[WoD] 🍁 Посылка из Хаутаярви | ходы игроков | III. Голоса

Девочка помотала головой.
— Нет, не далеко. Рядом. И они хорошие! Правда! Дедушка показывал мне старые фотографии! Он всех тут знает.
Похоже, что другого мнения она слышать не хотела.
— Нам... — она огляделась. — Нам вон туда! — Указала она пальцем на тропинку между деревьями, ведущую на соседнюю улицу, а потом вздрогнула и нервно икнула. — Ой! Скорее! Мама с Йоханом, наверно, с ума сходят!
Взяв Расмуса за руку, она потянула его в сторону тропы.

    Расмус выругался про себя. Он буквально мечтал о том, как передвигает рычажок автомобильной печки на максимум, а теперь мечтать предстояло о том, чтобы заболеть позже, чем разрешится загадка Хаутаярви.

    Он натянул монокль со лба на глаз и проморгался. Идти в темноту между деревьев без обзора он не собирался.

Тропка вела сквозь двойной ряд деревьев. Осенняя желтизна крон в тусклом свете фонарей отливала сочно-рыжим, а местами кроваво-красным, что казалось, будто с листьев вот-вот польётся кровь.

За деревьями начинался склон, с которого район Анны, где Расмус и оставил машину, просматривался почти как на ладони. Монокль выхватывал из темноты каждую деталь, вплоть до трещин на тротуарной плитке.

Элоранта хотел было остановиться на пригорке, но Анна упорно тащила его вперёд с энергией, которой позавидовал бы любой марафонец.

— Там забор, — выдохнула она на полпути. — Но я знаю, где проход. Мы всегда там лазим.

Лаз оказался незаметным проломом в старой сетке-рабице, удобно прикрытым кустами шиповника.

— Только тут надо осторожно... — объяснила она, как будто Расмус сам ни за что бы не сообразил.

Он пропустил девочку вперёд, потом протиснулся за ней, слегка оцарапав плечо и щёку, а за одно оставив на колючках пару ниток от своей мокрой майки.

Наконец они вышли на ровную, освещённую редкими фонарями улицу частного сектора. Дома здесь были небольшими, деревянными, разноцветными, с аккуратными палисадниками. Ряд к ряду.

Примерное место, где должен был стоять «Вольво», Расмус зафиксировал в уме ещё наверху, мысленно отслеживая направление по ходу. И вскоре тусклый жёлтый конус старого фонаря, под которым должна была дожидаться его машина, замаячил в прямой видимости.

Анна потянула его вперёд, но Расмус замер. Его автомобиль был на месте, но перед ним стояла полицейская «Волга». Синий маячок молчал, но в салоне горел свет — кто-то сидел внутри и курил. Сигаретный дым медленно поднимался к промозглому небу из открытого окна.

Второй полицейский стоял у ворот территории одноэтажного деревянного дома с чердаком, спрятавшегося за голыми ветками старой яблони, и разговаривал со светловолосой женщиной с шерстяным платком, покрывавшим плечи. Ещё несколько человек в гражданском — кто с любопытными, кто с тревожными взглядами — маячили у калиток соседних домов.

— Вон мой дом, — Анна кивнула на то самое здание, где был второй полицейский. — Видите? Вон мама! А вон Йохан... это брат. Он, наверно, злой будет...

Расмус его узнал. Тот самый парень из канализации, что хотел спуститься в старый коллектор. Второго мужчины поблизости не было.

Полицейский за рулём докурил, вышел из машины и подошёл к своему коллеге. Затем они вчетвером — с мамой и братом Анны, зашли в дом. Расмус проводил их взглядом и посмотрел на Анну.

— Ну... — неуверенно произнесла девочка, вздохнув, — они, наверно, спросят, где я пропадала...

    — В к-канализации, — подсказал ей Расмус, дрожа от холода. — Скажи, что з-заблудилась, а потом нашлась. Всё, иди давай. Чем быстрее найдёшься, тем скорее копы свалят. И не лазь б-больше вниз.

