[WoD] 🍁 Посылка из Хаутаярви | ходы игроков | IV. Опустошение

    IV. ОПУСТОШЕНИЕ

    За окном было пасмурно. Дождь барабанил по подоконнику, по крышам пары оставшихся на стоянке общежития машин, по детской горке во дворе, по железу водосточных труб — монотонно, убаюкивающе. Плотные серые тучи низко нависали над Мёккилахти без надежды на просвет, высасывая из улиц краски.

По мокрому асфальту неторопливо плелись редкие прохожие с зонтами. Они двигались как будто ещё медленнее и апатичнее, чем вчера — словно сонные мухи, увязшие в сиропе собственной обречённости. Никто не торопился, никто не поднимал головы, никто не смотрел по сторонам.

Словно кто-то мало-помалу высасывал из них душу. Из всего города. А они этого даже не замечали.

    Расмус сидел за столом и угрюмо подпирал ладонью подбородок. Волосы, которые не успели высохнуть перед сном, торчали в разные стороны. Перед ним стояли гранёный стакан с кипячёной водой, в которой мутно растворялся кубик сахара, и стопка пропечённых гренок. Парень смотрел куда-то мимо них. В исцарапанный ламинат столешницы, под которым проглядывала разбухшая прессованная щепка. Холодильный шкаф «Розенлев» сегодня тарахтел особенно бесяче. Масляные пятна на эмалированной под золото ручке морозильника выглядели особенно уродско. Серый от грязи гарнитур над раковиной висел особенно криво. В зеркале в ванной отражалось особенно много сырой плитки и особенно мало Расмуса. Ещё он поцарапал ногтем десну, пока растирал зубной порошок по боковому резцу. Тот, кажется, слегка шатался после вчерашнего, зато плечо и спина расцвели розовыми полосами. Мясо наросло на белую кожу не хуже опухоли. Изогнувшись, Расмус долго рассматривал тощие лопатки и пунктир-позвоночник, пока не убедился, что не спит и раны зажили. Перед завтраком он опять напялил вчерашнюю куртку и спустился в прачечную за одеждой. Почти вся она почти успела высохнуть. Двойное «почти» сегодня получилось особенно сырым. Расмус как будто сидел в луже и бёдрами чувствовал особенно неприятный холод на стуле.

    Как хорошо, что он никогда не выходил из депрессии. Не пришлось заходить обратно.

    — Интересно как у шлюхи в жопе, — заключил он вслух и с непривычной грустью вздохнул. — Вечная, сука, улыбка печали.

    В голове крутились то Анники и её картинки, то Смотритель, то вчерашний не-сон. «Это паралич? Я видел демона?» Расмус вспоминал, как лежал, не в состоянии ни укрыться, ни пошевелиться, пока привидение не накрыло его одеялом. Его злило то, что ему грустно. А грустно было оттого, что Расмус хорошо понимал беспомощность этой бедняжковой провинциальной певицы. И всей душой мечтал снова испытать ощущение уюта и заботы, которое чувствовал, пока в сон не пробились голоса издалека. Будь они в контексте повседневности, Расмус посоветовал бы Лидии найти своего абьюзера и поколотить. Здесь, конечно, у человеческих решений имелись пределы. Не поколотишь голос в голове или тень в зеркале. Он поднял стакан на уровень глаз. Сквозь сладкую воду балансировали силуэты его длинных белых пальцев. Он собирал в голове мозаику из снов и вчерашних рассказов.

    — Вода из Хаутаярви. Озеро «хорошее», хоть и с дырой на тот свет. Пока ты не трогаешь озеро, озеро не трогает тебя. Вода в водопроводе. В ней «плохое». Певица Аалто. Её колыбельная. Малый тираж, знали близкие и поклонники, — сахар медленно оседал на дно. — Мы согласны с тобой, Смотритель, что дело в воде и чёртовой песне. Почему эта песня? Как? Кого боялась певица Аалто? И песней не открутишь вентиль.

