ᛟ Лживая Сага: На чужих берегах ᛗ | ходы игроков | ᛟ Руна Третья

Черный дракон плыл, изредка содрогаясь всем телом, по небу и никто не пытался сразиться с ним.
Черный дракон нес свою добычу деловито, зная, что никто не дерзнет сбежать и столкнуться с зеркальной поверхностью моря.
У чёрного дракона были свои планы: он был голоден и видел больше, чем люди внутри. Когда стихли голоса, а красная точка на карте почти поравнялась с Лондо, он вдруг лихо нырнул, подняв содержимое желудков, пытливым взорам викингов явив неуютную землю внизу.

Спустя несколько ударов сердца, черный дракон решил, что стоит быть гостеприимнее и снова выровнялся.
Драконье нутро тревожно мигало десятками разноцветных звезд, сквозь сетку рвался знакомый голос:
- …. НЕ….ляться… Лон… при…п…ём ….НЕ вы….ди..е… не……..приём!

Испустив последний «приём», дракон снова нырнул. Стало ясно: решать, где приземляться, будет он. Как именно он будет приземляться, тоже решит дракон.

Одно было точно: земля под ними существовала. Там и тут посреди черноты светились редкие огни, где-то даже полыхал пожар, освещая стены старой крепости. Как назло, серым полотном внутрь дракона поползли сумерки, а значит, на твердь Лондо он встанут уже во тьме. Если железный зверь не решит, что ему пора на покой. Что всем пора на покой.

От резкого снижения кружилась голова, во рту ощущался привкус крови, приходилось часто сглатывать и настойчиво хотелось вывернуть себя наизнанку, но черный дракон снова успокоился и медленно пополз вниз, жалобно мигая.
На рыхлую поверхность государства Лондо он прыгнул отчаянно, напоследок устроив северянам жесткий приём.

Руины то ли крепости, то ли замка окружали дракона со всех сторон. Подсвеченные оранжевыми отблесками редких костров, они выглядели нежилыми, ровно до тех пор пока от них не отделилось пол дюжины лондонцев, тёмных и худых, словно тени.
На встречающих они были мало похожи: шли на полусогнутых, в руках держали то ли палки, то ли копья, смотрели с тревогой и страхом. К счастью, дракон не спешил открыть нутро.

Только сейчас Олаф, ставший за кормчего, понял, как они на самом деле рисковали, доверившись дракону. Он лишь создавал видимость управления, а на самом деле лишь дракон решал как и сколько они будут лететь, а они могли лишь смотреть и просить богов, чтобы не сгинуть в морской пучине, что чернела внизу. На драккаре он налег бы на руль, выправил курс или дал команду гребцам с одной стороны поднять весла или табанить, если того требовала ситуация. А здесь он не мог ничего, хоть и стоял у волшебной доски с мигающей доской, будто от него что-то действительно зависело. Эти люди вверили Олафу свои жизни, а он сам чувствовал себя беспомощным, как в детстве, когда лодку, из которой Олаф рыбачил недалеко от дома, сильный ветер отнес далеко от берега. Олаф провел тогда самую страшную ночь в своей жизни, пока отец и братья не нашли его продрогшего, с лихорадкой, но живого. Но может тогда все было не так страшно... Может сейчас стоило бояться... Но Олаф не боялся – да, испарина покрыла его лоб, но он почему-то знал, что они долетят. Так и вышло, правда, было ощущение, что вряд ли Вер-тух-ка после такого снова поднимется в небо. Олафа бросило на приборную панель, что шипела чужим голосом – точно лошадь ударила в грудь, а потом бросило на пол. Но Олаф был жив, хоть бок и болел и не надо было быть целителем, чтобы понимать, что сломано ребро, а может даже не одно. Но времени не было – через глаза дракона Олаф видел, что к ним приближается какие-то существа – с копьями, да камнями.

– Все целы? Похоже, к нам гости...