— Я не лазила... — тихо ответила девочка, тоже потирая плечи от прохлады. — Они меня утащили... Чёрные. Очень страшные...

По её плечам пробежала заметная дрожь, Анна посмотрела на Расмуса усталыми глазами. Похоже, только теперь, когда была в двух шагах от дома, весь пережитый стресс начал наваливаться тяжестью на веки.

— А можно, я скажу, что ты меня нашёл? Искал друга, а нашёл меня. — Она явно медлила. Не решалась пойти. То ли боялась реакции родных, то ли боялась показаться неблагодарной. То ли что-то ещё. — Ты замёрз. Пойдём! Мама напоит тебя горячим чаем. И вещи тёплые тебе найдёт...

    — Не, — помотал головой Расмус. — В-вопросов будет больше. Всё, брысь уже! Ч-чёрные тебя больше не найдут.

    Удобно быть ребёнком. Можно игнорировать кровь на спине, следы от магически затянувшихся ран, арбалеты и обрезы с вырезанными на них крестами. В общем и целом дети всегда лучше взрослых. Он отступил на шаг и приготовился уходить по-английски.

— А-а... — Анна шмыгнула и потёрла нос рукавом. — Ну... я, это,.. хотела... Ну... тот рисунок... Это не... Ну то есть... Ты такой хмурый, но... ты тоже хороший! Теперь ты тоже мой друг! Пока!

Застеснявшись, она рассеянно улыбнулась, быстро помахала рукой и побежала домой. И будто не было всех тех ужасов, что она недавно пережила. Или всё опасное случилось понарошку и осталось в Зазеркалье, в которое она больше не вернётся. Короткое, странное и местами страшное приключение, из которого ей запомнятся только новые друзья.

Расмус глядел ей вслед и видел, как едва Анна добежала до калитки, её мать выбежала из дома ей навстречу. За ней — брат Анны, чья радость и облегчение были видны издалека. После него вышли и двое недоумевающих полицейских, отлично знавших, что пропавшие в городе — почти всегда пропадают с концами.

А потом они снова, но теперь уже все вместе, зашли в дом. Удобный момент, чтобы забрать машину.

    Расмус тут же бросился вперёд. Ему сейчас было не до неловких комплиментов, поэтому размышления о собственной хорошести он бы оставил до тёплой кровати и всего остального. Согнувшись как крыса, он прошмыгнул через светлую полосу в окне, и торопливо зашагал к «Вольво». В холодном воздухе ещё витал запах сигаретного дыма. Расмус пожалел об оранжевой пачке, которую отдал охраннику на вокзале. Купить новую у него так и не нашлось времени.

Он скользнул за руль, втиснувшись в холодное, застоявшееся пространство «Вольво». Замок двери щёлкнул, отрезав его от уличного шума, и Расмус на миг прижался лбом к рулю. Тишина.

Но в этой тишине он вдруг он поймал себя на том, что в голове уже долгое время крутится мелодия. Незнакомая... или... смутно знакомая? Тягучая, похожая на колыбельную. Пальцы непроизвольно застучали по рулю в такт, а губы сами собой шевельнулись, произнося слова, которых в голове не было. На веки неожиданно навалилась тяжесть.

А потом — на самой грани слышимости — откуда-то по соседству донёсся шелест. Будто кто-то включил радио на минимальной громкости в соседней машине. Затем пошёл тихий напев, всё ещё очень далёкий, едва различимый. Может, он доносился откуда-то с улицы, из темноты за стеклом, а может... Элоранта проверил свой приёмник — тот определённо был выключен. Может, действительно, полицейский забыл выключить радио, когда выходил?

Но Расмус знал ответ. Напев идеально ложился на мелодию в голове, как вторая дорожка на плёнку. Слова не разобрать, только интонации — мягкие, вкрадчивые, манящие.

Курьер тряхнул головой, заставив себя сосредоточиться. Наваждение отступило, но не исчезло — вернулось на задворки сознания, чтобы дождаться момента, когда он расслабится.

