["Хризалида"] | ходы игроков | ["Склон"]: "Ампутант", "Блудница"

Ампутант. Каждое движение дается с заметным трудом, будто ты, попутно с карабканьем, еще и продираешься сквозь слои рисового пудинга - неосязаемо-прозрачного, но заставляющего прилагать к каждому действию чуть больше усилий. Нейротоксин - или чем, там, тебя "одарила" та тварь - совершенно точно действует: пальцы слушаются как будто бы - пусть и в какие-то доли секунды - но, с вполне "считываемой" задержкой, ноги - гудят, наливаются ватной тяжестью, заметно немеют по икрам - и выше, к коленкам. Озноб не унимается, челюсти снова и снова заметно отстукивают зубами сапатеадо, пот проступает на лбу, у висков, катится вниз по лицу, капает с носа, заставляет преть спину и ощутимо сыреть - подмышки.

Карабкаешься вверх, "вгрызаясь" единственной рукой в сухость склона. Пыль лезет в ноздри, в глаза, мешается с потом, заставляя щипать все, что можно и нельзя. Каждое подтягивание корпуса - каскад усилий, помноженных на боль и превозмогание собственной немощности. Кактусы - будто живые - цепляют одежду, то и дело кусают кожу, грызут гудящие, истыканные иглами ноги, но ты все равно ползешь. Туда, вверх.

Рывок. Еще один. Хватаешься за край дорожной насыпи в какой-то момент, цепляя пальцами край каменистой обочины. Подтягиваешь тело, помогая себе коленками, подгребаешь щебень ладонью. И, вот он - хайвей. Выбираешься на трассу, мелко трясясь то ли от напряжения, то ли от подступающей лихорадки, то ли от всего - и сразу. Получилось.

Где-то там, позади, сбоку и слева, в трех - трех с лишним десятках метров, все еще мерцают, вполне "добивая" до тебя, фары автобуса, и явственно различима сидящая перед автобусом то ли на груде тряпья, то ли на чьем-то теле щуплая, заметно сгорбленная фигурка. А сбоку и справа - метрах, может, в двадцати кто-то бежит: прочь - куда-то туда, вдаль, подальше и от тебя, и от замершего на склоне транспорта. Впотьмах не разобрать деталей, но щелканье подошв о дорожное покрытие различаешь. Как и пятна красные на дороге перед тобой, тут и там. Кляксы, капли, след от обуви: полумесяцем. Кем бы ни был - или ни была - бегун, он либо измазался в крови, либо сам ею истекает.

Блудница. Мир сужается до ленты асфальтовой полосы под подошвами фиолетовых кед, а звуки собственных шагов глохнут в шуме собственных же вдохов и выдохов, пока дорожная пыль лезет в нос, липнет к губам. Каждый шаг - новая вспышка боли, опаляющая правый бок кипучим, влажным жаром. И кровь - все бежит и бежит, натекая под пластик топика, пачкает грудь, сочится вниз по животу, стекает по бедру, путается в сетке колготок, капает и капает.

Несешься вдоль по трассе: подальше от оставшейся за спиной махины автобуса, от щупалец и твари - от всего. Фары - и их свет - остаются позади, кажущаяся густой, почти чернильной в своей непроглядности ночная тьма обступает с боков, простирается вширь и вдаль, оставляя тебя наедине с едва различимыми контурами хайвея. А он все тянется и тянется, медленно спускаясь в пологую лощинку промеж двух холмов - вашего, побольше и покруче, и соседнего, помельче, сворачивая где-то там, далеко-далеко впереди, куда-то за густо поросший ребристыми свечами кактусов склон этого самого второго пригорка.

Сначала тебе кажется, что тебе кажется, будто что-то там - за очередным поворотом - мерцает. Бежишь, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет прочь из грудины. Нет, не кажется тебе - и правда мерцает. Приглушенные расстоянием, перекрытые холмом ритмичные, раз в полсекунды - смена, вспышки - синий, красный, снова синий, причем "фазово" - "синий-красный": заметно бледней, потом - опять "синий-красный", но уже чуть ярче. И, кажется, "огни" статичны.

Нейротоксин работает, и с каждой минутой становится только хуже. Ещё недавно я почти не замечал его действия, мог легко спутать с нервным ознобом — теперь же между импульсами, которые посылает мозг, и реакцией тела появилась постоянно возрастающая задержка. Продолжаю упрямо двигаться вперёд, карабкаться вверх, надеясь, что организм справится с токсином самостоятельно — других вариантов у меня просто нет. Наверное, я должен чувствовать страх, но сюрреализм случившегося смазывает эмоции. Вершина холма уже совсем близко — продолжаю карабкаться по большей части на автомате, думаю о пустоте в голове. И без того слишком долго я позволил своему мозгу функционировать автономно, не пробуя встряхнуть его, найти первопричины случившегося — и теперь от ответов на некоторые вопросы зависит моё выживание.

