[FD] По ту сторону проклятья | ходы игроков | II.1 Tanzen im Dunkeln

  - Благодарю, - серьезно кивнула Молли, хотя после твоих слов в глазах у ее натурально запрыгали демонята.

  На твою реплику об артиллерии полусотник охотно закивал:
  - Вот буквально как по-книжному сказал герр фон Астерлихт, один в один как есть.
  Повисла неловкая пауза. Филипп не намеревался вступать в полемику, Молли свое мнение высказала, а служака развивать мысль дальше не намеревался. Когда молчание стало уже давящим, Топпенгеймер все же решила высказаться:
  - И с вами, господа, целиком и полностью солидарен наш курфюрст. Именно поэтому Нульн продолжает оставаться крупнейшим производителем артиллерии даже, наверное, не просто во всей Империи, но и во всем Старом Свете – разве что Мираглиано в Тилее с ним может посоперничать. И именно поэтому наши пушки и обученные в Нульне расчеты можно встретить в любой армии Империи, в любом курфюршестве.

  Если пистольеру и пехотинцу отвечать было зазорно, то другой дворянке, к тому же командующей войсками – нет: так, наверняка, мыслил Мекленбург. По крайней мере, теперь он молчать не стал и нравоучительно заметил:
  - Пушки – оружие обороны, а умный полководец предпочитает нападать. А в наступлении требуется скорость и возможность или бесперебойно снабжаться из центра, или снабжаться путем реквизиций. Ваши пушечные обозы, Молли, медлительны и зависят от снабжения гораздо больше, чем пехотные и даже кавалерийские полки, к тому же орудия непригодны в лесах, горах, на изрезанных холмами равнинах. Я не спорю свами, что это разрушительное оружие, но оно слишком точечное и требует для себя определенных удачных условий, в противном случае выступая скорее помехой, чем подспорьем. Как показывает практика, стойкая пехота и надежный кавалерийский кулак решают те же задачи с гораздо большей эффективностью – то, как успешен последний, не раз и не два подтверждено нашими южными соседями-бретонцами.
  Даже в настоящем бою возможность использования артиллерии – удача, а не расчет. Если бы эти баллисты были в казармах пехоты, то вряд ли бы они смогли так быстро прибыть и занять свое место. К тому же их командир, как он сам говорит, изучал артиллерийское дело – будь на его месте иной человек, результаты могли бы быть иными. А, значит, понадобится инженер или хотя бы офицер, прошедший курс стрельб – тоже траты и необходимость держать обученный персонал по небольшим гарнизонам. Вы, Молли, думаете как солдат, а надо мыслить как командующий и как управленец одновременно. Польза от пушек есть и, когда они могут пригодиться, грех ими не воспользоваться, но вот считать их панацеей от всех проблем опрометчиво.
  А теперь честь имею, господа, мне пора, - оставив последнее слово за собой, Филипп покинул шатер.

  После этого начали расходиться и офицеры. Вызванный Молли денщик помог тебе умыться и немного привести себя в порядок, и также подвел высокую тонконокую кобылу соловой масти – заводную лошадь леди Топпенхеймер. Пожилой конюх представил ее тебе как Розу, причем сделал это с таким видом, словно мажордом на приеме знакомит двух лордов. Роза оказалось спокойной лошадью с мягким ходом, и держаться на ней в седле, особенно шагом, не представляло никаких трудностей даже для измученного жарким боем человека.
  Где-то через час кавалерийская колонна неспешно запылила по дороге в Сексау. Во главе ехал Мекленбург с несколькими свитскими рыцарями, за ним шагах в тридцати, ты, Молли, несколько младших офицеров, и сержант-знаменосец. Следом двигался основной отряд, а за ним уже полз обоз. Сама дорога была достаточно ровной и широкой – две-три нагруженные телеги запросто разойдутся. Подлесок, где он подходил к дороге, явно регулярно прочищали, и в целом следили за безопасностью пути. По правую руку, шагах в пятиста за прибрежной растительностью, нес свои воды Золл, а по правую небольшие леса сменялись полями, мало-помалу превращаясь в пологие холмы.

  Молли поравнялась с тобой:
  - Не обращайте внимания на Филиппа, он, хотя и относит себя к шаллианцам, милосердием и смирением не характеризуется, и считает всех, кто не суденландец, намного ниже себя. А если уж этот кто-то из Виссенланда, то и подавно – Филипп крепко не любит наших соседей, и считает их виновными в тяжелом положении баронства ныне и падении курфюршества восемьсот лет назад, - девушка улыбнулась, демонстрируя, что с ее точки зрения подобные обвинения просто смешны.
  Впрочем, если вы шаллианец, то найдете с ним общий язык… возможно. Мне, как доброй сигмаритке, этого не светит – лорд Мекленбург в отношении Молотодержца придерживается позиции Фольфмара фон Крутца, молодого талабекландского богослова – этот священник весьма убедительно спорит с церковными иерархами, доказывая, что Сигмар – не бог, а всего лишь человек, достойный поклонения и уважения, но не божественности.
  Судя по тому, как спокойно об этом рассказывала леди Топпенхеймер, «доброй сигмариткой» она, может, и была, а вот убежденной и истовой – вряд ли.

