[WoD] 🍁 Посылка из Хаутаярви | ходы игроков | IV. Опустошение

Машина вильнула, выровнялась, и Расмус уже было выдохнул, когда в зеркало заднего вида увидел, как фигура на дороге резко развернулась. С неестественной, почти кукольной резкостью — будто её дёрнули за невидимые нити. А потом побежала.

Это был не человеческий бег. Слишком быстрый для его комплекции, слишком дерганный — тело двигалось скачками, конечности будто жили своей жизнью, движения с трудом укладывались в единый ритм. Руки болтались, голова — приподнята ровно настолько, чтобы пустые и широко раскрытые глаза могли удерживать машину в поле зрения. И всё та же бессмысленная застывшая улыбка, не исчезающая даже на бегу, будто в преследовании он видел что-то весёлое.

Фигура мало-помалу сокращала расстояние.

Расмус вжал педаль газа, но на мокрой дороге «Вольво» лишь взвизгнул шинами, набирая скорость медленнее, чем был способен на сухой.

— Боже... Он... Они... — голос Сильвии сорвался на шёпот. Она смотрела в зеркало заднего вида, вцепившись в ремень безопасности. — Они же выглядели безобидными...

Расмус не ответил. Он видел, как за поворотом, на перекрёстке, мелькнула ещё одна фигура. Потом ещё и ещё. Они стояли на тротуарах, у остановок, выходили из подворотен. И просто смотрели, куда ехала машина. С одинаковым выражением — все как один улыбались.

Их становилось больше.

    «Надо было сбивать».

    Он ведь и хотел!.. Человечность слишком дорого стоила в Мёккилахти. Элоранта поморщился от собственной нерешительности и сконцентрировался на полосе асфальта перед лобовым стеклом. Сколько бы чертей ни гналось следом, автомобили едут лишь когда ими управляют. В память полез давешний образ, закрывший даже бесконечно далёкую пластинку с колыбельной. Другой автомобиль, который мчался по чёрной дороге. Другой человек. Тоже светловолосый, с точно так же вытянутым в линию ртом. Тоже малоэмоциональный и чёрствый, тоже не испытавший страха относительно собственной судьбы. Дымящийся британский пистолет-пулемёт на соседнем сиденье. Демон всё же догнал папу.

    «Соседнее сиденье».

    — Будь добра, — попросил Расмус напряжённым и ровным голосом, — достань из-под сиденья обрез. Который покрыт праведными надписями.

Сильвия застыла, глядя на его руку, сжимавшую руль. Потом медленно перевела взгляд на его лицо — светлые волосы, мокрые от дождя, сведённые брови, в глазах — только холод и концентрация. В этом взгляде не было места сомнениям. В отличие от неё. Она же — всё ещё не верила то ли в реальность происходящего, то ли в серьёзность. То ли надеялась, что всё ещё можно разрешить каким-то иным, мирным способом. Мало кто переживает столкновение двух миров

— Об... рез? — удивлённо переспросила она, не шевелясь. — Т-ты серьёзно?

Широко распахнутые ореховые глаза напряжённо сканировали лицо Расмуса, будто ища какое-то микровыражение, по которому будет понятно, что на самом деле он пошутил. Просто неудачно пошутил. Через них на него смотрела та маленькая невинная Сильвия, которой не приходилось избегать людей и которая верила, что всё будет хорошо. В каком-то виде в ней всё ещё сохранились эти качества, несмотря ни на что.

— Расмус, — она впервые назвала его по имени, — не смей! Он же человек... Они живые! Их заставили, они не понимают! Если мы начнём стрелять…

Она запнулась, боясь даже вообразить последствия. Потом сжала кулон на шее и продолжила:

— Нельзя, чтобы кто-то из них умер. Даже если они сейчас пытаются нас остановить. Мы... м-мы же можем прорваться, не убивая? Что, если их можно как-то вернуть?

Сильвия смотрела на него с такой искренней, почти детской надеждой.

— Или хотя бы попробовать, — добавила она. — Пожалуйста! Просто езжай вперёд, у нас за городом есть дом.

    — Ясно… — Расмус опять поморщился и печально выдохнул через нос. Человечность и правда слишком дорого стоила в Мёккилахти. — В дом мы не поедем! К сожалению, придётся заехать в другое место!

    Курьер резко переключил передачу. Мотор взвыл, дождь позади заднего стекла смешался с клубами выхлопных газов. Мысль о том, что он подставляет Сильвию под удар, не взволновала Расмуса. Во-первых, если бы Сильвия не уехала с кладбища в его машине, неизвестно, добралась бы она до дома. Во-вторых, с чёртовым городом всё равно предстояло что-то поделать, и Сильвия была хорошей приманкой.

Бегун наконец их настиг. Машина качнулась и пошла ощутимо тяжелее, будто в ней появился третий пассажир. Сильвия от неожиданности вскрикнула и оглянулась, вцепившись в кресло. Опустошённый сначала схватился в бампер, потом забрался на багажник и дальше пошёл... на руках. Ноги его висели в воздухе так, словно их кто-то придерживал, руки перебирали шаг за шагом — по багажнику, по заднему стеклу, а затем по крыше. Голова всё это время была задрана и чуть повёрнута, лицо — всё с той же застывшей улыбкой.

— Что это за ужас... — выдохнула Сильвия. Но уже скоро взяла себя в руки.

Она отстегнула ремень и сдёрнула с плеч пальто.

— Ты выходишь? — спросил Расмус, краем глаза заметив её движение.

Сильвия метнула в него короткий взгляд.