Пальцы дотянулись до замка зажигания, потом включили заднюю передачу. И «Вольво» быстро откатилась назад к повороту, развернулась и помчалась в сторону набережной.

    Едва видимая в ночном тумане река быстро скрылась позади. Расмус поминутно тёр глаза и щурился. Жар, пышущий из воздушных решёток, прогнал озноб, зато взамен наградил ужасной сонливостью. Скудная еда, перестрелки в подземельях, долгий путь наружу и холод соединились в огромную гирю. Даже нет, наковальню, привязанную к ресницам. Машина несколько раз виляла, выезжая на неправильную полосу. На счастье, единственным встречным водителем был шофёр за рулём зелёного грузовика. Из его кабины, когда два автомобиля разминулись, эхом потянулась треклятая мелодия. Стрелка на часах плавала между тремя и пятью. Руки дрожали.

    Кое-как Элоранта добрался до укрытия на холме. Опять пришлось проехать мимо знакомого щита со словами «Рабочее общежитие лесоперерабатывающего завода», по аллее среди деревьев и оставить машину между поцарапанных колымаг местного пролетариата. Под конец Расмус совсем бросил следить за дорогой. «Вольво» хорошенько тряхнуло, когда колесо заехало на бетонный поребрик между парковочными местами. Позвоночник чуть не пробил мозг, зато в глазах прояснилось. На сей раз окна не горели, слишком уж было поздно. Тысяча девятьсот шестидесятый год хмуро нависал с тёмного фасада. Тревога буквально сгустилась на ребристых козырьках водостоков, в пустых стёклах подъезда, за чёрными тенями деревьев. Расмус поскорее запихал один обрез назад под сиденье, убрал изрядно запачканный арбалет в чемоданчик и поторопился в квартиру двенадцать.

    Как бы ни хотелось спать, требовалось завершить день правильно. Расмус расшнуровал ботинки и сковырнул их с ног, на ходу стащил красно-белую майку и кинул её в раковину, задёрнул шторы, потом расстегнул джинсы и, немного подумав, вовсе разделся догола. Вся одежда, от носков до ремешка часов или резинки на трусах, воняла канализацией. Её он тоже покидал в раковину и залил водой. Потом нашёл под ванной большой железный таз, наполнил его тоже и с лязгом водрузил на плиту. Рядом он поставил кастрюлю с очередной порцией яиц из холодильника. Предупреждение Смотрителя только усилило меры предосторожности, которые Расмус начал принимать и без него. Может быть, поэтому он до сих пор не слышал песню в… э-э-э, в «полную силу»? Потому что пил воду из бутылок и кипятил ту, что в кране? Под тазом заплясали голубые язычки огня, на пошарпанном донышке образовались первые пузырьки. Оставив его кипятиться, Расмус нашёл в шкафу в спальне длинную, едва ли не до колен, фланелевую рубашку. Перед ним ею владел какой-то другой финн с габаритами Ярмо Салми. Застегнув её на груди и поясе на манер пижамы, он выгреб мокрую одежду и пошлёпал на первый этаж, где находилась pesutupa — коммунальная прачечная комната. Там его встретили стены, выложенные неровным белым кафелем, пожелтевший ряд стиральных машин, блестящие в них барабаны, гладильная доска и сушилки с распятыми комбинезонами, джинсовыми рубашками и свитерами. Одежда отправилась в ближайший барабан, Расмус щедро засыпал следом порошка из бадьи в углу и вернулся домой, где таз вовсю булькал кипятком.