  Поправив берет, девушка отпила из фляги и протянула ее тебе, громко произнеся:
  - Охлажденное и разбавленное фруктовое вино из Тилеи, будете?
  Топот копыт впереди стал быстрее и громче, и расстояние до авангарда увеличилось еще шагов на двадцать.

  - Герр фон Астерлихт, прошу простить мое любопытство, но откуда вы родом? Ни в Виссенланде, ни в Солланде, ни в Аверланде я такого дома не припомню, поэтому предположу, что вы прибыли в столицу на учебу? В Университет, вероятно – иначе вы бы наверняка упомянули, что являетесь слушателем Артиллерийской школы? Какие последние слухи и веяния в Нульне? Я слышала, что Эмма… леди Эммануэль фон Либвиц некоторое время назад приезжала в Нульн на недолго, но мне так и не написала. Не знаете случайно, что ее сподобило?

Людвиг с неприязнью вспомнил своё паломничество и шествие флагеллянтов — теперь то странное путешествие, как и всё, что осталось в холодном Остланде, казалось событием далёким, призрачным, и будто бы случившимися с кем-то совсем другим. Тем не менее, память о патере и его религиозных забавах всё ещё была довольно сильна, и Людвиг благоразумно решил неопределённо хмыкнуть в целях поддержания разговора, не высказывая никаких тезисов и мнений по вопросам веры в Сигмара.

Он внимательно слушал Молли, наслаждаясь неторопливо проплывающими мимо пейзажами — Золл по праву руку казался величавым, степенным и куда более приятным для созерцания со стороны, чем почему-то во время непосредственно плавания. При упоминании Эммы Людвиг вновь хмыкнул — на этот раз уже искренне. Наверное, стоило бы сразу предположить, что эти двое были знакомы.

Поблагодарив Молли, он взял протянутую флягу и отхлебнул — прохладная фруктовая жидкость приятно контрастировала с той кислятиной, которую распорядился отрядить в его каюту пронырливый шкипер. Всё это путешествие — конная прогулка с вином, да ещё в приятной компании — начинало напоминать неожиданный отпуск, и парень даже подумал, что сражение с зеленокожими почти того стоило. Кроме того, ему выпала честь опробовать на практике свои навыки и убедиться, что сделанная однажды ставка на артиллерию не была ошибочной. В словах напыщенного Мекленбурга тоже имелся смысл, но уже слушая его самозабвенную пламенную тираду, Людвиг сходу придумал пару-тройку контраргументов, которые, конечно, не стал высказывать…

Мысли странствовали и разбегались в разные стороны — Людвиг позволил себе чуть расслабиться, выдохнуть и перестать пытаться контролировать всё и сразу.

– Владения моего отца располагаются на юго-западе провинции Остланд, на границе с Талабекландом, – поделился он, отвечая на вопрос Молли. — Мой отец, Вильгельм-Георг Восьмой, занимает должность Хранителя Архивов и Мастера Церемоний при курфюрсте Максимилиане фон Кенигсвальде.

Козырять высокими титулами отца — при всей их пустоте — в обществе Молли оказалось неожиданно легко и приятно. Людвиг давно уже понял, что большинство южан были очень слабо подкованы в делах северных, и мало кто из них, услышав об Астерлихтах и графстве, был способен представить тот жалкий клочок земли и продуваемый всеми ветрами замок, чем по факту оно являлось. Большинство приятелей и знакомых Людвига в Виссенленде пребывало под впечатлением, что он наследник влиятельного и богатого графа с крайнего севера — Людвиг никогда не подкреплял это впечатление ложью, но никогда и не опровергал его прямым текстом.

– Моя мама — урождённая баронесса фон Виттен-Ауэ, сестра барона Гектора фон Виттен-Ауэ, из Нульна. Отец принял решение отправить меня для получения образования в Виссенленд, и временно поручить на попечение дядюшки.

Людвиг хорошо понимал, что для сторонней слушательницы эта история должна была звучать презентабельно. Грязные подробности, стоявшие почти за каждым шагом на этом пути, Молли было знать ни к чему. Он улыбнулся уголками губ, отпил ещё вина и хитро взглянул на спутницу.