Давненько не было кузнецу так паршиво. Видимо не все рассказали бритты о повадках воздушного дракона. А может дракон хоть и обязан был подчиняться магии бриттов, но решил отомстить чужакам за свою службу вопреки желанию. Все это было важно, точнее было бы важно, будь дневное светило милостиво к ним хотя бы несколько месяцев назад, а не несколько лет. Сейчас было важно только одно. Они добрались, они остались живы. Неизвестно, что это был за мир, но это точно не было ледяными пустынями Хель, здесь были люди, здесь был огонь, а значит и была надежда, что они справятся. Эта надежда единственное, что у них сейчас было. Насчет палок Родерик не обольщался. Он помнил страшные палки в руках у бриттов и как он несколько раз чуть не погиб от них. Но ситуация была не в их пользу. Они были чужаками, на чужом корабле, пусть и воздушном. Это им требовалась помощь местным, а нужно ли было местным что-то от них оставалось вопросом. Ладно. Нужно решать.

- Олаф, Ворон, мы идем наружу. Попробуем договориться миром. Но если что, Бабочка, Змеиный язык, будьте наготове, прикроете нас с тыла, а на крайний случай и наш отход. Олаф, если в их варварском языке есть оттенки, постарайся использовать максимально миролюбивые. Нам нужен мед и информация, а не смерть.

Родерик поправил аммуницию, пригладил волосы и встал так, чтобы когда пасть дракона откроется прикрыть собой всех остальных.

- Открывай.

Полет… В сказках это всегда выглядело красиво и привлекательно. Свежий воздух, ветер в лицо и ощущение свободы. Оно и понятно. Скальды смотрели на птиц и никогда не летали сами. Все оказалось совсем иным. Мерзкий запах мертвого железа. Стук, лязг и грохот костей Железного Дракона. Тошнота, выворачивающая кишки почище любой отравы или самого штормового моря. И опасения, что в какой-то момент Дракон просто откажется лететь. Их встретит пучина – всех. И даже Валгалла будет не для них, ибо разве помогут даже валькирии вырваться из железной клетки? Но шли минуты – и ничего плохого не происходило. И даже тряска и неведомый голос перед посадкой не мог помешать облегчению после полета. Хотя вид за железной шкурой Дракона не сильно вдохновлял и не радовал. Словно они уже прилетели в самый центр Сердца Зимы. Но отсиживаться за спинами было нельзя. Он молча кивнул кузнецу.
- Олаф, что хотели сказать нам бритты?
Он кивнул рукой в сторону загадочного ящика.
Подумав, подхватил топор. Не так, чтобы его хотелось пускать в ход. Но палки в руках чужаков были опасны. Даже будь они просто копьями. С другой стороны – к ним шли, а не атаковали. Не знают кто там? Или наоборот, знают? Но зачем терзаться вопросами, когда можно просто спросить!?

– Я толком не понял. Скорее, чтобы мы не приземлялись и не выходили. Но у нас не было выбора, а сидеть в чреве дракона до Рагнарёка я не собираюсь. Мы пришли за ответами и, клянусь, мы их получим...

Полусон скальда, в который он все же успел провалиться несмотря на шум внутренностей дракона, оканчивался падением в объятия женщины с наполовину мертвым лицом и мерзкой улыбкой на обоих сторонах. Причем трудно было сказать, на какой половине эта ухмылка была более противной. Вдруг из ее рта появился зеленый газ, проникший в легкие воина, от которого его начало выворачивать наизнанку. И когда сын Гюльви уже почти оказался в зловонной пасти Матери Чудовищ, чья-то рука как-будто вырвала его обратно в Мидгард. Руна Вуньо вспыхнула перед закрытыми глазами за мгновение до того, как в них ударил свет.

Сын Гудса говорил, и слова по отдельности были понятны, но они никак не укладывались в тяжелой голове. Но основное Гуннлауг понял - ему сказали прикрывать спину побратимов, а больше было и не нужно. Когда мудрые вышли на переговоры, скальд, подхвативший к тому времени свое оружие, застыл у выхода из чрева огненного змея со щитом и сулицей в руках. Копье на всякий случай было прислонено рядом так, чтобы его можно было быстро перехватить. Щит же держался посередине прохода чтобы прикрыть и себя, и сейдмаду с крыльями бабочки вокруг глаз пока ее лук будет петь песню смерти.