— У меня есть идея, — сказала она твёрдо. — Может, не сработает, но…

Сильвия открыла окно и, не обращая внимания на дождь, высунулась наружу. Развернув пальто, она закинула его на крышу, расправила, как парус, и отпустила. Тяжёлая ткань взметнулась, подхваченная ветром, и тут же обхватила пустого, закрыв ему лицо.

Тот, потеряв ориентацию и равновесие, дёрнулся в попытке скинуть ткань, но сопротивление воздуха, усиленное встречным ветром, сделало своё дело — тело наконец смело с крыши. Оно упало на дорогу и, прокатившись немного, резко остановилось.

Расмус видел в зеркале, как стремительно уменьшающаяся фигура рывком поднялась, сбросив пальто, посмотрела им вслед пустыми глазами, а затем медленно развернулась и побрела обратно — в сторону моста, мимо которого они только что промчались.

— Сработало, — выдохнула Сильвия, садясь обратно и закрывая окно. — Чёрт… сработало...

Дочь певицы дрожала, её руки тряслись. Но в голосе уже не было страха.

— Просто одолжила человеку пальто, — попыталась пошутить она, неловко улыбнувшись. — Включи, пожалуйста, обогрев. Надеюсь, там, куда мы едем, хотя бы тепло...

    Расмус широко, зубасто улыбнулся в ответ. Потом начал тихонько хихикать, не снимая ботинок с педали газа. Потом вдруг рассмеялся как человек, не умеющий это делать.

    — Очень весело! — выдавил он. — Я правда не ожидал ничего подобного! Это было великое событие в Мёккилахти. Ты большой гуманист!

    Элоранта всё не мог перестать смеяться, а маленький двухдверный «Вольво» резво набирал ход. Косой дождь ложился поверх росчерков шин на асфальте. Из решётки под часами на приборной панели дышало тепло.

Она молчала, глядя, как за окном проплывают мокрые дома, редкие фонари и бесконечная серая пелена дождя. Ровный гул мотора и скрип дворников действовали на Сильвию успокаивающе и вскоре начали убаюкивать.

Город за окном постепенно редел. Дома становились ниже, чаще мелькали заборы, пустыри и старые хозяйственные постройки. Машина выехала на дорогу, уходящую за последний жилой квартал. Асфальт здесь был старым, потрескавшимся, по краям поросший мхом и травой. С одной стороны тянулся глухой бетонный забор, кое-где разрушенный, с другой — тёмные ели, грозно нависавшие над дорогой как своего рода предупреждение.

Сильвия, успевшая задремать вдруг проснулась и резко огляделась. В её ореховых глазах отразилось непонимание, но за ним — осознание и сдерживаемое раздражение. Она уже поняла, что они едут не туда, куда успела себе представить. Пальцы её сжали кулон на шее, она помолчала, собираясь с мыслями.

— Куда мы едем, Расмус? — спросила она тихо, но твёрдо и уверенно.

Впереди, за поворотом, показались старые ворота с выцветшей табличкой, которую почти полностью съела ржавчина. Вода стекала по серо-рыжему металлу, скапливаясь в огромную лужу. Пелена дождя стала настолько плотной, что казалось, само небо опустилось на землю. Здания насосной станции не было видно, но Сильвия узнала место, и Расмусу не пришлось отвечать.

— Что ты задумал? — её неестественно ровный тон выдавал недовольство лучше любого крика.

    — Там старая насосная станция Мёккилахти, — объяснил очевидное Расмус. — В ней есть подключение к горизонту с водой из Хаутаярви. Вчера я слазил в городскую канализацию. И, э-э-э, узнал, что это единственный оставшийся способ доставить воду в городской водопровод. Потому что песня начинается в трубах, и водопровод — это основная гипотеза. Слушай, сама видишь, что город сходит с ума из-за вашей семейной истории. Если сидеть дома, ты в ней не разберёшься.

Сильвия резко повернулась к нему, и в её глазах вспыхнула настоящая злость, копившаяся годами.

— Я знаю тебя всего час от силы, но ты вот так просто взял и решил за меня, что я готова встретиться с этим… с тем, от чего я пряталась всю свою жизнь?

Она говорила быстро, сбивчиво, но в каждом слове звучала давно сдерживаемый гнев.

— Ты понятия не имеешь, что там внутри! А я… я просто должна пойти с тобой, потому что ты так решил? Потому что у тебя есть какая-то теория?

Она замолчала на мгновение, и в тишине, повисшей в салоне, стало особенно слышно, как дождь барабанит по крыше. Она уже открыла рот, чтобы высказать что-то ещё, но её взгляд скользнул вперёд, сквозь мокрое лобовое стекло, и слова застряли у неё в горле.

Из серой пелены дождя, там, где заканчивались последние остатки старого асфальта, начали проступать силуэты. Сначала один, потом второй, третий. Они стояли неподвижно, с опущенными руками, лица их были обращены в сторону главного строения. Дождь стекал по их промокшей насквозь одежде, по лицам и рукам, но они не двигались.

Сильвия сглотнула.

— Что это?.. — прошептала она. — Почему они все…

И тут она заметила его. Светловолосый кудрявый мужчина стоял чуть поодаль, в стороне от остальных. В отличие от других, у него на лице была повязка — широкая, плотная, скрывающая нос и уши. Как и все, он стоял неподвижно, но стоило машине приблизиться — он поднял голову и повернулся в сторону движения, словно услышал их машину сквозь дождь и ветер. И в этом движении было что-то почти осмысленное, почти живое — не такое, как у остальных безжизненных фигур. Не совсем.

— Кто этот человек? Я видела его... На могиле мамы.

    — Сейчас узнаем.