– Эмма — моя хорошая подруга, а с её братом — Леосом — мы дружим с самого детства. Более того, именно по его вине… я и оказался в вашем распоряжении, — Людвиг неопределённо кивнул на Золл справа и на собственного коня. — Он втянул нас в дуэль с тилейцами — умудрился получить серьёзную рану, и, чтобы спасти его жизнь, мне пришлось сдаться страже…

Людвиг вздохнул с напускным сожалением. Он и сам не до конца понимал, откуда в нём вдруг взялось столько бахвальства — однако, справедливости ради, почти всё в этой истории было чистейшей правдой.

  Выслушав тебя, Молли присвистнула:
  - Значит, мы с тобой в одном статусе, оба – ненаследные графские дети, и оба пытаемся добиться большего, чем ездить на охоту или вышивать крестиком. Я все же как чуяла, что по повадкам ты – не простой пистольер из сыновей безземельных дворян, а персона постатуснее. Тот-то же, - засмеялась она, - Филипп будет удивлен, когда узнает! Я прямо вижу, как от его лица молоко во всей округе скисает! Впрочем, даже это не исправит его – ну не любит от чужаков.

  Упоминание о том, что ты в хороших отношениях с Эммануэль и Леосом, вызвала удивленный ах – вот это для нее было явно более весомым, чем даже происхождение. Да и новость о ранении Леоса тоже была неожиданной, и ты своей осведомленностью и участием в этой истории весьма, как сказали бы купцы, «поднял свои акции» в глазах собеседницы.
  - С Леосом все в порядке? – взволнованно поинтересовалась Молли и, после твоих уверений, что ему ничего не грозит, покачала головой. – Ох, Леос, отчаянная голова! Три дуэли у него было за неделю, когда Либвицы гостили в Пфайльдорфе! Но, - хихикнула она, - как он смотрел на моего сводного братца, это надо видеть! Я, конечно, признаю, что Олли заслуживает таких взглядов, но от мужчины их видеть странненько. Впрочем, доедем до Сексау, познакомишься с ним, и сам все поймешь.
  А о вашей дружбе с Эммой я и не знала, но это и не удивительно – она умеет «разводить потоки», не посвящая одних в тонкости общения с другими. Вот ты знал, например, что в Рейкланде свято уверены, что она – любовница Карла Франца, наследника императора? Вот и я не знала, а в столице в этом уверены не меньше, чем гномы в то, что лучше золота и гор ничего в мире нет! По крайней мере, они даже в большой ложе альтдорфского театра были вдвоем, без семьи и слуг – так рассказывал мамин гость из столицы.
  В общем, - поставила она точку под этим монологом, - я точно знаю, что Эмма с дурными людьми не водится, поэтому друг моего друга – мой друг. Вы согласны принять мою дружбу? – девушка сняла перчатку и протянула тебе руку явно для мужского рукопожатия.

  …От Сексау, где вы расстались с солдатами, пришлось ехать еще квадранс до изящных чугунных ворот, за которыми простирался обширный парк, выдержанный в нарочито «диком» стиле – даже обвитые плющом статуи словно кокетливо намекали, что они здесь «лишь остатки былого великолепия. Сам замок Ауэрсперг на поверку оказался зданием, практически утратившим былые черты оборонительного сооружения – только высокий и мощный фундамент напоминал о прежней роли. В остальном родной дом отца Молли напоминал ухоженное городское поместье с широкими окнами и высокими колоннами – мода, пришедшая из Тилеи, и крепко вросшая в культуру Империи.
  Здесь вас встречал наследник графини Этельки и сводный брат Молли – барон Олаф Зектлибе, юноша на несколько лет старше тебя. Это был великолепный образчик человеческой породы – похожий телосложением на Сигмара, мускулистый и почти двухметрового роста, с длинными золотыми локонами и пронзительно-голубыми глазами на полудетском лице, он был самым настоящим красавчиком, и не удивительно, что все окрестные дамы от него млели. Вот только даже короткого разговора хватило, чтобы понять, что Олаф был… ну, нельзя сказать, что глупым, но уж точно простоватым. Война в ее рыцарском формате, охота за чудовищами и могучими зверьми, тренировки и семья – вот почти и весь его круг интересов. Однако при всем при этом наследником графини считался он, приемный сын, а не один из многочисленных сыновей или дочерей Этельки – это явно было неспроста.