  Неудобно вести разговоры под нескончаемый шум. И думать о чем-то серьезном тоже неудобно. Полет на драконе, а, вернее, в драконьей утробе, как оказалось, отбивает все мысли и притупляет все чувства, оставляя вместо них лишь разумное опасение – ну, то есть, страх, но в этом бы женщина не призналась даже под угрозой вечной Хели – и тупое, тяжелое, как камень на шее, ожидание.
  Бабочка была уверена, что хуже уже не будет – что же, мироздание доказало, как сильно она заблуждалась. Неожиданный нырок железнокрылого вниз сорвал с губ не предполагавшей такой подлости воительницы громкий вскрик. Вцепившись в одно из ребер, она во все глаза смотрела на приближающуюся землю, забыв о том, как ругаться и божиться, и с минуту на минуту ждала столкновения. А тут еще снова через колдовскую коробочку чужой глас прорезывался – неужто бритты Лондо-бурга пытались зачаровать дракона так, чтобы он избавился от живого «груза»?

  Еще один резкий нырок, от которого желудок поднимается к самой глотке. Была бы в брюхе еда – немедленно бы украсила собой окружающий металл. А так рот всего лишь наполнился отвратительной желчью, которую Ревдис, скривившись, выкашляла себе под ноги, чувствуя, как крутит живот, как после полусгнивших овощей, которые она однажды, изнывая от голода, откопала из-под снега с грядки поодаль от сгоревшего селения.
  Увидев внизу, на стремительно приближающейся земле, огни – толи пожарище от налета, толи последствие драконьего плевка, дева испуганно отвела взгляд. Сейчас, если дракон оголодал до полусмерти, они ка-а-а-ак шлепнутся о твердь земную, так и косточек не соберешь. Или пролетят через огни – стальной шкуре хоть бы хны, а ездоки в раскаленном металле могут и помереть. Или в пещеру драконью если так залетят, то точно все кишки выблюют и через то помрут. Или бритты зачаруют-таки дракона, и он всех попросту сожрет.
  В общем, куда ни кинь, всюду смерть.

  Еще дважды Ревдис рвало желчью, и, когда Вер-тух-ка все же застыл, дева имела даже не бледный, а нежно-салатовый цвет-лица, а глаза, ставшие еще более крупными, смотрели на мир расфокусированно. Когда стало ясно, что чудовище окончательно приземлилось, женщина отцепила бледные бескровные пальцы от ребра и, сделав один-единственный шаг, покачнулась и снова прильнула к надежной стенке железного желудка. Голову ее кружило, а ноги были как ватные.
  Мужчинам, кажется, было получше – чрезмерно активный Гуддсон сотоварищи собирался на вылазку и встречу с какими-то людьми, которых успел углядеть, а ей и скальду было предложено прикрывать высаживающихся. Ни на споры, ни на разбирательства сил не было, и Бабочка, утерев испачканный рот рукавом, неуверенно кивнула. Со второй попытки вытянув наконец из «Крыльев пестрых трепет» из налучья, воительница уже более уверенно приготовила к бою стрелу, и, пропустив Несущих Сечу на свободу открытого пространства, заняла место за щитом Гуннлауга.
  - Если надо, я беру первого одесную, ты – ошую, - определила возможные цели она.

  Хрипотца из голоса пока никуда не пропала, а желание прополоскать рот все крепло. Но сейчас были другие, гораздо более острые проблемы.

Скальд заметил состояние березы битвы, но воздержался от того, чтобы дать волю словам. Не пристало предлагать помощь воину коли стоит на ногах, а лучная дева доказала не раз, что не уступит ясеням битвы ни решимостью, ни силой воли. Поэтому молодой воин лишь кивнул в ответ на слова, время от времени бросая взгляд вбок чтобы убедиться, что дочь Гудлейва стоит и на ее лице не появляются новые признаки хвори или немощи. До мудрого лекаря юноше было далеко как до родного фьорда, но базовый минимум, которые пристало знать каждому воину, он выучил назубок и был готов помочь коли потребуется, стараясь все же не оскорбить воительницу ненужными вопросами или поспешным предложением подмоги.

Когда тощие темные тени приблизились к черному дракону, стало ясно, что это совершенно точно люди, а вернее то, что от них осталось. Покрытые копотью, они подбирались, скрючившись, словно не вполне понимали, что такое вдруг появилось перед ними. Разум их будто претерпел увечья и были те столь же отвратны, что и увечья их тел. У того, кто приблизился первым, не было носа. Следом шел человек без нижней челюсти. Другой носил маску, скрывшую левую половину лица и судя по ее форме, под ней мало что осталось. У прочих отсутствовали конечности, их заменяли палки, нечто похожие на железки, которые Родерик, забраковав, убирал в сарай до поры ("авось, пригодится"), но в большинстве своем их ничто не заменяло и культи, ничем не прикрытые, колебались в такт рваным движениям.