    Укор в словах Сильвии звучал справедливо, а также отчаянно запаздывал за событиями. С детства жить в страхе. Благодаря случайной встрече на кладбище оказаться там, где меньше всего хотелось оказываться. Благодаря встрече, которая могла бы не состояться, если бы Сильвия провела у могилы на пять минут меньше, а Расмус в музее — на пять больше. Всё так. Возможно, где-то на свете, как в сказках Джона Фаулза, в высокой башне жил волшебник в туссовой мантии, который манипулировал судьбой и насмешливо бросал монетки в гладь Хаутаярви. Поэтому Сильвия запивала ликёром сны и носила на шее амулетик, чью историю не отважилась разузнать, пока на одной из монеток не оказалось лицо Расмуса Элоранты. Расмус понимал её. Всё так. Он сам тоже однажды оказался на этом распутье.

    — Я тоже был на этом распутье, — с необычной для него мягкой интонацией сказал подросток.

    Двигатель прекратил рычать. Машина катилась сама по себе, доедая последние километры со спидометра. Кирпичная глыба старой насосной станции проступала из тумана не хуже корабля-призрака. И, как призраки возле филактерии, «пропавшие жители» окружали её. Они стояли за кустами и возле ёлок, на обочине и на поплывшей насыпи. Колёса хрустели по асфальтовой крошке, гравию и мокрой пожухлой траве. Фары светили на бетонные столбы. Ворота, ограда, что бы там вокруг ни было — всё гасло в хищной тени обветшалой водонапорной башни без крыши. Провалились перила, стояли выбитыми окна… деловитая финская жизнелюбивость, антоним хронической депрессии этой страны, позабыла об этом месте. Не добралась. А «Вольво» добралось.

    — Можно бегать, сходить с ума. Можно разобраться и умереть. Хуже не станет, ты мне поверь, — Расмус посмотрел на Сильвию. Было интересно, она планирует ударить его или смотрит на привратника.

    Машина сама собой остановилась в нескольких метрах от светловолосого человека, и только тогда Расмус выжал сцепление и заглушил мотор.

Сильвия не ударила. Она оторвала взгляд от блондина с повязкой на лице и взглянула на Расмуса так, словно услышала что-то поважнее новости о толпе Опустошённых у них перед носом. И так, словно решила отложить свой гнев на потом.

— Боже. Тебя что, вампир укусил? — прошептала она. — Ты же почти вдвое меня младше. А говоришь так, будто прожил несколько жизней.

Люди впереди всё ещё стояли неподвижно и смотрели, чуть подняв головы, куда-то вперёд — возможно, на здание, полускрытое пеленой дождя. А человек с повязкой так не сводил с них взгляда. Он медленно, будто делал это из последних сил, поднял руку, а затем сделал неуклюжий взгмах, качнув корпусом, при этом едва не упал. И тут Расмус его узнал. Старина Берг.

Марчин попытался повторить тот же жест, будто хотел прогнать их, но сил — а может быть, разума — хватило только на то, чтобы дёрнуть рукой и качнуться, а затем прильнуть к фонарному столбу плечом. Он явно отличался от остальных. И эта повязка, закрывавшая уши. Она изрядно ослабла и смотрелась нелепо, да и едва ли могла от чего-то защитить.

— Хочу знать, что ты намерен делать. И почему он, — она кивнула в сторону Берга, — не бежит на нас, как тот, на дороге. Почему остальные просто стоят?

    «Да уж, много воды утекло», Расмус с жалостью смотрел сквозь стекло на своего предшественника. Представлял, как Берг прячет секретки, не доверяя ни вампирам, ни загадочной «третьей стороне», как пишет записки, как ночует в пустой квартире Ярмо Салми, как проводит ночь у озера и слушает тишину, как вынимает секции водопроводных труб, как его трясущиеся пальцы меняют кассеты, как он упрямо лезет в канализацию и ёжится в мокром шерстяном пальто как крыса в луже, как впервые приезжает в этот город и селится здесь, как сходит с ума и шипение Лидии заполняет голову от уха до уха. Бедный Марчин Берг!

    — Думаю, пытается нас предупредить. Это хороший парень, только слишком долго слушал воду, — как Расмус ни старался, в его голосе колокольчиком прозвенело сострадание. — Я его знаю. А остальным-то что бегать? Мы уже приехали. Теперь надо найти эту водокачку и перекрыть вентиль. И посмотреть, кто придёт. В деле?

    Стеклоочистители перестали шевелиться, когда замолк мотор. Толстое лобовое стекло покрывалось зигзагами капель. Новые добавлялись с каждой секундой.

Сильвия тоже посмотрела на блондина с той же с жалостью.

— Может, тогда он знает, куда...

Слова вдруг застряли у неё в горле. Она раскрыла рот от удивления, будто что-то поняла или услышала.

— Расмус, — произнесла она дрожащим голосом. — Ты слышишь?

Она медленно и боязливо приопустила стекло со своей стороны, и в салон ворвался шум дождя, а за ним — запах мокрого бетона и ржавчины. И сквозь всё это — тонкий, едва различимый звук. Пение. Голос чистый, высокий и далёкий.

— Это она, — выдохнула Сильвия. — Это мама.

Расмус тоже её услышал. Голос лился сквозь бетон и металл, сквозь годы и смерть. Казалось, он доносился откуда-то из глубины и рассеивался дождём.

— Это точно её голос! — глаза Сильвии вспыхнули решимостью. — Что я должна делать?

    «Трогательно!», почти вслух подумал Расмус вслед выскочившей из машины Сильвии. Он еле успел наклониться следом:

    — Подожди. Вместе пойдём.