  Молли, рассыпавшись в извинениях, попрощалась, и на следующие четыре часа ты был предоставлен самому себе – можно было привести себя в порядок самостоятельно или стараниями приставленной к тебе прислуги, показаться местному лекарю, пообщаться с охраной, которая по большей части состояла из тилейцев, вполне сносно говоривших на рейксшпиле, посидеть в библиотеке или просто отдохнуть. А вечером состоялся ужин, на который ты был приглашен.
  На нем присутствовали, помимо уже знакомых тебе Молли, Филиппа и Олафа, еще сам барон Пауль фон Ауэрсперг – седеющий мужчина с огромными пышными усами, потерявший одну из ног в давней битве, и семья аверландского барона, проездом направлявшаяся в Пфайльдорф – сам пожилой барон с супругой и их младшая дочь, некрасивая ледящая девушка с зализанными назад жидкими волосами и большой мушкой над губой, умудряющаяся вести активную стрельбу глазами по всем трем молодым мужчинам одновременно.

  Вечер проходил в спокойной обстановке, чем-то напоминая подобные мероприятия у дядюшки – разве что в Ауэрсперге было поспокойнее. Даже Филипп не стремился демонстрировать направо и налево свое презрение, держа себя со спокойной сдержанностью. Разговоры за столом были все больше о политике, общими словами, экономике, светских сплетнях и тому подобных вещах. С учетом доброжелательной атмосферы, царящей здесь, у тебя была хорошая возможность дополнить свои знания о Солланде-Суденланде, подведя разговор к интересующим тебя вопросам.
  Главное было иметь ввиду, что в процессе застолья Молли намекнула тебе, что после окончания она отправится на балкон на противоположной стороне поместья "дышать свежим воздухом" - сказано это было явно с намеком.

Первым делом Людвиг привёл себя в порядок, чтобы подготовиться к ужину. У него не было с собой одежды на смену, поэтому пришлось оттирать и чистить пистольерскую форму. Он умылся, побрился начисто и ненадолго заглянул к лекарю. Лишь после вышло дорваться до фамильной библиотеки — Людвиг вошёл в пыльную аудиторию с видом знающего эксперта, и с полчаса прохаживался вдоль полок, скользя ногтём по неровной линии пыльных корешков книг.

Изначально Людвиг пришёл сюда с практическим интересом — в первую очередь его интересовали любые упоминания магии, проклятий и колдовства. Однако, как это часто случалось с ним в окружении книг, почти сразу же он отвлёкся. Такие вот небольшие библиотеки в старых имениях часто оказывались кладезем настоящих сокровищ, об истинной ценности которых могли не догадываться хозяева. В частных коллекциях временами можно было найти книги, которые не сыщешь даже в университетской библиотеке — помнится, Людвиг потратил свой первый год в Виссенленде на то, чтобы прочесть каждый фолиант в фамильной библиотеке дядюшки от корки до корки.

Людвиг с головой ушёл в чтение — и незаметно подкравшееся время ужина почти застало его врасплох. Парень с сожалением вздохнул и отодвинул массивный том в сторону.

За ужином, как это часто бывало в больших компаниях — особенно незнакомых — Людвиг был сперва молчалив: скорее слушал и спрашивал, чем что-то говорил сам. Кроме прочего, парень с воодушевлённым рвением орудовал ножом и вилкой, пробуя различные замысловатые блюда в тщетной попытке компенсировать монотонное уныние матросских пайков.

Время от времени в голову лезли непрошеные мысли об Эмме. О сплетне, которую Молли рассказала ему по дороге в Сексау. Карл Франц собственной персоной, вот как?.. Людвиг вновь почувствовал болезненный укол странной ревности. Конечно, он знал, что Эмма всегда существовала далеко за пределами его скромной лиги. Конечно же, ей, как дочери курфюрста и его ставленнице, с самого рождения было уготовано блестящее будущее. Добавьте к этому её выдающиеся персональные качества и яркий, пытливый ум — и выходило, что Карл Франц — это едва ли не меньшее, на что такая девушка могла бы претендовать. И всё же Людвиг почему-то считал… Всё это великолепие всегда было где-то там, за пределами небольшого и уютного садика…

Он отложил вилку в сторону и вытер губы салфеткой. Аппетит куда-то пропал. Чтобы отвлечься, Людвиг завёл непринуждённую беседу с бароном — сперва ни о чём, потом обо всём и сразу, с плавным и ненавязчивым переходом на то счастливое стечение обстоятельств, которое помогло именно ему, Олафу, стать наследником графини. Кроме прочего, вино уже ударило в голову — и Олаф начал изрядно раздражать Людвига своей простотой. Неужели вот этот образчик простодушия настолько впечатлил Леоса?..