Стоило забралу дракона поползти в сторону, повинуясь руке Олафа, калек, да и самих прибывших, оглушил пронзительный свист, а следом бахнуло, будто взорвался котелок.
- А ну пшли! - это было понятно и без перевода. Нога впереди идущего вдруг надломилась и треснула пополам, словно сухая ветка. Брызнула кровь. Человек упал и закричал, но отчего-то ни звука не раздалось из разверзнутой глотки.

Из тени выступил бритый покрытый татуировками воин, в одной руке он сжимал дымящуюся тонкую матово-черную трубку. Воин скрыл глаза, был едва одет, но ступал уверенно, словно это была его земля.
Люди-тени криво отступали, не забирая с собой раненого. Тот, что был без челюсти, дернулся в сторону дракона, желая найти в нем убежище, но упал прежде, чем сделал второй шаг навстречу викингам. В голове его теперь зияла дыра размером с кулак Каррсона. Причем поразило его с противоположной стороны. Видимо, у бритоголового были соратники.

- Эй, вы, выбирайтесь, надо тикать. Сейчас вояки нагрянут, будем вместе разбираться, где чьи кишки, - говорил он громко, но чересчур спокойно, будто ему было все равно, выйдут викинги из чрева дракона или нет. Вдалеке в такт его словам, подтверждая их, заметались молнии, словно бегущие к ним несли в ладонях белый свет луны. Бритый даже не повернулся полюбоваться смертоносным зрелищем.

Из тени возле него выступил еще один, молодой и вертлявый. Смотрел он с любопытством и усмешкой, но ничего не говорил. В противоположность бритому он не проявлял спокойствия, разглядывая отчего-то не дракона, а тех, кто набил его брюхо собой. Вдруг улыбка пропала, а глаза сузились, точно он узнал кого-то среди викингов, присмотрелся:
- Леди, - прогундосил он и также, в нос, засмеялся. - С ними Леди, Битый!

- Тогда тем более уходим, - меланхолично бросил первый, глядя куда-то в сторону, словно прислушиваясь, и только это движение выдало его - бритоголовый был слеп.

Олаф застыл в нерешительности не решаясь бить первым. Увиденная картина искалеченных людей поражала воображение. Словно Фенрир переживал их и выплюнул, побрезговав проглотить. Подошедшие были иными. Они говорили, их руки и ноги были целыми, а вооружены они оружием, не в пример лучше их собственного. После виденного у бриттов сознание Олафа стало более податливым к восприятию странного, а потому Олаф как-то понял, что эти подошедшие и есть бритты, поскольку они и говорили на похожем языке. А вот драться с ними похоже было бессмысленно. Их оружие поражало на дистанции и реши они бросить копьё или пустить стрелу, неизвестно чей свет в глазах погаснет первым.

– Не нападайте! – крикнул остальным товарищам Олаф. – Это бритты. Похоже, они хотят нам помочь. Говорят, что скоро сюда прибудут какие-то Vojaki, которых они всерьез опасаются. Предлагают следовать за ними.

– Кто вы? Куда мы идём? Кто такие Vojaki? Почему эти люди такие – Олаф указал копьём на разбегавшихся калек. – Чем ты сразил его? – спросил Олаф у бриттов лишь меньшую толику вопросов, что роились у него в голове. Ибо держать их в себе больше не было мочи. Но главный вопрос он так и не осмелился задать – куда они всё-таки попали? Почему все вокруг было таким странным и иным? Кто создал всю эту одежду? Что за странные материалы они используют? Где хотя бы что-то, изготовленное из дерева, камня, кости, меха?

- Похоже это их, как же это слово, их атд. Как-то так. Место, куда попадают после смерти те, кто не слушал приказов их бога.

Родерик смотрел на все это с отвращением. И эта парочка не вызывала у него сочувствия ни на фингр больше. Однако презрение не застилало глаза. Он не увидел ни одной женщины, даже среди калечных. И это могло быть плохо. Очень плохо.

- Хотят помочь? Пусть помогут. Идем с ними. Но будьте готовы к бою. И закрывайте со всех сторон Бабочку. Лучше всего, чтобы ее даже не было видно за нами.