    Он вылез под дождь сам. Зелёные штаны и курточная замша тут же засеребрились мелкими каплями. Расмус опять шмыгнул. После вчерашнего путешествия по канализации в одной майке он был обязан заболеть. Метатель пальто Сильвия не отставала от него в этом устремлении.

    — Не верь звуку, верь голове, — напутствовал Расмус, обходя машину. Торжественная, какая-то реквиемоподобная тишина обволакивала лес вокруг старой насосной станции, заставляла понижать голос. Расмус повернул ключи в замке багажника и поднял его. — Её песни обман. Будь рядом.

    Он вытащил из ложбины между канистрой и запасным колесом квадратный чемодан. Тот самый, где на бархатном ложе лежал серебряный чародейский арбалет.

    — Мы ищем пульт управления или вентили. Нам надо закрыть водоток от озера к городской сети, иначе то, что случилось с этими, — он дёрнул головой за плечо, — случится с остальным городом. И заодно поищем того, кто это сделал. Это пока загадка.

    С «Адрастеей» в чемодане Элорана почувствовал себя более уверенно. Неподвижных теней у деревьев было десятка полтора, стрел — намного больше. Оставалось последнее. Уважая тишину и одинокую песню, Расмус не грохнул крышкой багажника, а мягко опустил её до щелчка. Потом обошёл машину уже спереди.

    — Не дёргайся, — сказал он в замотанное повязкой лицо с фотографии и схватил Марчина за руку, когда тот опять взмахнул ей. — Тебе пора погреться.

    Расмус невежливо потащил светловолосого мужчину к «Вольво», хоть тот и был почти в полтора раза крупнее, а затем зашвырнул на сиденье, где раньше сидела Сильвия.

    — Ну вот, — Расмус так же бережно закрыл дверцу. — Все готовы к приключению.

Элоранта нацепил монокль, и мир вокруг преобразился. Тусклый серый свет пасмурного дня, казалось, обрёл глубину. И вместе с тем он увидел в воздухе едва заметно переливались странные волны, рассеиваемые каплями дождя. Сильнее всего они были заметны на бетоне — стремительно скользили по лужам, напоминая бензиновые разводы, но очень блеклые. Проносились по стёклам, по металлическим перилам и трубам, слегка искажая поверхность.

Он кивнул Сильвии, и они двинулись к сетчатому ограждению. Перелезли его, забрались на платформу и пошли по ней. Дождь хлестал по лицам, заставляя щуриться. Капли барабанили по ржавым трубам и бетонным плитам, создавая плотную шумовую завесу. Голос Лидии был повсюду, но поймать его источник казалось невозможным.

Расмус шёл впереди, Сильвия шла за ним, чуть пригнувшись и вслушиваясь. Пару раз она останавливалась на мгновение, чтобы ненадолго прикрыть глаза и уловить дальнейшее направление. Они перелезали с одной платформы на другую, затем перебрались на крышу маленького здания и, наконец спустившись по ржавой лестнице, проскользнули мимо Опустошённых к узкому проходу между бетонными блоками.

— Кажется, где-то там, — сказала она, показав на просвет.

Расмус повёл моноклем.

— Вижу.

Стены старой станции сияли разводами странных цветов — бледно-фиолетового, сизого, алого и других сложных оттенков. Он видел, как пульсировала аномалия, плавно изменяя окрас в тон голосовым модуляциям.

Они пробрались внутрь через разбитое окно, аккуратно вытащив большие осколки. В нос ударил запах сырости, старого машинного масла и плесени.

Шаги гулко разносились по пустому коридору. Вдоль стен тянулись ржавые трубы разного диаметра, некоторые из них были сорваны с креплений и лежали на полу. Везде, куда ни глянь, — следы былой промышленной жизни, теперь застывшей, как изношенный часовой механизм.

В одной из комнат они увидели фигуру. Человек в грязной рабочей одежде стоял у стены, уткнувшись лбом в бетон, и слегка раскачивался, словно маятник. На лице его застыла та же глуповатая улыбка, что и у прочих. Но он не обращал на них внимания — его пустой взгляд был устремлён в стену. Расмус жестом велел Сильвии пригнуться, и они обошли фигуру, стараясь не издавать звуков. Пение Лидии, казалось, становилось громче с каждым их шагом, отражаясь эхом от голых стен.

Они прошли мимо ещё двух опустошённых: женщина в синем халате и мужчина с перепачканным маслом лицом. Расмус и Сильвия успели спрятаться в тесном помещении с пустым стеллажом, держась подальше от окошка в двери, чтобы те не смогли их заметить.

Дальнейший путь вёл к старой металлической лестнице, уходящей куда-то вниз, в полумрак нижних этажей. Голос, казалось, доносился откуда-то оттуда.

— Туда, — прошептала она, открывая глаза. — Она под землёй. Я чувствую.

    — Опять… — еле слышно вздохнул Расмус.

    Он опустился на колени. Бетон был грубым, холодным и неровным. Похожим на отношения в провинциальной семье. Длинные бледные пальцы раскидали замочки на боку чемоданчика. Таким жестом музыкант бы открывал футляр с любимой хардингфеле. Разве что внутри лежала не скрипка, а вместо лютье «Адрастею» изготовил мастер другого профиля.

    — Внизу могут быть разные существа, — предупредил Расмус протесты и взвёл рычагом металлическую тетиву. — Некоторые окажутся за гранью твоей любезности. Не удивляйся.

    Вид человека с арбалетом в семьдесят третьем году, возможно, сам по себе служил неким предупреждением.

Сильвия остановилась. Она смотрела на арбалет у него в руках, на то, как легко он держит оружие, словно оно продолжение руки. Потом перевела взгляд на пустой чемоданчик, лежащий у его ног.