Первопричины фрустрации Людвига были мало связаны с Олафом, однако он не смог отказать себе в мелкой мстительности — и аккуратно, тактично, начал задавать барону вопросы, ответы на которые требовали наличия хотя бы относительной компетенции. Обеспечена ли должным образом защита владений — и как именно она обеспечена? Что барон думает об экономической политике императора, собирается ли дальше развивать речную торговлю? А что думает о преимуществах полевой артиллерии в сравнении с классическим кавалерийским наскоком?

Людвиг смутно чувствовал, что его немного заносит, однако продолжал задавать вопросы барону — безукоризненно вежливо, предельно тактично, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что он затеял это специально. Многие ответы барона его — да и, вероятно, не только его — веселили. Последний же… Когда барон начал пространно дискутировать на тему преимуществ и недостатков полевой артиллерии, Людвиг украдкой взглянул на Молли и на Филиппа.

  Библиотека Ауэрспергов оказалась достаточно типичной для благородных домов юга Империи. Не слишком большая, всего-то две комнаты, она по большей части была заполнена такой практически обязательной литературой, как сигмаритские писание, военные и политические хроники, мемуары известных деятелей. В большом количестве присутствовала литература на тилейском, эсталийском и бретонском: говорить на этих языках ты не мог, но знаний вполне хватило, чтобы понять, что это по большей части художественная литература. Например, книга, лежащая на столике рядом с камином – последнее, видимо, что читал кто-то из обитателей или гостей дома, являла собой образчик тилейской любовной литературы, полной цветастых романтических описаний.
  Трактатов по магии, колдовству и тому подобному не нашлось, да и было бы удивительно обратное – светское дворянство не слишком интересовалось официальной магией, предпочитая не изучать ее теорию, а нанимать практиков, а неофициальную литературу вряд ли бы хранили в открытом любому случайному взгляду месте. Сколько-нибудь примечательных книг на другую тематику, по крайней мере на рейсшпиле, ты не нашел: да, некоторые тома выглядели старинными, давностью в несколько сотен лет, но вот на сколько они были ценны или редки, ты определить не мог.
  Самым ценным могли показаться попавшие тебе в руки рукописи, посвященные крестовым походам XV века – не представившийся автор, будучи имперцем, принял в них участие вместе с бретонской армией, и скрупулезно записал и даже зарисовал виды далекой Арабии и пустыни за ее пределами: земли, где правили не живые правители, но бессмертные цари-мертвецы, украшенные золотом и ездящие на колесницах. Рыцарь, видимо, предок Ауэрспергов, старательно зарисовал и маршруты, и редкие в этих местах озера, которые назвал оазисами, и даже каким товаром славны те или иные встречные города – судя по всему, торговая жилка у него была развита гораздо ярче, чем военная. Вернулся он домой с немалым достатком, но всех читателей предостерегал вывозить из Арабии ценности, похожие на ритуальные – автор полагал, что мертвые цари не погнушаются явиться за своими вещами, куда бы похититель не сбежал, и силой вернуть их назад.

  Тихое библиотечное чтение сменилось ужином – вполне спокойным и чинным, надо признать. Барон, видимо, уже был осведомлен о твоем происхождении, и общался с тобой, как с равным, учитывая скидку на возраст. Однако, к сожалению, ни он, ни Молли не могли пояснить, почему именно Олаф был провозглашен наследником – просто однажды графиня Этелька усыновила оставшегося сиротой сына одного из своих безземельных вассалов, и спустя неполный год назвала его наследником. Молли, кажется, этот факт не сильно беспокоил, а вот старый барон, хотя и держал лицо, не смог скрыть, что не слишком-то доволен решением своей владетельной супруги.
  Не мог на это ответить и сам молодой Зектлибе – с виноватой улыбкой он сказал, что матушка просто поставила его перед фактом, а он сам, как добрый сын, принял ее повеление со всем смирением. И если матушка передумает, он с радостью отдаст место наследника и все связанные с ним проблемы любому другому брату или сестре. А если мнение не изменится, то дай Сигмар, чтобы все случилось как можно более позже.

  Все твои вопросы Олаф неизменно встречал с благожелательной улыбкой, и каждый свой ответ неизменно начинал с: «Хороший вопрос, спасибо!». От вопросов он никогда не отказывался, и отвечал всегда со стеснительной прямотой.
  - Хороший вопрос, спасибо! Есть много людей гораздо умнее меня, и их ответ, наверное, будет более правильным, но я все же попытаюсь, герр фон Астерлихт. Защита владений – это первостепенный долг их владельца, всех членов его семьи и всех жителей, а такожде и сюзерена владельца. Моя матушка держит в графстве несколько легкоконных эскадронов для быстрой подмоги, отряд рыцарей, в коем я имею честь состоять, отряды пехоты из суденландцев, отряды пехоты из наемников, и тренирует деревенское ополчение. Случись угроза, войска немедленно выступят ей навстречу и в открытом бою одержат очередную славную победу. И очень жаль, что в сегодняшнем бою я не участвовал: мой отец, - кивнул он старому барону, - запретил мне идти в бой. Но я, оставаясь, знал, что Молли вернется со славой. А я… На мой век тоже выпадет немало достойных дел, и я не подведу ни свою семью, ни свою землю.