    Сдавшись, Расмус щедро опрокинул стакан и захрустел гренками. Он надеялся, что несколько раундов кипячения справятся с потусторонней мелодией. Жаль, что мозг не прокипятишь. Пора было собираться. Он по очереди натянул отобранные вчера элементы гардероба: вельветовые штаны с подворотами, майку, домотканый кремовый свитер с оленями, коричневую куртку из замши, потом завязал шнурки на берцах и закрутил на шее шарф. После вчерашних путешествий в горле першило. Застёгивая ремешок часов на запястье, он узнал, что проспал почти девять часов. Как ни странно, он почти выспался. Снова двойное «почти».

    На улице дождь и позднее утро соревновались за цвет неба. Расмус завёл мотор и дал автомобилю прогреться, а сам, тем временем, нашёл в бардачке давешний атлас финских автодорог и принялся выискивать страницы с Мёккилахти. На торпеде под лобовым стеклом гордо лежал карандашный рисунок девочки Анники.

Музей ютился в старом деревянном здании бывшей школы на тихой улице, спрятанной за кронами пожелтевших клёнов. Табличка на финском и шведском сообщала, что учреждение открыто с десяти до шести, кроме понедельника и пятницы.

Время близилось к полудню, дождь немного стих, и Расмус, оставив «Вольво» на пустынной стоянке у входа, толкнул тяжёлую дверь.

Внутри пахло пылью, влажной штукатуркой и краской, сквозь всё это едва пробивался аромат кофе. Входная зона была заставлена строительными козлами и свёрнутыми рулонами обоев. Ремонт, судя по всему, шёл медленно и неохотно, рабочих поблизости не было.

В кассовом закутке, за стеклянной перегородкой, сидела девушка лет двадцати с усталым взглядом и дежурной улыбкой. Она оторвалась от журнала «Seura», взяла с Расмуса пару марок, обменяв их на билет, и махнула рукой в сторону коридора:

— Вам туда. Карьера — первый этаж, жизнь — второй.

В зале карьеры было светло, несмотря на пасмурное утро: свет яркой люстры разливался по комнате, подсвечивая стенды с фотографиями, газетными вырезками и афишами. Здесь же стоял потрёпанный проигрыватель, из которого доносилась песня. Сперва Расмусу показалось, что та самая, и мотив действительно был чем-то похож, но совсем иной стиль и слова. А голос — его он узнал, и узнает десять раз из десяти. Аж мурашки побежали по коже.

Расмус медленно пошёл вдоль стены, читая подписи, разглядывая чёрно-белые снимки. Вот Лидия — совсем юная, в школьном концертном платье, с косичками. Вот она в консерватории Хельсинки, серьёзная, с нотной тетрадью в руках. Первый альбом — маленькая патефонная пластинка в простой картонной обложке. Афиша первого сольного концерта в Мёккилахти, зима, 1938 год. Потом — гастроли по Финляндии, фотографии с другими знаменитостями того времени.

Дальше — разрыв. Перерыв в карьере с 1943 по 1946. Надпись гласила, что Лидия вернулась в родной город, чтобы заботиться о больной матери. На снимках — она у озера, с маленькой дочерью на руках, счастливая, но в глазах уже таилась тень.

Возобновление карьеры, новые пластинки, но гастролей стало меньше. Последние два года она почти не возвращалась в Мёккилахти.

И вот — последняя фотография. Расмус замер.

Чёрно-белый снимок был сделан зимой, в сильный снегопад. На переднем плане — открытая дверца автомобиля, заспанное лицо водителя в тёплой шапке, припорошенной снегом. А в салоне — Лидия, поправляющая полы платья, глядя в объектив, прям на Расмуса. На ней шуба, та самая, что он видел в ночном видении. Но её лицо… в нём было не спокойствие. Тревога. Настоящая, глубокая тревога.

Подпись гласила: «9 февраля 1948 года. Лидия Аалто покидает Мёккилахти после последнего выступления. Тем же утром её не стало».

Рядом висела небольшая табличка, приглашающая подняться на второй этаж, в зал, посвящённый жизни певицы.