— Подожди. Мне тоже нужно что-нибудь, — попросила она. — Не хочу быть беззащитной обузой...

Сильвия огляделась по сторонам, но ничего не нашла. Вернувшись в коридор, она быстро отыскала металлический штырь, похожий на кусок перил на платформах снаружи.

— Боже, я надеюсь, это мне не пригодится...

Дочь певицы глубоко вдохнула и выдохнула несколько раз, попыталась морально настроиться — ничего не вышло — и наконец произнесла с нарочитой уверенностью:
— Пошли...

Расмус первым ступил на лестницу. Ступени были металлическими, с ребристой поверхностью против скольжения, но даже так ноги едва держались на мокром, покрытом тонким слоем ржавчины и слизи металле. Каждый шаг отдавался глухим звоном, который разносился по пустому колодцу, уходящему вниз.

Запах менялся — сырость становилась плотнее, тяжелее. К привычному амбре старой ржавчины и машинного масла примешивался новый оттенок: запах застоявшейся, гнилой воды, которая не видела солнечного света десятилетиями. Где-то внизу капало. Голос Лидии здесь превращался в глухой звон, от которого закладывало уши.

Расмус поправил слегка перекосившийся монокль. По стенам струились всё те же переливающиеся волны аномалии, что он видел наверху, только здесь они были гуще, заполняли шерховатости, каждую трещину, каждый скол. Они текли снизу вверх, как водопады наоборот, собирались в лужи на потолке и уходили в коридор наверху.

— Чувствуешь? — спросила Сильвия, и голос её дрогнул. — Боже...

Расмус кивнул, не оборачиваясь. Голос был уже не просто слышен — он ощущался кожей. Влажные стены и металл — дрожал даже сам воздух.

Он ступил на последнюю ступеньку. Под ногами хрустнула мелкая крошка — песок, смешанный с илом. Лестница упиралась в длинный коридор с низким сводчатым потолком, по бокам тянулись трубы — толстые, чугунные, в потеках ржавчины, с наростами извести. Кое-где из стыков сочилась влага, собираясь в лужи.

В конце коридора виднелась дверь. Тяжёлая, металлическая, с массивным маховиком посередине — как на подводных лодках. Она вела в зал резервуара, о чём сообщала надпись: «Puhtaan veden säiliöhalli».

Расмус остановился, прислушиваясь. Голос Лидии теперь звучал яснее, слова были почти различимы. И на где-то на периферии слуха угадывался странный диссонирующий отзвук, похожий на мерзкое старческое ворчание — приглушённое, едва слышное, но вызывающее сильное останавливающее чувство страха и, одновременно, сильное головокружение.

— Что-то мне нехорошо... — прошептала Сильвия, оперевшись на склизскую стену. Она сама не заметила, как начала тихо мычать мелодию себе под нос. — Мама...

Расмус куда легче переносил это воздействие. Он уверенно взялся за холодный, шершавый от ржавчины маховик.

    — Это не твоя мама! — прошипел Расмус и дёрнул её за плечо. — Раз взяла палку, я на тебя рассчитываю!

    Он не рассчитывал на неё. Не рассчитывал ни в чём, кроме того, что появление Сильвии вынудит Форму Звука проявить себя. Сделает её алчной и неосторожной как каргу из старых сказок. Пока что болезненный резонанс в ушах подтверждал гипотезу. Расмус закрыл глаз за моноклем и головокружение понемногу утихло. Вместо пёстрых радужных пятен перед ним клубилась практически полная темнота. Слабый свет едва сочился в провалившиеся стеклянные панели в крыше. На окантовке стальной сетки ступенек жили лохматая ржавчина и лишайник. Неудивительно, что бедная женщина едва держалась… у неё-то монокля не было.

    — Скоро всё кончится, — пообещал Элоранта.

    Теперь он не обманывал. Для кого-то из них всё кончится этим дождливым вечером. Подросток в замшевой куртке перехватил арбалет за ложе, зажал его подмышкой и двумя руками повернул круг. Дверь вздрогнула. От его пальцев по рыжему металлу побежали цветные венчики. Они перекраивались, накладывались друг на друга и разбивались в кристаллические кружева как помехи на кинескопе. Их движение вызывало почти нестерпимую резь в глазах, заставляя жмуриться.

    Итак, всё кончится, да. Для тридцатилетней женщины, которая пила, плакала и ходила на мамину могилу не в силах уехать или забыть. Для восемнадцатилетнего юноши с душой старика, который не сложил слово «вечность» в зеркале тролля. Для сущности, которую Расмус назвал Формой Звука, а писатель тёмных новелл окрестил бы Присутствием Мёккилахти. Может быть, и для старого Смотрителя в коллекторе номер 18-А, который не пил кровь и отдал силу вампира в обмен на заботу о единственном стаде. Может быть, и для полицейской Айно, которая никогда не забудет вздыбившегося под простынёй мертвеца и грохот обреза. Может быть, для всего семейства Салми. Кто знает, не стоит ли в дожде медведь-автомастер, не смотрит пустыми глазами на скелет водонапорной башни? Для светловолосой девушки, подрабатывающей в музее. Для старика-вахтёра, которому всё хотелось курить, пока на его вокзал не пришёл живой труп. Ведь уже кончилось для Вальдемара, для Отто Рейма, для певицы Аалто.

    Крутились мысли, крутилось колесо. В темноте белые пальцы Расмуса были похожи на бледных пауков. Набухли синие вены. Залязгали петли, и стальной бутерброд отвалился прочь. Сырое, тёплое дыхание насосного зала окатило Сильвию и Элоранту с ног до головы. В нём звучал хор из двух голосов. Светлая ария о добрых снах. Гнусный шёпот, насылающий морок.