  …
  - Хороший вопрос, спасибо! Я уверен, что император и курфюрст, и их советники тоже, мудры, и знают об экономике поболе меня. Поэтому я их во всем поддерживаю. Конкретика? Нет, герр фон Астерлихт, конкретики я не знаю, прошу простить меня. Если интересно – спросите Молли, она много читает. А, речная торговля? Торговля – это хорошо, и пускай торговцы торгуют, а дворянство защищает их наравне со своими землями. И по реке пусть торгуют, почему бы и нет: матушка говорит, что Золл для нас также ценен, как и любая другая земля.

  …
  - Хороший вопрос, спасибо! Я думаю, что полевая артиллерия нужна также, как и пехота, как и лучники, как и рыцари – иначе ее не было бы в наших армиях. И хорошо, когда есть люди, которые знают, как ее использовать. Я, признаться, не могу поддержать разговора о ее видах, но знаю о ее пользе. И все же, герр фон Астерлихт, с вашего позволения, я полагаю, что и поныне удар тяжелобронированной кавалерии, обученной ведению боя, гораздо более сокрушителен, чем пушечное ядро. Да, конечно, кавалерию под огонь пушек подставлять не надо, но на то кавалерия и быстра, чтобы вступить в бой там и тогда, когда надо. Главное, чтобы в таких больших сражениях, где воюет целая армия, войска вел знающий все особенности своего оружия генерал. Я же, скажу вам, как на духу, генерал плохой, и не готов вести в бой армию. Дайте мне отряд – и я выполню свой долг с честью. Поставьте меня рядовым рыцарем – и я не подведу. Но мыслить, как это называли учителя, стратегически – это не мое. Извините, герр фон Астерлихт, если вас огорчил.

  …
  - Хороший вопрос, спасибо! Я, признаться, в науках слаб, поэтому вся надежда на то, что мне помогут. Я знаю, как правильно, я знаю, как достойно, знаю, как вести в бой отряд и как насадить на копье тролля, но управление, признаться, от меня далеко, а цифры навевают откровенную скуку. Этого врага, как я не пытался, мне не одолеть, как, впрочем, и чтение всяких тяжеловесных книг вроде сводов законов или философских рассуждений. Скажу вам, не таясь, что прочитанное тут же из памяти вытекает – при этом в породах лошадей, например, я разбираюсь туго, и помню многие мелочи. Таким уж я уродился, и понимаю, что как не старайся, не исправлюсь. Но это же не страшно, если живешь по чести? Сердце, оно точно в дурную сторону не заведет, и отличит хороших людей от плохих. Здесь вот, например, все хорошие.

  Во время этой беседы Мекленбург продолжал отмалчиваться, глядя на всех с холодным выражением лица, а барон Пауль и Молли, склонившись головами, негромко разговаривали о чем-то своем. Молли пространные речи брата в принципе игнорировала, будучи явно привычной к ним, а вот Ауэрсперг нет-нет, а переводил на приемного сына тоскливый взгляд, в котором читалось что-то вроде: «ну что ж ты…».

Хороший вопрос, спасибо!

Людвиг едва не скривился, услышав в очередной раз до печёнок осточертевшую фразу. Олаф отличался той почти невозможной степенью инфантильной доброжелательности, которая позволяла ему одновременно открыто признавать собственную некомпетентность в любом вопросе с откровенно идиотской ухмылкой и благодарить собеседника за непреднамеренные попытки закрыть пробелы в образовании. Большинство собравшихся за столом почти не обращало внимания на затеянное Людвигом представление: Мекленбург был до странного немногословен и игнорировал почти открытые провокации, Молли безмятежно трепалась о чём-то с бароном, явно привыкшая к беспросветной тёмности брата, и лишь смущение отца Олафа было способно принести хотя бы некоторое удовлетворение. Большого удовольствия подобное избиение беспомощного котёнка, конечно, не доставляло — и без того скверное настроение Людвига посмурнело ещё сильнее, и он, вынужденно оставив барона в покое, переключился на дочь приезжего барона.