Бонд сделал широкий шаг вперед, чтобы Бабочка могла встать за его спиной, тогда с боков её прикрывали бы Олаф и Ворон, а сзади смог бы прикрыть Змеиный язык. Оскал удержать все же не удалось. Он говорил, что каждый будет не лишним. Он хотел прихватить с собой ту бриттку, она бы смогла объяснить, что к чему. Но сделанного назад не воротишь. Сколько бы их не было, их духа хватит на всех, в этом проклятом богами атду. Теперь, если все займут свои места они двинутся за бриттами. Шаг в шаг. Что-что, а действовать как единый организм это то, что у викингов в крови.

  Взявшая себя в руки, Бабочка края борта наблюдала за приближавшимися людьми, и вскоре увидела, что это не люди вовсе. Отсутствующие конечности, следы гари на плоти, движения такие, словно они еще недавно были скованы похожим на трупное окоченением… Ветер не доносил запаха, но женщина готова была поклясться, что пахнут они соответствующе – затхлостью, как старые тряпки, и еле заметным сладковатым привкусом замедлившегося разложения.
  - Умруны! – не сказала скорее, а выплюнула. – Драугры, мертвецы, покоя не нашедшие ни в Асгарде, ни в Хели!
  От воспоминаний о битве у костра ее передернуло. Скованные льдом мышцы, ставшие нечеловечески сильными, прозрачные пустые глаза… Любой умрун, сколь бы смешным и слабым он не выглядел, опаснее взрослого хирдманна, а боли не боится также, как барсерк, желая лишь вцепиться в живую плоть и жрать ее, жрать и захлебываться еще теплой кровью.

  А потом по умрунам начали стрелять. Судя по всему, из тех же волшебных жезлов, которыми были вооружены подземники. Колдовство, как ему и положено, оказалось куда более эффективным инструментом в борьбе с нежитью, чем честная сталь – каждое попадание прерывало существование драугра.
  «Или не драугра?», - запуталась Ревдис, увидев, что из ран калек течет кровь, словно они были живыми существами, а не жертвами черных проклятий или собственной алчности. На нормальных людей эти чужаки походили еще меньше – ну не выживают люди после таких травм, а кем являлись на самом деле, одним богам, наверное, ведомо. Ясно было только одно: существа эти были не друзьями, не союзниками и даже не кем бы то ни было, достойным равного общения.
  «Проклятые, лишившиеся всяк человеческого, но не могущие умереть нормально?», - мысли Ревдис остановились еще на одной теории. – «Возможно. Но какой силы должен быть сейд, чтобы сплести подобные чары?».

  Явившим себя стрелкам воительница не доверяла ни на медный «ноготь», но лучшей идеи, чем сотрудничать с ними, все равно не было. Оставаться в чреве Вер-тух-ки, добравшись до этого противоестественно-странного Лондобурга, смысла не было вовсе, воевать с теми, кто не начал бой первым – тем паче. Да и нет никакой гарантии, что в противном случае их не перестреляют из темноты люди с волшебными жезлами. В общем, что головой об гору, что горой об голову – выбор был невелик.
  А когда зашел разговор о какой-то «леди», Ревдис и вовсе перестала понимать, что здесь творится. Только буркнула раздраженно, плечами дернув:
  - Они меня явно с кем-то путают. Или, - повернулась она к Гуннлаугу, улыбнувшись, вот только улыбка эта вышла кривой и невеселой, - быть может, тебя, сын Гюльви? Не обижайся, скальд – это я скорее о том, что на то слово, которым франки именуют знатных дам, ни один из нас не подходит даже близко.

  На удивление, остальные мужи были солидарны с ее мыслями, и тоже были готовы рискнуть, положившись на честность стрелков. Вот только у Родерика в голове творилось асы ведают что, поэтому на его преддложение посуровевшая дева резко огрызнулась:
  - Может, лучше мы тебя закроем? Я не беззащитная девочка, и способна постоять за себя и копьем, и луком, и ножом. Ты, Бесшумный и ворон пойдете впереди, а я и Змеиный язык, как привычные к мечению стальных колосьев да ясеневых языков, пойдем за вашими спинами. А будет на то нужда – встанем рядом. Я все сказала.

  И, подобрав рюкзак, спрыгнула из чрева дракона на твердую землю.