Мне нужны ответы, и как можно скорее — а значит мне придётся их вспомнить.

Выбираюсь на дорожное полотно — приятно чувствовать под ногами ровный, прямой асфальт. Бросаю быстрый взгляд на автобус и вздрагиваю, едва заметив сгорбленную фигуру. Интуитивно, нутром, едва посмотрев на силуэт, знаю — это ОНА, и она куда ближе, чем мне хотелось бы. План остаётся неизменным: бежать. Втопить, что есть сил по прямому, как стрела полотну — удобные кроссовки, неплохая физическая форма, ровный асфальт — если повезёт, то удастся преодолеть километр-другой свободы, а то и все три, на чистом адреналине. Если совсем повезёт, то токсин твари, возможно, выйдет из организма вместе с обильным потом. Бежать, пока остаются силы, пока не вырубило сознание. Любой ценой разорвать дистанцию с существом — взять все возможные шансы.

Смотрю на плывущую, двоящуюся культю. Она давно со мной — приноровился, а значит с момента инцидента прошли месяцы, годы. Мои родители слишком бедны, чтобы позволить себе нормальный протез — либо у меня вообще нет родителей. Правительство, которое могло бы помочь мне в рамках социальной программы, просто вытерло об меня свои ноги. Становится обидно — настолько всё это несправедливо и горько. Я и не жил-то толком, судя по всему — а теперь умру, разорванный на куски существом, которого здесь вообще не может быть, не должно.

Хер вам. Да пошли вы все нахуй.

Что-то горячее размывает прерии вокруг, щиплет глаза, сбегает по щеке солёной дорожкой. Вытираю тыльной стороной ладони — нервно, порывисто. Чувствую, что делал это в прошлом не раз — сцепив зубы терпел, никогда не демонстрируя на публике слабость. Мне не нужна ваша жалость, ваше лицемерное сострадание. Только прерывистая полоска разметки, только асфальт. Пока дыхания хватает, пока не онемело полностью тело — вперёд, пока ещё остаются силы.

Она бежала только потому, что дорога шла под уклон. Иначе даже дикий страх не смог бы победить боль, усталость, потерю сил и недостаток воздуха. А так длинные ноги двигались словно сами и нужно было только не упасть. Это было относительно легко, чуть наклониться вперед и лететь во тьму, но больно, очень. Она хрипела от недостатка воздуха, а грудь рвало болью при каждом судорожном вздохе. И текла кровь.
- Хорошо что не в сиськи, - промелькнула жизнь, а потом в голове только ритмично пульсировало в такт шагам:
- Pu-ta, pu-ta, pu-ta...
В голове шумело, но не так приятно, как после текилы. А слабость и усталость были намного сильнее и хуже чем после секса. И как только спуск кончился она остановилась, постояла несколько секунд, пошатываясь, и упала прямо на дорогу. Постаралась сделать это мягко, но получилось так себе, жестко и больно. Огни впереди не влекли к себе. Красное с синим хороши на дискотеке, а так неслитревогу и ощущение новой опасности. Может потом. Осторожно. Исподтишка. Она посмотрит, что там происходит. А пока есть намного более важные дела.

Чувства буквально восстали против того, чтобы лезть в жесткую и колючую траву к разным насекомым. Инстинкты вопили, что нужно отползти с обочины дороги хоть на несколько метров в сторону. Они победили, а потом разум заставил заниматься раной, хотя хотелось просто лежать, дышать и ничего не делать. Эластичный топик был пробит и разорван, и кровь совсем не держал. Так что к черту его. Собравшись с силами, она зажмурилась и потянула топ через голову. Рана ожидаемо взорвалась и она зашипела от боли. Топ поддался, открыв сиськи ночной прохладе, а руки перепачкались в липком. Перевязаться можно было только колготками и тем, что под ними, несмотря на их искусственное рванье и крупную клетку. Так что за топиком последовали кеды, а потом колготки и за ними тонги. Может со стороны это и выглядело эротично, но для нее этот стриптиз был только борьбой с болью и слабостью. Да еще трава колола. Потом она сложила трусики вдвое и наложила их на рану, чтобы остановить кровь. А потом перетянула сверху колготками и завязала их на узел. Любая студентка — медичка от такой перевязки повесилась бы от зависти... или от ужаса, но кровь перестала течь. Сверху эту конструкцию она снова прикрыла порванным топом. Это было гарантией, что повязка не сползет, да и бегать топлесс по дикой местности то еще удовольствие. Последним усилием она вернула на ноги кеды. А потом позволила себе расслабиться и немного полежать.