    В том же платяном шкафу в спальне Расмус отобрал кандидатов на завтрашний прикид. Чистя параллельно с этим скорлупу на варёных яйцах, он выбрал зелёные вельветовые штаны, которые почему-то оказались впору на талии, но очень длинными в ногах. Ими, возможно, когда-то владела дородная жена того гипотетического «Ярмо Салми» из двенадцатой квартиры. Если закатать штаны до щиколоток, они оказались вполне тёплыми и удобными. Как ни жалко было Расмусу прошлый свитер с высоким воротником, вместо него пришлось довольствоваться домотканой заменой: кремовой по цвету, с вышитыми вокруг рёбер и лопаток красными оленями. Этот свитер, наверное, кто-то связал к Рождеству. Наконец, в шкафу нашлись несколько рабочих парок, из которых от каждого прикосновения сыпались щепки, а за ними — демисезонная куртка из коричневой замши. Её Расмус отложил на утро, снял рубашку, скрутил из неё нечто среднее между жгутом и мочалкой и отправился в импровизированный душ. Убрав остывший таз с плиты, курьер долго вытирался своей недомочалкой, смачивая её в воде и мыле, пока не пропал канализационный запах. В конце концов он окунул в таз голову, чтобы смыть грязь с волос, тщательно вытер рот, нос, глаза и уши, вылил мыльную воду, открыл все краны, перекрыл вентили в квартире и дождался, пока остатки воды из водопровода уйдут. То же он проделал с туалетом и почистил зубы с кипячёной водой.

    Часы показывали почти шесть, когда голый Расмус во весь рост вытянулся на кровати. С гримасой одновременно боли и блаженства он закинул руки за голову, рассчитывая поспать хотя бы пять часов. Но внезапно его взгляд сфокусировался.

...на потолке, где неровности вдруг сложились в очертание женского лица. Он моргнул, и видение исчезло. Усталость брала своё.

Расмус закрыл глаза, начиная проваливаться в тягучую, вязкую темноту. Но там, на грани сна и яви, он вновь это услышал. Тот приглушённый напев, только теперь он звучал гораздо ближе, не давая Элоранте утонуть в спасительном забвении.

Он перевернулся на бок, зарылся лицом в подушку, натянул одеяло на голову. Хотелось заткнуть уши, заорать, прогнать этот навязчивый звук, но он понимал, что это бесполезно — голос звучал внутри.

Спустя некоторое время он невольно начал вслушиваться, и раздражение стало мало по малу улетучиваться. Мелодия была необычайно красивой и трогающей, но вместе с тем печальной. Она текла по венам вместе с кровью, отвлекала от сна, но согревала, обещала покой и умиротворение. Расмус сопротивлялся её влиянию, не давая окончательно завладеть его мыслями.

Он вновь перевернулся на бок и попытался зажмурился изо всех сил.

И вдруг что-то изменилось.

Голос всё ещё звучал, но теперь совсем иначе. По-настоящему. Он словно доносился откуда-то с этажа.

Расмус медленно, с большим трудом разлепил веки. В тесной прихожей всё ещё горел свет. Он не точно помнил, действительно ли его выключил.

Взгляд проскользил от обувницы к пустой вешалке. А потом Элоранта услышал, как с той стороны вставили ключ, щёлкнула собачка, дверь открылась. Вошла женщина в полурасстёгнутой меховой шубе, слегка припорошенной снегом. Она устало скинула сапоги, тихо напевая себе под нос ту самую мелодию. Потом расстегнула шубу, оставшись в длинном вечернем платье.

— Мама! Мамочка! — Из глубины квартиры выбежала маленькая девочка в пижаме, с растрёпанными косичками. Она бросилась к женщине, обхватила её за талию, прижалась щекой к животу.

— Сильви, — женщина погладила дочь по голове, и голос её был нежным и тёплым, едва заметно хрипловатым — от усталости, не иначе. — Ты почему не спишь? Поздно уже.

— Я тебя ждала! — донеслось приглушённо из объятий.

Из гостиной послышался мужской голос, мягкий и усталый:
— Сильвия никак не хотела засыпать, пока ты не вернёшься. Я сам уже задремал.

— Мама, — девочка подняла голову, глаза её блестели, — спой её. Нашу песню. Пожалуйста!

— Иди в кровать, маленькая, — женщина улыбнулась, но в улыбке чувствовалась едва заметная тень грусти. — Я сейчас приду. Только переоденусь.