Расмус оторвал взгляд от фотографии и огляделся. В зале было около десяти человек — пара пожилых женщин, мужчина с блокнотом, двое подростков, скучающих у стенда. Экскурсовод с уборщицей перешёптывались у двери в подсобку, поглядывая на посетителей. Всё было обыденно, тихо, даже уныло.

И вдруг он заметил её.

В дальнем конце зала, у выхода к лестнице, стояла женщина. Чёрные волосы, уложенные в старомодную причёску, и выглядывавшие из-под изящной шляпки с синей ленточкой, до боли знакомое синее платье-футляр, облегающее фигуру. Она была неестественно неподвижна, как будто ждала чего-то. Расмус не мог разглядеть её лица — она стояла полубоком.

А потом она сделала шаг к выходу. У самого порога полуобернулась — он успел заметить бледный профиль, чёткую линию скулы, сапфировую серьгу. Она искоса взглянула на него. Коротко, всего на мгновение. А потом скрылась за поворотом, и её шаги застучали по лестнице — вверх.

Расмус медленно выдохнул, почувствовав лёгкое головокружение. Его плечи вновь ощутили тепло укрывшего их одеяла. Он оглянулся на работниц музея — те, казалось, не обратили никакого внимания на столь эффектную даму. Будто и не видели её вовсе. Внутри появилось скребущее чувство утраты.

    До этого мгновения, этого взгляда, Расмуса занимали вычисления. Он зачем-то запомнил, что Лидия убилась об лёд в сорок втором. Подпись к фотографии в музее гласила иное. А ведь Айно тоже сказала, что дело было после войны. Получается, что певица Аалто умерла в сорок восьмом. Почему он думал именно об этом осталось загадкой. Расмус зажмурился и даже не сразу понял, что жмурится. В городке лесорубов и шахтёров, в разгар рабочего дня, не было места женщине в вечернем платье. Камень в её украшении стоил не меньше, чем зарплаты посетителей музея. Она не принадлежала этим местам. Внезапно Расмуса страшно рассердило, что в музее сегодня столько людей. Откуда они набились? Всему городу не терпится посмотреть на певицу? Дом престарелых по соседству выехал на экскурсию? Его рассердило, что он не может остаться наедине с призраком из сна.

    В оборотах пластинки шелестел голос. Медовый и льдистый, ласковый и строгий. Он мог сказать «маленькая», а мог «убирайся!». Игла с шипением перещёлкивала борозды на виниле. Расмус засунул руки в карманы вельветовой куртки и побрёл к лестнице, всеми силами стараясь идти медленно.

Шаги женщины уже стихли наверху, но Расмус не сомневался — она хотела, чтобы он последовал за ней.

Лестница на второй этаж оказалась узкой, с непривычно крутыми ступенями. Окна на лестнице выходили на парк и на дорогу. Расмус бросил взгляд наружу и увидел старенький синий автобус с табличкой «Joensuu — Helsinki» на лобовом стекле. Возле него курили водитель и пара пассажиров, дожидаясь остальных. Это сразу объяснило, откуда в музее столько людей. Экскурсия по пути в столицу.

На втором этаже его встретил полумрак. Шторы здесь были задёрнуты, и только несколько ламп под потолком разгоняли темноту, выхватывая из неё витрины, манекены в платьях, стенды с личными вещами. Женщины в синем нигде не было. Только пустота и тишина, нарушаемая скрипом собственных шагов Курьера.

Расмус медленно двинулся вдоль экспозиции. Несколько витрин и стендов были полностью разобраны и накрыты ткань. У пары стендов отсутствовало стекло и рядом стояли ещё не установленные замены. Примерно половина зала готовилась к обновлению.

Первый из таких стендов рассказывал о детстве Лидии. Она родилась 9 февраля 1911 года в Мёккилахти, в семье лесничего и учительницы музыки. Отец, Юхо Аалто, был человеком суровым, немногословным, пропадал в лесах неделями. Мать, Хильда, напротив, была мягкой, мечтательной — она и привила дочерям любовь к музыке. Но настоящей звездой в семье считалась младшая сестра Лидии — Ария, родившаяся на 2 года позже. Её голос был звонким, чистым, не по-детски сильным. Родители отдали её в музыкальную школу в шесть лет. Ей прочили карьеру великой певицы.