Именно с ней Людвиг завёл негромкий, вежливый разговор, снова задавая много самых разных вопросов — о её происхождении, о том, как они с семьёй оказались здесь, о её предпочтениях в живописи и литературе, о том, как ей удалось подобрать настолько подходящее её глазам платье, о том, нравится ли ей лицезреть звёздную россыпь в безоблачном ночном небе… Людвиг по-прежнему не до конца понимал, чего именно добивался — девушка его, конечно, совершенно не привлекала: он не находил её ни красивой, ни интересной в разговоре, ни даже просто ухоженной. Людвигом двигало какое-то неопределённое, но стойкое желание как-то уколоть Молли, словно в попытке отомстить за собственное преотвратное настроение.

Одновременно он продолжил налегать на вино — и это, конечно, абсолютно не помогало. В какой-то момент Людвиг понял, что достаточно пьян — бокал перед глазами двоился, стены обеденного зала поплыли. Не доставало только устроить пьяный дебош в таком обществе! Как это всегда бывало с ним, когда лёгкий горячительный кураж переходил в серьёзное опьянение, Людвиг сделался молчаливым, задумчивым, и попросил подать воду. Теперь он задавал собеседнице вопросы в большей степени для того, чтобы выиграть немного времени — слушая её пространные ответы и рассуждения, Людвиг часто, маленькими глотками, пил воду, и глоточек за глоточком восстанавливал утраченную было ясность мышления.

  Новая жертва твоего любопытства оказалась куда интереснее – с точки зрения реакции окружающих. Сама девица, узнав, что ты – сын остландского графа, явно твердо вознамерилась очаровать тебя, щебеча без умолку и даже на самый простой вопрос выдавая бесконечно длинную тираду, сопровождаемую почти артиллерийской стрельбой глазами и кокетливой улыбкой. Отец с матерью твою собеседницу и не думали останавливать: видимо, их вполне устраивало, если ты падешь чарами их дитя.
  Олаф, которого ты оставил в покое, завел разговор с аверландским бароном об охоте – юноша предпочитал искать добычу в горах, тогда как его собеседник был убежденным сторонником засад у водопоев. Спор этот, однако, держался совершенно в рамках приличий и, кажется, доставлял двум мужчинам несказанное удовольствие: они уже перешли на ту стадию общения, когда сказанное одним «а вот если это…» понимается визави без каких-либо уточнений.

  А вот Молли твой интерес к аверландке, быстро разрешившей ее называть «Китти – это имя для моих друзей, а мы теперь с вами друзья, да Людвиг», явно не понравился. Прислушиваясь к ее беседе с отцом, ты заметил, как часто она стала отвечать невпопад или просто игнорировать сказанное, да и взгляд ее, нарочито направленный в сторону, нет-нет, а скашивался на тебя и твою собеседницу. Увиденное молодой Топпенхеймер явно не нравилось, и, как и ты, она начала искать поддержку в вине, огрызнувшись на попытку отца посоветовать сдерживаться. По покрасневшему лицу девушки и тому, как начинали трепетать крылья ее носа, когда аверландка наклонялась к тебе, демонстрируя абсолютно невыразительное декольте, было ясно, что удар попал в цель: Молли ярилась, злилась, и не слишком-то хорошо держала себя в руках.

  Не остался в стороне и Мекленбург. Не принимавший участия в вербальном «избиении» Олафа, в отношении гостей из соседней провинции он сдерживаться не собирался. В отношении тебя, впрочем, тоже. Не переходя на персоны, Филипп рассказывал, что сейчас считается допустимым одевать на подобные мероприятия, подчеркивая, что ни ты, ни Китти этим критериям не соответствуете, посетовал, что жителям севера Империи приходится ездить через всю страну, чтобы учиться, огорчился, что никто, кроме него и Топпенхеймеров, не знает имен и стихов целой плеяды пфайльдорфских поэтов, чьи произведения популярны и в Нульне, и в Рейкланде, поделился собственным мнением, что благородному мужчине пристало сражаться верхом, а благородной деве – вести себя или смиренно, чтобы ни у кого не возникало сомнений в ее благонравии, или ярко и живо, чтобы вопросы пристойности были компенсированы богатством знаний и эмоций. Родителям бедной гостьи тоже мимоходом досталось – Филипп явно не испытывал никакого пиетета перед их возрастом, и тоже бросил несколько колких замечаний, скрытых за маской светских разговоров.
  Наконец ему это надоело, да и дальнейшая беседа привела бы к тому, что аверландка, чьи глаза и без того были уже на мокром месте, разрыдалась бы. Допив вина, Мекленбург спокойно поднялся и, извинившись, совершенно неубедительно сослался на мигрень, оставив благородное собрание. На какое-то время все, кроме продолжающей злиться Молли и беспечного Олафа, выдохнули.