- Это не твоя битва, дева копья. Твоя еще впереди. Ты видела на что способны их палки, против них не помогут ни копье, ни лук, ни тем более нож. В этом месте одни мужи. Кто знает в чем причина того? Но лучше не пробуждать в них желания использовать их палки до того, как мы разберемся что тут и как. Я не сомневаюсь и не умаляю твоей храбрости. Ты Герой, хоть и Герой тех земель, что остались словно под другими небесами. От этих палок никого не защитить, но если мы укроем тебя от их взглядов, то может и желания их использовать у них не возникнет.

  Посмотрев глаза в глаза Гудссону, дева щита нахмурилась и, дернув уголком губ, поморщилась. Ох уж эти мужчины! Вечно считают женщин слабыми и ни на что не способными, даже когда на словах говорят иное! Лучшие пытаются оберечь от опасности, явной или мнимой, худшие считают, что женщина без мужчины - ничейная собственность, а, значит, и их в том числе. И, к сожалению, словесные увещевания на таких умников не действуют - только язык стали. И то, как показывает жизнь, не надолго - потом все снова скатывается к прежней борозде.
  И все бы ничего, но стоит раз согласиться побыть слабой, как один момент распространяется на все события в будущем, а отношения меняются с соратнических на иные. Именно поэтому позволять себе быть слабой, ранимой, ведомой и способной к тонким чувствам было никак нельзя - только так, и никак иначе, если есть желаний остаться "девой щита", а не "девкой-со-щитом". Как итог, на предложение Родерика соглашаться было нельзя ни при каком раскладе.

  Кроме того, были и иные причины - и вот их-то, в отличие от предыдущих, можно было озвучить без опаски. Блеснув недовольно глазами, Бабочка сдержала гонор и даже сумела ответить ровно, не цедя слова:
  - Тайное всегда привлекает больше внимания, чем явное, а сокрытое тянет больше, чем известное. Эти бритты уже знают, и остальные тоже узнают - это лишь вопрос времени. И то не факт, что их знание будет нам опасно. Я накину капюшон, скрыв косы и черты лица, чтобы тебе было спокойнее, и будет достаточно.

Молодой скальд широко раскрытыми глазами смотрел на корявые фигуры, ломаными шагами приближающиеся к хирду. В них все было противоестественно, противно законам Богов и людей, и горький взвар отвращения и жалости клокотал в груди воина когда он смотрел на этих существ. Ведь это не могли быть люди, не бывает чтобы люди были такими. Гуннлауг подумал что уж лучше в трэллы к самому последнему подлецу, от которого добрый ясень битвы даже виру возьмет только сталью, чем вот так. Когда Бабочка нашла слова для существ, скальд только покачал головой:
- Нет, копейная дева, тут что-то хуже. Саги говорят, что драугры опасны и владеют магией, да и сильнее обычного мужчины во много раз. А тут что-то непонятное, слабое как-будто. Но сын Гюльви тоже думает, что надо быть настороже.

Пока Гуннлауг разглядывал и говорил, появились новые люди, эти точно были людьми, толькол странными. Оружие их ьбыло похоже на палку Элиота, и разили они без жалости. Викинг был уверен, что эти не будут церемониться как франки или бритты там, в пещере. Они больше похожи на изгоев, которых добрые лбюди прогнали на тинге за творимые беззакония чем на добрых людей.

- Эти похожи на берсерков больше чем на тех, с кем стоит идти. Или на отряд мародеров что сбежав от доброго ярла чинят беззакония на дороге и грабят дома бондов.

И все же слова старших закон. Не дело перечить кормчему на драккаре или конунгу в походе. Поэтому как бы не хотелось воину найти другой путь, он встал во всеоружии, прикрывая отряд с тыла как и было сказано и готовый к бою, постоянно оглядываясь назад чтобы среагировать если существа нападут сзади или дружки тех разбойников, один из которых выглядел как трэлл что привозят из Винланда по прическе и рисункам на теле, а второй - как бездомный босяк что даже простую работу не может выполнить и купить одежду на полученное серебро. Или дезертир из отряда ярла, и тем более опасный.

- В твоей голове больше мудрости, чем у некоторых за столом конунга, а храбрости больше, чем у некоторых ярлов. Теперь я понимаю, почему Норны сделали тебя Героем, Бабочка. Будь по-твоему. Олаф, Ворон, вы слышали, идем вперед.

Сказано, сделано. Первый шаг он уже сделал, пора делать остальные.