    Больше ничего не говоря, и говорить не хотелось, Расмус шагнул за порог.

И оказался в огромном зале. Сводчатый потолок терялся в темноте, и только слабый свет из проломов наверху, просеиваясь сквозь капли, выхватывал из мрака отдельные детали. В центре зала, под низким гулом вентиляции, темнела гладь воды. Резервуар — старый, бетонный, с выщербленными краями — занимал почти всё пространство. Вода в нём была спокойной и неподвижной, чёрной, как зеркало, отражающее изнанку реальности.

Многочисленные трубы тянулись вдоль стен, оплетали колонны, уходили в потолок и в пол, переплетались в причудливые металлические джунгли, поросшие ржавчиной и соляными пятнами. Где-то капало. И падение каждой капли отдавалось эхом, многократно усиленным бетонным куполом. Казалось, этот зал сам был живым организмом, дышащим водой и металлом.

И над всем этим звучал голос.

Он лился отовсюду, и в нём звучали две партии. Одна — та самая колыбельная, чистая, светлая, пронизанная бесконечной печалью, от которой сжималось сердце. От неё поверхности воды тут и там загорались блики и тут же гасли.

Другая — мерзкий шёпот. Он был глубже, прорастал сквозь каменные стены и трубы, звучал в каплях и почти сливался с гудением труб. Расмус чувствовал, как этот шёпот тянется к ним, пытаясь залезть под кожу, заставить забыть и смириться.

Следом в проём шагнула Сильвия. Она видела перед собой резервуар. Она слышала мать. И в её усталом взгляде пронеслась смесь ужаса, надежды и гнева — на того, кто с ней это сделал, но всплеск эмоций был мимолётным и тут же иссяк, её руки бессильно опустились.

— Она... она здесь... Но...

Расмус опустил монокль на глаз, осматривая зал. В его поле зрения аномалия расцветала и пульсировала: волны цвета исходили из воды и поднимались по трубам к потолку. Но их исток смутно угадывался в дальнем краю резервуара — круг пустоты, над которым в полупрозрачной дымке вихрились мелкие капельки, образуя причудливый объёмный узор, в центре которого едва угадывался женский силуэт.

— Это не... — собрался было повторить Элоранта, но осёкся, заметив, куда в действительности направлен взгляд Сильвии. В густых тенях колонн прятался кто-то ещё. Или что-то.

И вдруг он услышал до боли, до мурашек знакомый голос.

— Р-Расмус? Не может быть... Расмус, сынок, это правда ты?

Голос отца он не смог бы спутать ни с каким другим во Вселенной.

    «Какая… ирония!!!»

    Если бы мысли были визуальны, то эта искрила бы как старая проводка. Хоть Вальдемар и предупреждал о воротах в другой мир, голос из прошлого всегда сбивает с толку. Заставляет растеряться и переоценить предупреждение о том, что бабушки глядят с неба на то, как ты грешишь. Сердце переворачивается.

    В другой ситуации Расмус бросился бы на голос. Он любил своего папу и ни разу, никогда в жизни не позволил себе забыть вечер, когда папа не вернулся домой. Однако Расмус из сентября семьдесят третьего не позволил себе отвлечься. Он взял арбалет наизготовку и посмотрел туда, куда глядела Сильвия. Папа или нет, это было неважно. Сначала чудовище, потом озеро.

    Глаз опять резало от видимой магии. Прекрасной, дающей счастье, совершающей чудеса, воскрешающей мёртвых, пугающей и жестокой.

    «Не отвлекаться».

Голос отца дрогнул, когда Расмус не остановился. В нём появилась едва заметная, но оттого не менее болезненная нотка — как будто растерянность, смешанная с обидой.

— Расмус… сынок, ты что, не слышишь меня? Это я. Я здесь. Всё это время я был здесь...

Голос шёл из-за колонн, а потом между тенями на мгновение мелькнули светлые волосы. Того же оттенка, что у самого Расмуса.

Элоранта видел силуэт на стыке света и тени. Знакомый, почти родной. Монокль не позволял как следует разглядеть образ, сияние мешало. Но не узнать его было невозможно.

— Я заперт. Как заперты все мы. Ты слышишь? Её мать, — палец из темноты указал в сторону Сильвии, — она пленила нас! Её проклятый голос! Ты должен мне помочь. Слышишь, мой мальчик? Чтобы всё это закончилось...

— Оно... гово... рит с тоб... с тобой? — выдохнула Сильвия. — Что?.. Что оно говорит?

Вода в резервуаре дрогнула, пошла рябью, и голос Лидии на мгновение сбился с ритма. А тень за колоннами чуть качнулась, будто делая шаг вперёд, но так и не выходя из мрака.

— Вдвоём нам это под силу...

В этом голосе звучала та самая хрипотца, которая появлялась, когда отец уставал или волновался. Он звучал так, как Расмус помнил его в самые трудные моменты.

    Расмус сощурился так сильно, что ребристый край монокля врезался в бровь. Он вскинул арбалет на движение. Выстрела не последовало, пока мишень оставалась мучительно знакомой и мучительно далёкой. Совпадение между дрожью воды и голоса не укрылась от его внимания. Голос и вода действительно были одним и тем же. Формой Звука.

    — Думаю… — проговорил он одновременно как вводное слово и констатацию факта, — думаю, оно лжёт. Что видишь? У колонн?

Сильвия смотрела вглубь зала, где тени сгущались в причудливые узоры. Её глаза расширились, и она с трудом на выдохе произнесла:

— Листья...

Но договорить она не смогла. Голос её прервался, будто наткнулся на невидимую стену. Она застыла, уставившись в ту же точку, но теперь её взгляд стал другим — испуганным, почти детским. Губы её дрогнули, и она прошептала:

— Папа?


— Нет... Пх... поче... му? — выдохнула она. Ноги едва её держали. — Отпх... отпусти её...


Глаза её наполнились слезами, она покачала головой и сделала шаг вперёд.

— Нет... Отпусти её, пожалх-х-х... — договорить Сильвия не успела. В зале поднялся ветер. Он подхватил с пола разноцветные листья и вихрем закружился вокруг неё. Её руки задрожали, железный прут выскользнул из пальцев и с глухим звоном упал на бетонный пол. Веки сомкнулись, она покачнулась, и последние силы её покинули. Голос Лидии вдруг исказился, и её образ, паривший над резервуаром, вспыхнул, очертания стали яснее. На ровном безмятежном лице отразился гнев. Но ветер не дал Сильвии упасть, он мягко опустил её на пол и подстелил подушку из листьев, не причинив вреда.



Гнев Лидии стих также быстро, как появился, лицо стало спокойным, и голос стал выравниваться.

С лестницы донеслись шаги. Многочисленные. Совсем близко.

Расмус ощутил, как на секунду отступившая тяжесть вновь стала возвращаться.

— Сынок? — выжиающе спросил голос Элоранты старшего.

    «Куда стрелять? Куда?», неслось в голове Расмуса. Он нажал на спуск, потому что делать всегда лучше, чем не делать. То, что Сильвия видела у колонн кого-то другого, убедило его, что они имеют дело с иллюзией. Спасибо, Сильвия, за прощальную подсказку.

Расмус понял, что стрела ушла в молоко, ещё до того, как услышал лязг металла о трубу. Ветер отвёл её в сторону с траектории. Серебряное оперение вонзилось в старую трубу у стены, пригвоздив к ней несколько листьев, и застыло там, вибрируя от удара.

Образ спрятался за колонной, и голос отца зазвучал снова, но теперь в нём не было растерянности. Лишь усталость и незнакомая сочувственная нотка понимания, которая никак не клеилась с образом отца в памяти Элоранты-младшего.

— Понимаю, мой мальчик, ты сбит с толку и запутан. Но я не враг тебе. Я — лишь узник в этом мире, ищущий освобождения. Я — её пленник. Ты должен помочь мне. Давай поговорим. Хочешь узнать, как там мама? Я расскажу тебе, если ты послушаешь.

Из-за колонны наполовину выглянуло лицо, которое Расмус узнал бы среди любой толпы. Отец улыбнулся. Но было что-то странное в этой улыбке, что-то не поддающееся описанию, что-то чужое и ненастоящее. Он редко улыбался, но так — никогда. И из темноты дверного проёма позади возникли несколько пустых. Они не проявляли агрессию и двигались медленно, словно тени самих себя, ведомые единой волей, и их пустые глаза были обращены к спящей Сильвии. Они шли к ней, чтобы забрать её.

— Я не причиню ей вреда, — продолжал отец. — Но ей не следует здесь находиться.

    Не медля ни секунды, Расмус выстрелил снова! В большом и пустом зале каждый звук слышался отчётливо. Как шорох бумажки на высоком экзамене, как стон конкубины в порочных кварталах Стокгольма, как свист фугасного боеприпаса в траншее. Любая метафора работала до тех пор, пока объясняла, что каждая ошибка была обнажена здесь, на границе жизни и смерти; на границе финского ноября и бездонной, холодной воды. Резервуар напомнил Расмусу пропасть, в которую он едва не улетел вчера вслед за Вальдемаром.

    Засаднило плечо. Сердце мчалось куда быстрее слов. Прострекотала поворотная шестерёнка. Тетива-проволока опять взобралась назад на хромированное ложе. Вторая стрела легла следом за первой, появившись будто из ниоткуда. Серебряная птица вспорхнула над окном в ад.

    — Не послушаю. У меня с этим тяжело, — выдохнул Расмус и кинулся к краю резервуара. Оттуда было удобнее стрелять, там было больше простора. Туда, в самую середину «маленького Хаутаярви», Расмус собирался кинуть ржавый прут, как только Присутствие Мёккилахти спрячется снова.

Голова, выглядывавшая из-за колонны, дёрнулась назад, лицо смялось, словно бумага, и Расмус увидел. Второй половины и вовсе не было. Вместо неё — бесконечный листопад, точно снег в стеклянном шаре. Грязные, мокрые, рваные листья кружились в воздухе, оседали на бетон и тут же вновь взмывали в воздух, благодаря игре света и тени создавая иллюзию, неотличимую от человеческого лица. Его лица. Стрела пронзила несколько листьев, начисто разрушив эту иллюзию, и угодила в просвет между трубами.

А потом зал вздохнул. И этот вздох был нечеловеческим.

Ветер взвыл. Сначала снаружи — глухо, издалека, как приближающийся поезд. А затем и внутри. Сырой, холодный воздух, пахнущий прелой листвой и мокрой травой, ворвался в зал, и листья, прибитые к стене, сорвались и закружили вместе с остальными, поднимаясь всё выше, к потолку.

Голос, который Расмус помнил, больше не звучал. Вместо него Элоранта-младший услышал то, что не могло быть голосом. Это было мерзкое шуршание грязных листьев, треск сухих веток, завывание ветра в трубах и болотное бульканье. И среди всего этого слышалась холодная и бесконечная ярость осени, что срывает листву с деревьев, не спрашивая разрешения.

Сверху посыпалась бетонная крошка и донёсся скрип. Расмус рефлекторно метнул взгляд вверх и увидел, как железная платформа над ним дрогнула. Проржавевшие крепления начали отрываться от стены с протяжным скрежетом. На платформе мелькнули чёрные силуэты. Несколько драугров выползли на самый её край, остальные расползлись по стенам. Пробивавшиеся в зал лучи света обжигали мёртвую плоть, лишь усиливая их голодную ярость. Они смотрели вниз — на него, на Сильвию, на опустошённых. И в следующий миг ржавые болты переломились — платформа сорвалась и полетела вниз.

Опустошённые, стоявшие неподвижно, шарахнулись в разные стороны. Один из них успел схватить спящую Сильвию за одежду и рывком отдёрнуть в сторону.

Ветер выл. Листья кружились. По залу разнеслось стрекотание, неотличимое от зловещего хохота. Похититель голосов больше не прятался за чужими лицами.

    Сожалеть о том, что потерял в городе столько времени, Расмус не стал. Для этого было поздно. Он отпрыгнул вбок вместе с остальными. Идея с железным прутом потеряла актуальность, ведь сверху летела целая конструкция. Вместо этого Расмус выхватил из кармана украденную ракушку певицы Аалто, сковырнул ногтем пробку и широко повёл рукой над резервуаром. Брызги окатили призрака, парящего над водой.

Брызги разлетелись веером, но едва они достигли вихря, окружавшего призрака, как ветер подхватил их и втянул в себя. На секунду Расмус успел подумать, что пузырёк истрачен впустую. Но тут произошло неожиданное. Воздух вокруг Лидии сжался, закрутился в тугое кольцо, взревел точно стадо быков и в следующее мгновение взорвался бешеным ураганом, захватив весь зал. Воздушный удар раскидал тени и опустошённых как тряпичных кукол и швырнул Расмуса на стену, припечатав его спиной к холодным трубам. Ржавые хомуты и стяжки больно впились в рёбра и затылок. Неистовый поток воздуха только вдавливал его сильней, яростно кружа вдоль стен, не давая ни сделать вдох, ни пошевелиться. Воздух быстро ушёл из лёгких. В горле жгло. В глазах стало одновременно и темно, и слишком ярко.
Сильвию, лежавшую на полу, ветер лишь отмёл к ближайшей стене. Тени, прижатые к стенам, как и Расмус, зашипели от страха и ярости одновременно.

— ГЛУПЕЦ! — заскрипели ржавые трубы и затрепетали мокрые листья, полным гнева и негодования подобием голоса. — ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?!

А потом смерч рванул вверх, раскидывая по залу монстров, прятавшихся по углам и под крышей, — кого на свет, кого на платформы, а кого просто вниз, на бетон и торчащие железяки, — а после стал покидать зал, со свистом вырываясь через дверные проёмы и щели в потолке и стенах, освободив наконец своих пленников. Листья, что валялись на полу, взмыли вверх с восходящим потоком, а потом просыпались золотым листопадом, кружа в лучах пробивающегося солнца. На мгновение в зале стало неестественно тихо. Расмус спрыгнул на бетон, едва удержавшись на ногах, жадно вдыхая свежий воздух, наполнивший зал. Шум в ушах стих, зрение прояснилось. И он понял, что так и не выпустил из руки свой арбалет. Только выпала стрела.

Отдышавшись, Элоранта огляделся. Сильвия лежала у стены возле входа. Она пошевелилась и даже открыла глаза. Опустошённые тоже поднимались, опираясь на стены и друг на друга — всё ещё не осознавая себя. Всё ещё марионетки неведомой силы. Но будто их было мало, со всех сторон на Расмуса глядели голодные тени, предупреждающе щёлкая челюстями и шипя — те, кто смог подняться. В их намерениях не было сомнений. Но все они будто ждали команды.

Наверху, над резервуаром, всё ещё парил образ Лидии. Ветер сгинул, и вокруг неё осталась водяная пелена — тонкая, прозрачная морось, искрящая всеми цветами радуги в пробивающемся с разных сторон свете. Она продолжала петь, но голос её теперь звучал громче и свободнее. И это оказалось плохой новостью. Элоранта на мгновение застыл, невольно слушая песню. Мир вокруг стал меркнуть, веки — слипаться. Он встряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Сопротивляться становилось всё сложнее.

И пока он собирался с силами, на том конце зала на полу зашевелились листья. Они больше не поднимались в воздух — они ползли так, словно кто-то шёл по ним, подпинывая их вперёд. Сырые и грязные, они собрались у ног одного из опустошённых, и тот вдруг задёргался. Его тело выпрямилось, плечи расправились, а голова медленно, с неестественной плавностью, повернулась в сторону Расмуса. Глаза вспыхнули осенним тлеющим светом, на лице расплылась мерзкая презрительная улыбка, источавшая тот же свет. Комок из листьев, забравшийся ему на голову по спине, расправился, сложившись в подобие венка... Или короны?

Курьер опустил пальцем маленький рычажок на арбалете, ослабленная тетива натянулась, и механизм, находившийся в чемоданчике, отправил новую стрелу в борозду.

Остальные опустошённые замерли, их лица остались безучастными. Они пока что просто стояли. Никто больше не шевелился, только этот — одержимый. Но едва Расмус успел вскинуть руку с арбалетом, как пустого уже обступили тени, что были рядом. А ещё двое спикировав сверху приземлились рядом с Курьером — обе вытянулись во весь рост, зашипели и, повинуясь команде, бросились вперёд на Расмуса.