  Через пол-квадранса Китти, вытерев глазки и приободрившись, продолжила осаду, старательно демонстрируя, что готова перед тобой капитулировать. Штурм этот становился все отчаяннее, а паузы в щебетании практически исчезли. Решив усилить натиск, аверландка попыталась красиво сомлеть прямо рядом с тобой: как же, ей расшнуруют корсет, будут носить на руках, хлопотать вокруг… Но, не учитывая в своих планах Молли, она просчиталась.
  Молодая Топпенхеймер, вскочив так порывисто, что кресло упало на спинку, зычно окликнула сводного брата:
  - Олаф, что сидишь! Видишь, барышне плохо! Ты сильный – отнеси ее в комнату, там служанки ей займутся.

  Китти, поняв, что план провалился, попыталась отыграть назад и убедить всех, что это кратковременное помутнение, но Молли внезапно поддержал барон Ауэрсперг, которого, признаться, вся эта трескотня немало утомила. В итоге Зектлибе, подняв девушку, как пушинку, скрылся вместе с ней, и за ними ушла матушка «страдалицы». Два барона, переглянувшись, затеяли разговор об урожае и политике, а леди Топпенхеймер, допив вино и съев персик, сказала, что отправится подышать свежим воздухом. От сопровождения она отказалась, сказав, что о ней позаботится прислуга, и немного нетвердой походкой оставила залу.
  Обернувшись у самой двери и убедившись, что за ней не смотрят, она поймала твой взгляд и дважды сначала сжала на миг направленный к тебе тыльной стороной кулак, потом сразу же разжала его, широко разведя пальцы в стороны. Просигнализировав так, Молли, как ни в чем не бывало, ушла.

К тому моменту Людвиг уже трезвел: шум прибоя в ушах постепенно сходил на нет, посуда на столе почти перестала двоиться и расплываться. До определённой минуты ему нравилось внимание Китти — хотя он, конечно же, не строил никаких планов — но в конце концов её настырность несколько наскучила и начала раздражать.

Куда больше его волновала ситуация с Мекленбургом: дворянин откровенно разбушевался, и большая часть поднимаемых им тем всё сильнее походила на прямые оскорбления или грубость. Сам Людвиг не посчитал комментарий относительно своего наряда язвительным — всем присутствующим было очевидно, что бравый пистольер прибыл сюда практически с поля боя и не имел возможности раздобыть положенный по этикету наряд. В тяжёлые же времена для военных на подобных светских застольях частенько делали исключения.

Другие комментарии лорда Людвига позабавили — он счёл своим долгом процитировать на память несколько виршей известных только в узких кругах ценителей поэтов, о которых, конечно же, не мог слышать захудалый лордик с крайнего севера, и даже вытащил из закромов своей обширной библиотеки прочитанных книг пару-тройку имён, которые могли бы удивить и самого Мекленбурга. То, как лорд обошёлся с несчастной Китти — да ещё и в присутствии её отца — и вовсе балансировало на грани откровенной и прямой грубости. Случись этот инцидент с час назад, опьянённым вином Людвиг едва ли смог бы сдержаться. Теперь же он просто позволил себе ремарку, что в светском обществе (как он слышал) принято относиться к гостям с уважением, а не превозносить себя за их счёт — произнёс он это спокойно и холодно, обращаясь, почти демонстративно, преимущественно к барону и Молли.

Китти унесли, Мекленбург откланялся, а Молли ушла — уже почти протрезвевший Людвиг вновь пригубил вино, и вполуха вежливо слушал малоинтересную ему беседу о нюансах и особенностях охоты. Он машинально прокручивал в голове лучшие моменты этого яркого вечера, и с сожалением вспоминал пару упущенных возможностей, чтобы ещё сильнее поддеть и уязвить Мекленбурга. Также он размышлял, что именно означала странная жестикуляция Молли — речь явно шла о зашифрованном времени, кулаки, вероятно, означали десять минут, в то время как растопыренная ладонь — будто пять… Предлагала ли она ему выждать двадцать пять минут, прежде чем покинуть застолье, чтобы не вызвать у собравшихся подозрения?

Людвиг не был полностью уверен в том, что правильно разгадал её шифр, а охотники у камина казались слишком увлечёнными своей беседой, чтобы заметить хоть что-нибудь. Поэтому пятнадцать минут спустя он зевнул, вздохнул, поднялся и объявил, что это был длинный — почти бесконечный — день, на протяжении которого он несколько раз чуть было не лишился жизни, и попросил у благородных господ прощения, так как слишком уж был силён зов постели. Людвиг справедливо рассудил, что лучше было прийти в назначенное место чуть раньше и немного подышать ночным воздухом, чем заставлять Молли ждать и нервничать — особенно после того, что ей пришлось вынести этим вечером.