Лидия же, по воспоминаниям, ничем не выделялась. Тихая, задумчивая, она больше любила читать книги, чем петь.

Другой рассказывал, как зимой 1924 года Ария заболела. Ангина развилась стремительно, и через несколько дней начались осложнения. Родители звали земских врачей и из столицы, но те разводили руками. Тогда Хильда в отчаянье отправилась к tietäjä — мудрой женщине, жившей у старого леса, что на окраине Мёккилахти. Говорили, она помнит древние руны и знает травы, которые не растут больше нигде. Говорят, tietäjä долго смотрела в воду, шептала что-то, а потом протянула Хильде маленькую перламутровую безделушку — спираль из мутного голубого стекла.

— Это единственное, что спасёт девочку, — сказала она.

Хильда забрала талисман и отдала Арии. Но та слабела с каждым днём. И на третьей неделе болезни она угасла. Ей было всего одиннадцать.

Случилось ли то, что должно было случиться? Или содержимое флакона так и осталось неиспользованным? История умалчивает. Известно лишь, что перед смертью, уже почти не в силах говорить, сестра протянула безделушку Лидии и что-то прошептала ей на ухо, после чего улыбнулась и вздохнула в последний раз.

Только после похорон родители заметили, что Лидия начала петь. Сначала тихо, наедине с собой, потом всё увереннее. Её голос был другим — не таким звонким, как у Арии, но глубоким, чарующим, проникновенным. Суеверные говорили, что это дар сестры перешёл к ней, изменившись, обретя новую силу.

Сама Лидия никогда не хотела быть певицей. Ещё в день смерти сестры она решила стать врачом, чтобы спасать тех, кого не смогли спасти другие. Но мать настояла: сначала музыкальная школа в Йоэнсуу, потом консерватория в Хельсинки. Лидия подчинилась, но в её музыке всегда чувствовалась печаль, а некоторые песни, как говорили, были посвящены тем, кого она потеряла, и тем, кого любила. За всю её карьеру несколько были посвящены сестре, чей голос так и не успел расцвести. Одна — матери, пока та ещё была жива, одна — дочери и мужу.

Расмус перешёл к следующей доступной витрине.

О личной жизни. «В 1942 году у Лидии родилась дочь Сильвия. В том же году в семью пришла беда — у матери Лидии обнаружили тяжёлое заболевание. Певица прервала карьеру и вернулась в Мёккилахти, чтобы ухаживать за ней». Фотография молодой женщины с младенцем на руках. Мужчина рядом — с мягкой улыбкой, надёжный, спокойный. «Муж Лидии, лейтенант запаса Эйрик Рантанен, взял на себя большую часть заботы о дочери, когда Лидия, спустя два месяца после смерти матери в начале 1945-го года, решила возобновить карьеру и выступления». Далее рассказывалось о том, что сначала они все вместе переехали в Хельсинки в 1946. Но уже год спустя Эйрик с Сильвией вернулись в Мёккилахти дожидаться Лидию дома. И о том, что, по воспоминаниям современников, Эйрик был достойным и заботливым отцом.

В следующей витрине со сколотым боковым стеклом лежала та самая безделушка. Подпись гласила: «Талисман Лидии. Сопровождал её на всех выступлениях. Ранее принадлежал её сестре Арии». Там же на тёмном бархате лежали сапфировые серьги. У одной не хватало камня. Подпись: «Любимые серьги Лидии. Один камень был утерян. Певица отказывалась вставлять новый».

Расмус вспомнил женщину на лестнице. Её серьги — он не успел как следует разглядеть вторую и не мог сказать, был ли в той камень.

Он отошёл от витрины, чувствуя, как холодок пробегает по спине. В конце зала висела большая чёрно-белая фотография — Лидия вместе со своей пожилой матерью и совсем маленькой дочерью гуляют по берегу озера. Светлое, почти счастливое лицо. Подпись: «1944 год. Хаутаярви. Последняя осень Хильды Аалто».