоя Сара, моя Сара... Все Сары идут в жопу? Ну, братан, у тебя прямо мания, держишь планку по шизанутости, самое то для этого места.
Мысленно внимание метнулось в сторону столика с инструментами, затем обратно к этому бормочущему типу. Черт, да он совсем поехал. Значит, мы и правда в дурке. В самой, мать его, навороченной, судя по обстановке, но все же. Мысль не принесла облегчения, только добавила некоторой иронии происходящему. Словно вся прошлая жизнь неожиданно пришла к своему общему знаменателю.
- О, значит, ты тоже из тех, кто по снам любит путешествовать? - его голос звучал уставше и без прежней колкости, но с оттенком сопутствующего месту цинизма. - Ну, поздравляю с прибытием. Только вот твой "прекрасный город" - законченная дыра, мужик. Надо было перед поездкой в Гугле картинки что ли глянуть. Сэкономил бы на билете и не попал бы к этой шлюхе в западню...
С каждым словом Джуд все сильнее ощущал как ему не хватает его маски. Без нее каждое слово, каждый привычный стеб чувствовался каким-то слишком уж обнаженным.
|
|
6 |
|
|
|
|
Не даром говорит: «не кормите троллей». Обнаружив устойчивую реакцию на свои маниакальные речи, Рэнди вцепился в Джуда, как репей в собачий хвост.
— А то! Я шизанутый, и ты шизанутый, а кофейная девочка, без сомнения, самая шизанутая из всех — кто еще начнет позировать в больничной палате по просьбе ненормального? Мы все уже давно не в Канзасе, не так ли, Тото…
Тут в бредовой теории Пикмана внезапно возник пробел. Крайне беспокоящий, отвратительный, ужасно неудобный пробел, который срочно требовалось чем-нибудь зацементировать. Как больной зуб, как застарелая рана, как дурацкая песенка с телевидения, которая застревает в мозгах и крутится, крутится, крутится по кругу… Ужасно, чудовищно важный вопрос.
— Кстати, я тут подумал, а мы точно не в Канзасе? Просто если мы в Канзасе, то шутка не удалась, простите покорнейше. Впрочем, в Канзасе в это время года довольно неплохо, так что я и не против. И кстати-кстати…
Неожиданно в Рэндольфом произошла новая метаморфоза. Он… Успокоился. Вообще, любой нормальный художник, раз наметивший единственно правильный курс, способен истерить в течение недели минимум, но, во-первых, без биться тарелок это далеко не так интересно (а тарелок в палате, очевидно, не наблюдалось), а во-вторых, Джуд поднял крайне интересный вопрос. А, как известно, лучший способ успокоить вопящего ребенка — задать ему задачку на сообразительность. Или болезненный сугубо физиологический урок. Одно из двух точно сработает.
— В каком смысле тоже? Ты видел Город? Или что-то еще? Кофейная девочка — тебя кстати как звать-то вообще, а то прозвище меня уже начинает утомлять, - тебя это тоже касается. Почему я видел тебя в Городе? И, шутки в сторону, ты как сюда вообще умудрилась попасть?
Голос художника, холодный и спокойный голос несостоявшегося ученого (потому что недоучка и ссыкло, как верно отметила Сара), столь резко контрастировал с его недавней истерикой, что, казалось, резал тьму на части, как скальпель хирурга. Все же, детство, проведенное в опасной близости от патологоанатомического отделения, давало о себе знать — даже вопли последней несчастной жертвы карательной медицины, казалось, отошли на второй план, сдаваясь перед мрачной холодной реальностью. Рэндольф ждал ответов.
|
|
7 |
|