Девочка кивнула и послушно побежала в комнату, а женщина — Лидия, Расмус понял это с того мгновения, как открылась дверь — повернулась и зашла в ванную. Но Элоранта продолжал её видеть, как будто смотрел кино. Не мог оторвать взгляд. Она подошла к умывальнику, повернула краны. Скрипнули трубы, вода потекла тонкой струйкой — сначала мутная, ржавая, потом чистая.

Лидия намочила руки, потянулась к мылу и вдруг замерла. Её плечи напряглись.

Расмус тоже это услышал. Омерзительная какофония из множества голосов, слившихся воедино, донеслась из ниоткуда. В ней нельзя было различить слов, только отвратительную, противоестественную суть. Элоранта был готов поклясться, что уже слышал нечто подобное и совсем недавно, только никак не мог вспомнить, где.

Лидия отдёрнула руки, будто обожглась, и отшатнулась, прижавшись спиной к прохладной стене и глядя на умывальник с растущим ужасом. В зеркале, куда она бросила взгляд, отразилось её бледное, испуганное лицо. Вода всё текла.

— Никогда! — крикнула она. Её голос дрогнул, но прозвучал твёрдо. — Убирайся!

Её рука метнулась к шее, где у неё на тонкой цепочке висела маленькая перламутровая безделушка, похожая на ёлочное украшение — спираль из мутного голубого стекла, которая оказалась стеклянным флакончиком. Она сорвала его, откупорила крышку и плеснула в сторону зеркала. Вода из флакона, чистая, прозрачная, разлетелась мелкими брызгами. Шёпот на мгновение стих, но не исчез.

Тогда Лидия бросилась к крану, чтобы закрутить вентили и случайно задела стоявший на умывальнике стакан. Тот упал и разбился, разлетевшись мелкими осколками по кафельному полу. Выключив воду, женщина снова отпрянула и прижалась к стене, нервно переводя взгляд с умывальника, на кран ванны и обратно. Она была очень напугана, но казалось, сталкивалась с подобным не впервые.

— Милая? — раздался из-за двери встревоженный голос мужа. — Что случилось?

Лидия закрыла лицо руками, потом медленно опустилась на пол, не отлипая от стены.

— Всё... всё в порядке, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто уронила стакан. Сейчас уберу.

Она поднялась, вытерла накатившие слёзы, высушила руки об одно из полотенец на батарее, а затем вышла из ванной, и свет погас. Расмус всё ещё лежал в своей кровати, в своей же комнате, в ночной тьме. Женщина тихонько на цыпочках прошла до него и присела на краешек кровати. Он видел только её смутный силуэт в темноте, но она казалась настоящей. И она начала петь.

Её голос, чистый, как родниковая вода, струился в темноте, наполняя комнату чем-то древним, печальным и светлым одновременно.

«Засыпай, моя звёздочка, слышишь —
В шуме речки за нашим окном,
В шелесте листьев ночном
Колыбельная льётся ручьём...»

Расмус чувствовал, как веки тяжелеют, как уходит напряжение, как исчезает боль. Ему казалось, что он снова стал маленьким, что мать склонилась над его детской кроваткой.

«Там, где лес стоит стеной,
Где вода хранит былые дни,
Озеро под луной
Стережёт твои сны...»

Силуэт склонился ниже, поправил одеяло, укутав его плечи. Расмус почувствовал тепло, идущее от её рук. Шевелиться не хотелось, да и как будто не осталось сил.

«Спи. Вода течёт, печаль уйдёт —
Как туман над городом растает.
Пусть тебя мой голос ведёт,
Моя вечная улыбка печали...»

И когда сознание наконец-то начало погружаться в тёплую, ласковую тьму, последним, что он увидел краем глаза, было то, как женщина поднялась, нежно, едва ощутимо, провела рукой по его волосам, а затем, мягко ступая босыми ногами, дошла до прихожей, не издав ни шороха, и растворилась в тёплом свете, который медленно угас вслед за ней.

В комнате пахло влажной травой и лесом. Расмус окончательно провалился в сон без сновидений, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности.