["Хризалида"] | ходы игроков | ["Склон"]: "Ампутант", "Блудница"

Ампутант. Каждое движение дается с заметным трудом, будто ты, попутно с карабканьем, еще и продираешься сквозь слои рисового пудинга - неосязаемо-прозрачного, но заставляющего прилагать к каждому действию чуть больше усилий. Нейротоксин - или чем, там, тебя "одарила" та тварь - совершенно точно действует: пальцы слушаются как будто бы - пусть и в какие-то доли секунды - но, с вполне "считываемой" задержкой, ноги - гудят, наливаются ватной тяжестью, заметно немеют по икрам - и выше, к коленкам. Озноб не унимается, челюсти снова и снова заметно отстукивают зубами сапатеадо, пот проступает на лбу, у висков, катится вниз по лицу, капает с носа, заставляет преть спину и ощутимо сыреть - подмышки.

Карабкаешься вверх, "вгрызаясь" единственной рукой в сухость склона. Пыль лезет в ноздри, в глаза, мешается с потом, заставляя щипать все, что можно и нельзя. Каждое подтягивание корпуса - каскад усилий, помноженных на боль и превозмогание собственной немощности. Кактусы - будто живые - цепляют одежду, то и дело кусают кожу, грызут гудящие, истыканные иглами ноги, но ты все равно ползешь. Туда, вверх.

Рывок. Еще один. Хватаешься за край дорожной насыпи в какой-то момент, цепляя пальцами край каменистой обочины. Подтягиваешь тело, помогая себе коленками, подгребаешь щебень ладонью. И, вот он - хайвей. Выбираешься на трассу, мелко трясясь то ли от напряжения, то ли от подступающей лихорадки, то ли от всего - и сразу. Получилось.

Где-то там, позади, сбоку и слева, в трех - трех с лишним десятках метров, все еще мерцают, вполне "добивая" до тебя, фары автобуса, и явственно различима сидящая перед автобусом то ли на груде тряпья, то ли на чьем-то теле щуплая, заметно сгорбленная фигурка. А сбоку и справа - метрах, может, в двадцати кто-то бежит: прочь - куда-то туда, вдаль, подальше и от тебя, и от замершего на склоне транспорта. Впотьмах не разобрать деталей, но щелканье подошв о дорожное покрытие различаешь. Как и пятна красные на дороге перед тобой, тут и там. Кляксы, капли, след от обуви: полумесяцем. Кем бы ни был - или ни была - бегун, он либо измазался в крови, либо сам ею истекает.

Блудница. Мир сужается до ленты асфальтовой полосы под подошвами фиолетовых кед, а звуки собственных шагов глохнут в шуме собственных же вдохов и выдохов, пока дорожная пыль лезет в нос, липнет к губам. Каждый шаг - новая вспышка боли, опаляющая правый бок кипучим, влажным жаром. И кровь - все бежит и бежит, натекая под пластик топика, пачкает грудь, сочится вниз по животу, стекает по бедру, путается в сетке колготок, капает и капает.

Несешься вдоль по трассе: подальше от оставшейся за спиной махины автобуса, от щупалец и твари - от всего. Фары - и их свет - остаются позади, кажущаяся густой, почти чернильной в своей непроглядности ночная тьма обступает с боков, простирается вширь и вдаль, оставляя тебя наедине с едва различимыми контурами хайвея. А он все тянется и тянется, медленно спускаясь в пологую лощинку промеж двух холмов - вашего, побольше и покруче, и соседнего, помельче, сворачивая где-то там, далеко-далеко впереди, куда-то за густо поросший ребристыми свечами кактусов склон этого самого второго пригорка.

Сначала тебе кажется, что тебе кажется, будто что-то там - за очередным поворотом - мерцает. Бежишь, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет прочь из грудины. Нет, не кажется тебе - и правда мерцает. Приглушенные расстоянием, перекрытые холмом ритмичные, раз в полсекунды - смена, вспышки - синий, красный, снова синий, причем "фазово" - "синий-красный": заметно бледней, потом - опять "синий-красный", но уже чуть ярче. И, кажется, "огни" статичны.

Нейротоксин работает, и с каждой минутой становится только хуже. Ещё недавно я почти не замечал его действия, мог легко спутать с нервным ознобом — теперь же между импульсами, которые посылает мозг, и реакцией тела появилась постоянно возрастающая задержка. Продолжаю упрямо двигаться вперёд, карабкаться вверх, надеясь, что организм справится с токсином самостоятельно — других вариантов у меня просто нет. Наверное, я должен чувствовать страх, но сюрреализм случившегося смазывает эмоции. Вершина холма уже совсем близко — продолжаю карабкаться по большей части на автомате, думаю о пустоте в голове. И без того слишком долго я позволил своему мозгу функционировать автономно, не пробуя встряхнуть его, найти первопричины случившегося — и теперь от ответов на некоторые вопросы зависит моё выживание.

Мне нужны ответы, и как можно скорее — а значит мне придётся их вспомнить.

Выбираюсь на дорожное полотно — приятно чувствовать под ногами ровный, прямой асфальт. Бросаю быстрый взгляд на автобус и вздрагиваю, едва заметив сгорбленную фигуру. Интуитивно, нутром, едва посмотрев на силуэт, знаю — это ОНА, и она куда ближе, чем мне хотелось бы. План остаётся неизменным: бежать. Втопить, что есть сил по прямому, как стрела полотну — удобные кроссовки, неплохая физическая форма, ровный асфальт — если повезёт, то удастся преодолеть километр-другой свободы, а то и все три, на чистом адреналине. Если совсем повезёт, то токсин твари, возможно, выйдет из организма вместе с обильным потом. Бежать, пока остаются силы, пока не вырубило сознание. Любой ценой разорвать дистанцию с существом — взять все возможные шансы.

Смотрю на плывущую, двоящуюся культю. Она давно со мной — приноровился, а значит с момента инцидента прошли месяцы, годы. Мои родители слишком бедны, чтобы позволить себе нормальный протез — либо у меня вообще нет родителей. Правительство, которое могло бы помочь мне в рамках социальной программы, просто вытерло об меня свои ноги. Становится обидно — настолько всё это несправедливо и горько. Я и не жил-то толком, судя по всему — а теперь умру, разорванный на куски существом, которого здесь вообще не может быть, не должно.

Хер вам. Да пошли вы все нахуй.

Что-то горячее размывает прерии вокруг, щиплет глаза, сбегает по щеке солёной дорожкой. Вытираю тыльной стороной ладони — нервно, порывисто. Чувствую, что делал это в прошлом не раз — сцепив зубы терпел, никогда не демонстрируя на публике слабость. Мне не нужна ваша жалость, ваше лицемерное сострадание. Только прерывистая полоска разметки, только асфальт. Пока дыхания хватает, пока не онемело полностью тело — вперёд, пока ещё остаются силы.

Она бежала только потому, что дорога шла под уклон. Иначе даже дикий страх не смог бы победить боль, усталость, потерю сил и недостаток воздуха. А так длинные ноги двигались словно сами и нужно было только не упасть. Это было относительно легко, чуть наклониться вперед и лететь во тьму, но больно, очень. Она хрипела от недостатка воздуха, а грудь рвало болью при каждом судорожном вздохе. И текла кровь.
- Хорошо что не в сиськи, - промелькнула жизнь, а потом в голове только ритмично пульсировало в такт шагам:
- Pu-ta, pu-ta, pu-ta...
В голове шумело, но не так приятно, как после текилы. А слабость и усталость были намного сильнее и хуже чем после секса. И как только спуск кончился она остановилась, постояла несколько секунд, пошатываясь, и упала прямо на дорогу. Постаралась сделать это мягко, но получилось так себе, жестко и больно. Огни впереди не влекли к себе. Красное с синим хороши на дискотеке, а так неслитревогу и ощущение новой опасности. Может потом. Осторожно. Исподтишка. Она посмотрит, что там происходит. А пока есть намного более важные дела.

Чувства буквально восстали против того, чтобы лезть в жесткую и колючую траву к разным насекомым. Инстинкты вопили, что нужно отползти с обочины дороги хоть на несколько метров в сторону. Они победили, а потом разум заставил заниматься раной, хотя хотелось просто лежать, дышать и ничего не делать. Эластичный топик был пробит и разорван, и кровь совсем не держал. Так что к черту его. Собравшись с силами, она зажмурилась и потянула топ через голову. Рана ожидаемо взорвалась и она зашипела от боли. Топ поддался, открыв сиськи ночной прохладе, а руки перепачкались в липком. Перевязаться можно было только колготками и тем, что под ними, несмотря на их искусственное рванье и крупную клетку. Так что за топиком последовали кеды, а потом колготки и за ними тонги. Может со стороны это и выглядело эротично, но для нее этот стриптиз был только борьбой с болью и слабостью. Да еще трава колола. Потом она сложила трусики вдвое и наложила их на рану, чтобы остановить кровь. А потом перетянула сверху колготками и завязала их на узел. Любая студентка — медичка от такой перевязки повесилась бы от зависти... или от ужаса, но кровь перестала течь. Сверху эту конструкцию она снова прикрыла порванным топом. Это было гарантией, что повязка не сползет, да и бегать топлесс по дикой местности то еще удовольствие. Последним усилием она вернула на ноги кеды. А потом позволила себе расслабиться и немного полежать.

Ампутант. Асфальт - или чем, там, хайвеи стелят - под ногами сперва и правда кажется сущим благословением - ровный, твердый, бонусом - ни единого кактуса. Не крошится под подошвами, не пытается куда-то вниз, с тобой заодно, "ссыпаться". Но, как всегда, есть одно "но". И, в твоем случае это, кажется, та самая дрянь, которой, вероятно, заразило - хотя, нет, это ж с какой тогда скоростью симптомы должны проявляться - или отравило то существо.

Деревенеют мышцы, как-то странно гудят, будто от перенапряжения, сухожилия, мелко дрожат пальцы, губы, подбородок - все, что может. Плюс, все ощутимей дает о себе знать уже совершенно точно не "показавшийся" тебе "лаг" между "попытался сделать" и "реально сделал" - каждый шаг будто запаздывает на пол-удара сердца: думаешь ногу чуть подтянуть, торс выровнять, рукой подмахнуть, "в противовес" - и все не то. Мотает тебя по дороге, хромаешь то и дело, невпопад ногу поставив, пару раз - буквально - на ровном месте спотыкаешься. Но бежишь. Пот не проступает - течет по лбу, по вискам, затекает в глаза, жжется и слепит, лезет в рот, оставляя мерзостно солоновато-телесное послевкусие. Плечи, шея, поясница - все мокрое до такой степени, что шмот просто липнет к телу, чавкает от пота. В какой-то момент даже кажется, что все - пиздец. Нет. В руку себя взяв, продолжаешь бежать. Бежишь.

Белая полоска разметки двоится, когда промаргиваешься невольно, сгоняя "потную" слезу, дергается перед глазами, расплывается, снова "сжимается" в линию. И фигура - та, впереди - тоже. А потом - исчезает вдруг, пока смахиваешь походя пот с бровей. Кровавые кляксы, впрочем, остаются. Чистой воды след - настолько явственно-явный, что и впотьмах различаешь, когда фары автобусные перестают "добивать" до тебя, планомерно становясь просто "пятнами вдалеке". Капли, мазки, "вшлепок" подошвы - полумесяцем.

Не задыхаешься еще, но уже скоро - в боку правом начинает "тянуть", бедра наливаются жгучей "тяжестью", коленки то и дело "гуляют", когда снова с "задержкой" ноги переставляешь. И, тем не менее - бежишь. Оттуда - от света, автобуса, штуки той - подальше, туда - куда бы то ни было, лишь бы подальше "оттуда".

Память, которую пытаешься разворошить, распинать хоть на что-то - образ ли, осознание, обрывок воспоминания: что угодно, будто "фонит", проступая бессвязной "рябью" смазанно-неразборчивых фрагментов - ты помнишь салон автобусный. Не ночью. День. Помнишь затылок чей-то - почти налысо бритый - за спинкой сиденья впереди. Обрывок разговора - девушка, парень. Он спрашивает, с кем она переписывается. Она отвечает, что из банка КТС пришло. Вздыхает - громче, чем "просто" - собеседник ее. Ручья журчание помнишь. Влажных камней серость окатанную. Кактусов столбы - мощных: почти как деревья, ребристо-рубчатых, колючих настолько, что даже смотреть страшно. Помнишь дрона кроху - белый шарик, с турбинками - стучащего басовито какой-то, наверное - модной, музыкой. Помнишь руку - ту, которой нет, чьи пальцы сжимают потертый мотоциклетный дроссель. Помнишь мотора биотопливного гул. Помнишь ужаса укол - чья-то рука: рукав армокуртки, пыхающий голограмм кислотно-зеленых кольцами, сбитые костяшки, побелевшие от напряжения - так крепко пальцы мачете рукоять сжимают.

- Но энтендисте, пинче путо. Тус дискульпас но бален уна мьерда...

Говорит незнакомец. Тянет твою руку в сторону кто-то - ту, которой нет сейчас. Вжимаются чужие ладони в плечи, жмут тебя к асфальта пыльного шероховатости.

- Вендисте эн нуэстра пласа. Ле робасте а лос "Сэро-Синко".

Добавляет. Моргаешь раз-другой - и воспоминание будто блекнет, гаснет, теряет интенсивность, яркость, напор.

Кровь на асфальте - густо набрызгано. И - к обочине ближе: капля за каплей. В сторону. Тут капнуло, тут смазалось, тут темная, почти черная в ночи полоска - мазнула по щебню обочины. А вон и "источник" отметин - белеет во мраке.

Слишком темно уже, чтобы мог рассмотреть "частное", но достаточно светло - фары далеки, но - да, чтобы отметить "общее". Девушка, кажется. Среднего роста, худощавая, волос коротких достаточно, каре или что-то такое, "шапка". Лежит прямо на земле, ноги вытянув. То ли в обтягивающем комбинезоне телесного цвета, то ли голая. Смотришь - реально голая: сосков темные пятна впотьмах виднеются, промежности бледной треугольник, явно ничем не прикрытый. Хотя, нет, кажется, грудь все же прикрыта чем-то - топ полупрозрачный, что ли? И на бедрах - то ли пояс, то ли юбка скомканная-задранная. Плюс, поперек корпуса - грубая перевязка, с комком тряпья под боком, чем-то темным напитавшимся. Даже отсюда видно: кровь - вокруг повязки размазана, на животе, на бедре, по ноге - ручейками. Точно кровь - и, прям, много.

И впереди еще что-то мерцает, цепляет боковое зрение. Где-то там, все еще у дороги, далеко-далеко впереди - за холма склоном, пыхает ритмично - синий, красный, синий, красный. Секунды три-четыре - так, потом - секунды полторы-две - часто-часто, попеременно: синий-красный, синий-красный, прям почти слитно-монолитно. Что-то там точно есть. Машина, может, патрульная. "Басуры". Или подсвеченный знак-указатель какой-нибудь, может. Хотя, нет, вряд ли - точно "басуры".

Блудница. Асфальт - кажется, так называется эта штука на дороге - больно бьет в выставленную ладонь, ожигает своей крупнозернистой шероховатостью упершуюся в него коленку, когда падаешь на него - контролируемо, но - не совсем. Под уклон еще как-то, вот, худо-бедно, тащила себя вперед, а сейчас, стоило остановиться, лечь - и все, понимаешь, что - все. Легкие горят, горло пощипывает, что на вдохе, что на выдохе - сипишь. И бок не просто болит - горячо пульсирует, будто арматуриной тебя раскаленной ткнули. Пыль, кровь, кислая слюна - на языке. Под топом все липкое. По животу, по боку, ниже, под сетку колготок, уже натекло столько, что даже те лоскутки ткани, что прикрывают твое тело, умудряются ощущаться сырыми и мерзко-липкими.

На четвереньках - буквально - сползаешь с дороги на обочину, а оттуда - в траву. Пыль мешается с кровью и потом. Колет все и вся коленки, ладони - камушков мелочь, земли комья, травы сухие стрелки, кактусов округлых мелочь. Обогнув особенно густые заросли какого-то плоско-лопушистого кактуса, останавливаешься на более-менее чистом от всякой колюще-мешающей дичи пятачке.

Руки за спину заведя, кое-как нащупываешь заклепки топа, сзади. Расщелкиваешь их, отлепляешь от себя окровавленную "пластину". Ночной воздух неприятно холодит освободившуюся от остатков приличия грудь, заставляя тебя - вместе с сосками - непроизвольно ежиться. Кеды - тоже долой. Колготки стягиваешь - и тянутся они прям, вот, плохо: цепляются за голени, за влажные ступни, будто сами же в собственной рваной сетке путаясь. Трусы - тоже в крови, по краю, но снимаются не в пример быстрей и легче "сетки". Складываешь их вдвое и вжимаешь в бок - так сильно, как можешь, попутно едва не ослепнув от накатившей откуда-то снизу - и вверх, вспышки заплясавших - от боли жгучей - перед глазами искр. Сразу мокро становится под пальцами, но ты не останавливаешься на достигнутом. Колготки - сверху, полужгутом-полуповязкой, благо - тянутся как не в себя. И - узлом стянуть. Потом - топ, обратно. Прижимаешь к груди одной рукой, не с первого раза, приложив не титанические, но - почти, усилия, застегиваешь другой. Кеды на ноги цепляешь уже почти вслепую, стараясь задники дрожащими от напряжения пальцами выправить из-под пяток, и завязки стянуть. Все, готово.

Укладываешься прямо - не прямо на кактусы, и не в колючки кустов окрестных, но все равно: такое себе местечко - на землю, чувствуя, как по пояснице тянет сыростью от собственной крови, как узел из колготок поджимает один бок, а трусовязка - другой, как в горле першит от пыли, а куда-то вниз живота отдает тянущей вибрацией продолжающая гудеть где-то в тебе - снизу и сзади - хрень.

Лежишь. Дышишь, глаза полуприкрыв. Успокаивается сердца бешеный стук, дыхание чуть выравнивается. Шумит кровь в висках, но уже не так. Стрекочет мелкая прерийная гнусь, тревожит едва-едва ощутимый ветер заросли окрестные. А потом со стороны хайвея, с автобусом заодно, доходит еще один звук - быстрые шаги. Где-то, вот, неподалеку.

Уже совсем херовеет. Пот в три ручья, дышать тяжело, спотыкаюсь постоянно на ровном месте. Мелькает страшная догадка — а что, если яд твари смертелен, и просто меня убьёт? А что, если всё было кончено уже тогда, после царапины в салоне автобуса, а всё за этим последовавшее — лишь затянутая агония? Отбрасываю эти мысли в сторону. Если и так, то это не имеет значения. Я уже решил, что буду бороться, постараюсь разорвать дистанцию с тварью, во что бы ни стало. Если есть хотя бы мизерный шанс спастись, то я сделаю всё возможное для того, чтобы его ухватить. Жить, по ощущениям, хочется больше и острее, чем когда-либо за долгое время.

Смутно осознаю, что уже некоторое время двигаюсь по кровавому следу. Шаг за шагом, не упасть на этом, не рухнуть на следующем — так обязательно доберусь до чего-то, так найду шанс. Вроде бы “девушка”, которая бежала передо мной — сильно ранена. И, вдруг замечаю, вообще пропала с дороги. Невольно обшариваю окрестности взглядом, выискиваю — и наталкиваюсь на белеющее во мраке обочины тело. Пронзает малодушная мысль: вот он шанс, о котором ты просил, продолжай бежать, оставляй её между собой и автобусом. Даже если тварь рванётся сюда, в эту сторону, то сперва её будет ждать заманчивая прикормка.

Эта мысль огорошила меня своей омерзительно циничной практичностью — даже замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Стало противно от самого себя, сцепил зубы. Приблизился к девушке, вглядываясь. Голая она, что ли..? Прилегла передохнуть — серьёзно, сейчас?! А может, просто потеряла сознание…

Медленно выдыхаю, восстанавливая дыхание — в боку уже колет, в любом случае не помешает передохнуть. Опускаюсь около девушки на колено — точнее, хочу опуститься, но вместо этого неуклюже впечатываюсь коленом в твёрдую землю, почти падаю. Крови вокруг много, но вроде бы она смогла хоть как-то перевязать рану. Отвожу взгляд в сторону от едва скрытых за почти прозрачной тканью двоящихся, плывущих сосков. Как будто не время и не место, но к памяти невольно возникает новый вопрос — а бывал ли я, собственно, наедине с женщиной?

– Хей, – произношу хрипло, привлекая внимание.

Девушка сильно ранена, а значит ей почти наверняка не нужно ничего объяснять — она тоже видела существо в салоне. Это всё сильно упрощает и ускоряет, сминает многие социальные преграды, устраняет неловкость.

– Не время спать, она близко, – трогаю её за руку, предлагая помочь сесть, и подставляю шею, чтобы помочь подняться. — Я помогу тебе, но нам нужно двигаться. Ты помнишь что-нибудь? Как тебя зовут?

Говорю сипло, шёпотом. Так, чтобы никто другой не услышал.

Лежать было хорошо, намного лучше, чем бежать. Несмотря на перевязку кровь еще чуть-чуть, по капельке, но сочилась и нужно было время, чтобы она засохла. Просто не двигаться, было блаженством. Еще большим было ы не думать о том. Какая хрень с ней приключилось. Но не думать получалось хуже. Стоило закрыть глаза и появлялась то эта фигура с щупальцами, то вторая, которая ее чуть не убила когтем. Вроде она нигде не подписывалась под тем, чтобы сыграть роль в фильме ужасов. У нее карьера строилась совсем не на этом, а на других удовольствиях, хотя тоже визуальных. Кстати, об удовольствиях. Вибратор ее уже основательно задрал. Ей хотелось покоя и пить, а возбуждение, которое должно было приносить удовольствие сейчас только отвлекало и раздражало. Так что пришлось потратить еще силы, которых и так давно не было, она и бежала-то последние полсотни шагов в кредит, чтобы извлечь из себя вибратор. Это вызвало очередную вспышку боли в ране, а на глазах выступили слезы. Наверное. Это было хорошо, потому-что говорило о том. Что тело еще далеко от обезвоживания. Она даже не попыталась выключить извлеченный вибратор а просто оттолкнула его от тела в сторону и замерла. На спине, полуголая, с раздвинутыми бедрами, уставившись глазами в темноту неба с редкими звездами. Теперь ничто не мешало отдыху. Только теперь, в неподвижности, смогла почувствовала, как же ей хреново. Болела не только рано. Сил не было, выносливости не было, дыхания не было, почти. И, главное, понимания, что происходит. Только глубокая уверенность, что это не правильно, что это не могло происходить с ней, что всегда все было по другому. Она зажмурилась, досчитала до пяти, а потом снова открыла глаза. И ничего, блядь, не изменилось. Ночь, степь, жестко, больно и хочется пить.

Отдыху и рефлексиям ничего не мешало минуту, или полминуты, она плохо ориентировалась сейчас во времени, а потом появился очередной парень Она вначале услышала. Что кто-то бежит, испуганно дернулась, и зашипела от боли. Но потом поняла, что это еще один беглец из автобуса и коротко выругалась, так как на длинные ругательства не было ни дыхания ни сил. Она повалилась обратно на спину. Но пришлось потратить еще силы, ее кредит все рос и она не хотела даже думать о том, как себя будут чувствовать себя завтра ее мышцы и связки. Если это завтра, вообще, будет. Силы пришлось потратить на то, чтобы немного одернуть юбку и не светить голой пиздой. Приличные девушки всегда обходятся парням дороже, чем шлюхи. Поэтому лучше сейчас быть приличной. Хотя она прекрасно понимала, что сейчас ничего не сможет сделать. Ни парню, ни девушке, ни, даже, кошке, или монстру. Только немного шевелить языком. Может он пройдет мимо?! Надежда оказалось напрасной. Полуголое тело заставило парня свернуть. И он, даже, был достаточно любезен. И предлагал помощь. Но сейчас вставать и куда-то тащиться?! Нереально. Осталось объяснить это парню. Попроще, так, чтобы понял и отебался.
- Не паникуй, заебеться она за всеми бегать. А идти я пока не могу. Ранена, перевязалась, надо, чтобы кровь засохла. Там дальше, вроде, патрульные. Принесешь воды, буду должна.

Аж прояснилось в голове немного от её тона. Убираю руку, почти одёргиваю. Смотрю в сторону далёкого конусного света автобусных фар, и в сторону разве что чуть менее далёких, едва видимых отблесков “маячков” за следующим холмом — метрах, может, в двухстах.

– Далеко, – отвечаю честно. – Ещё идти и идти.

Сажусь на землю рядом, глядя куда-то поверх девушки — в темноту. Как будто она права, и твари там и без нас должно быть есть, чем заняться. С одной стороны кажется, что мне не помешает небольшой перерыв, с другой — боюсь, что заряд сил иссякнет, как только прекращу двигаться.

– Ещё минута, – предлагаю компромиссный вариант. – Нельзя сидеть долго. В щупальцах этой блядины какая-то дрянь — поцарапала меня, кроет хлеще любой кислоты.

Делюсь информацией, думая совсем о другом. Говорить кажется важным, чтобы сохранять связь с реальностью — если не двигаться, не рвать жилы, так хоть говорить. А сам осторожно исследую возникший чуть раньше ассоциативный ряд: сине-красные маячки это патрульное авто, патрульное авто это, вероятно, полиция, полиция это значит транспорт или оружие. В худшем случае им тоже придётся объяснять, с чем мы столкнулись — отчего-то явственно представляю, как басура упаковывает меня на заднее сиденье машины, и вместе едем разбираться, что там эти дети учудили с автобусом. Этого допустить нельзя.

– Ты умеешь водить? – спрашиваю у девушки.

- Наверное, - ответила она полагаясь на интуицию, а потом попыталась вспомнить была ли у нее машина. Должна была быть. Но вот водила она сама или у нее был водитель?!
- Сяду за руль и вспомню точно, - она ухмыльнулась и добавила:

- Может тебе самому понадобиться больше минуты. У меня есть сканк, могу поделиться. Вот только не знаю, поможет ли он от этой дряни, но по мозгам точно даст. Плюс на минус дают преображение. Решай сам хочешь ли рискнуть.. Если пойдем, то затяни потуже повязку, чтобы не капала.

Она будто не понимает. Больше всего на свете мне хотелось бы растянуться, лечь рядом и полежать вот так с полчаса, соскальзывая в сон или бесцельно глядя куда-то в тёмное небо. Нельзя. Расслабиться — значит сдаться, позволить твари себя настигнуть, исключить и без того мизерные шансы пережить ночь. Стоит закрыть глаза — и память снова подкидывает салон, пронзённый дрожащими кривыми тентаклей, впившихся в кресла, людей, дерущих в равной степени обшивку и мясо. Сколько пассажиров там было, в салоне? И сколько из него выбралось?

Невольно вздрагиваю, вспомнив скрежещущий, словно ломающий голосовые связки, гротескный голос.

– Сканк? – переспрашиваю, пробуя на вкус слово.

Отзывается пока бесформенным, но быстро крепнущим ассоциативным рядом.

– Это может помочь, – соглашаюсь.

Отрываю взгляд от контуров опунций и неба, наконец-то нормально смотрю на девушку. Копаюсь в памяти, запоминаю черты лица. Чтобы осмотреть рану, мне придётся посмотреть ниже. Вздыхаю.

– Я взгляну, хорошо..?

На рану. НА РАНУ.

- Конечно, - она слабо улыбнулась, - тем более, что ампула как раз там, ниже креста, ровно в ложбинке между правой и левой.
Лежать все-таки было жестко, колко и неудобно. Возможно ковылять в сторону копов будет действительно лучшим выходом.

Ампутант. Беседа, вроде бы, складывается. По крайней мере, тебе так кажется. Даже когда незнакомка, сунув руку себе промеж ног, быстро и ловко - будто факир - выдергивает прочь откуда-то - "откуда-то" - у себя или даже "из себя", затем отбросив, гудящую, как крохотный трансформатор, блестящую серебром штучку, похожую на дутую субстратосферную авиабомбочку, вроде тех, что ты в музее Великой Освободительной, на экскурсии, видел. Так непринужденно и даже буднично делает это, что невольно на мгновения даже какие-то нить разговора теряешь, почувствовав, что враз в паху тесновато стало, от наблюдений таких. Стресс стрессом, страх страхом, но - вот.

Впрочем - ничего, находишь в себе силы не только слушать и отвечать, но и, перебрав в памяти все, что хоть как-то реагирует на образ автомобиля, припомнить, что, по ощущениям, если потребуется, не просто сумеешь взять - и завести машину или с места, там, тронуться: такое всякое, но даже по городу, "в потоке", покататься - где-то и когда-то - вполне осилишь.

Что до "сканка" - это ни разу не лекарство, конечно же. Так называют экстракт, добываемый из сканконии шиполистной - штуки, которая как раз, вот тут, в прериях, и растет. Колючки собирают, измельчают и получают из них летучую, такую, жидкость, с весьма специфическим - можно даже сказать, характерным - сладковато-пряным ароматом, которой можно пропитать, например, сигаретный войлок - и покурить, а можно - залить в вапорайзер, и попарить. "Труху" - прям, вот, те самые толченые колючки - тоже можно раскурить, но горло будет драть так, что лучше парить - вот правда. Да и "вкид" от "пара" на порядок чище и мощней. Какой бы способ ни выбрал, итог будет различаться в мелочах, но не в сути своей: эйфория, легкие зрительные и слуховые галлюцинации - такое. Ничего страшного, ничего смертельного: веселье чистой воды. Вот только парить потом придется "по кулдауну", чтоб не раскатывало - как говорят, "в грунт" - чувствами безотчетной тоски по поводу бессмысленности своего существования, не посещало ощущение пустоты и безысходности, не снились кошмары всякие, и вообще, в целом, всякое, вот, такое, не имело место в жизни быть. И, вроде бы, но ты не уверен на все сто - так, на уровне "смутного ощущения" - купирует чутка всякое "болевое" эта штука. От мигреней, бывает, помогает. Или, вон, девушкам - от декадных тем их. Но это ни разу не основной эффект, скорей - приятная побочка, и с вкатом профильного "колеса" не сравниться.

Мини-флакон, когда проверяешь, и правда находится там, где новая знакомая сказала - ниже крестика, в самой, вот, ложбинке, которая "между". Подцепляешь его пальцами - не с первого раза, и не раз в процессе "притеревшись" тыльной стороной суставов о нежную бархатистость кожи светлой. Не знаешь, сколько ты видел девушек "топлесс", так сказать, вживую - на дисплеях-то, ясное дело, счет на сотни и тысячи идет, и какой процент из них тебе реально понравился, но вот она - осознаешь вдруг, что знаешь, как зовут ее: Марисоль - определенно, где-то в самом верху этого условного списка: в плане фигуры, в плане, вот, формы груди, вида ее, теплоты этой, нежности кожи, к которой ты - случайно, конечно - прикоснулся раз-другой всего. И сосков симметричных аккуратные, очень, такие, выверенно-правильные "формы", топом скорей подчеркнутые, чем прикрытые, и то, как она, грудь, очень эффектно и - чего уж - красиво им, топом же, "поджата" - все очень и очень, такое, ну, отличное. И, вот, вся она, Марисоль, какая-то, такая - аккуратная, пропорциональная, естественная. И голос приятный. И глаза красивые, пусть и впотьмах едва-едва различаешь блеск их. И вообще. Такая, вот. Да.

Забираешь мелкий, с тугой черной крышечкой-дозатором флакончик, в конце концов - мутновато-желтоватой на вид, маслянисто на стенках оседающей жидкостью наполненный. Точно "сканк", сто процентов он. Для вапорайзеров штука, но, при желании, можно и там - "на войлоке" или сигаретку сбрызнув, "употребить".

Но сейчас важней не это. Под ладонью у Марисоль все - топ, кожа, сбившаяся в ком повязка, "трусовязка" под ней, колготочный узел, протянувшийся поперек грудной клетки - мокрое от крови, липкое. Подтянуть бы не мешало. А раз так - чего время терять? Тянешь, подтягиваешь, перехватываешь одной рукой, невольно морщась от того, как пальцы снова реагируют с "приморозью". Помогает тебе себя перевязывать девушка, не просто сидит-глядит - подается навстречу, придерживает узлы, позволяя тем самым плотней самодельную перевязку "дожать". Под пальцами снова проступает кровь. Не льется, не сочится - остатки той, что до того, раньше еще, ткань попропитывала. Все, вроде бы.

Поднимаешься первым, потом девушке плечо подставляешь, помогаешь подняться. Коленки гуляют, мышцы спины ноют, но, по крайней мере, не чувствуешь, чтоб тебе как-то хуже становилось, чем уже было - плохо, да, но не так "лавинообразно" плохеет сейчас - однозначно - как там, на склоне дело было. Плюс, хоть и потеешь, но, вроде, как минимум, не сильней. Обнадеживает все это несколько. И Марисоль, к боку боком жмущаяся, почему-то тоже обнадеживает - присутствием своим.

Идете. А впереди, все так же ритмично помаргивая, пыхают, тревожа сине-красным ночь, все те же "маячки".

Блудница. Однорукий парень, встреченный на ночном хайвее - что может пойти не так? Перекидываетесь с ним парой-тройкой-четверкой фраз. Избавляешься, наконец, от изрядо поднадоевшей пробки, помимо прочего - прихватить, потянуть, попутно "помогая" ей чуть, и все. Прочь отбрасываешь железяку, была - и нет. Легче сразу становится, причем - буквально: только выкинув ее, понимаешь, насколько сильно она мешала и отвлекала, попутно умудряясь даже в бок больной куда-то через живот "протягиваться", из-за дрожаний своих. Легче и лучше так.

Что до машины - пока забирает "сканк" новый знакомый, пока помогает повязку подтянуть: неприятно в процессе, но сделать это нужно - смутно припоминаешь, что, да, машина своя у тебя была. Или есть? "Кайман", фиолетовый "металлик" - кабриолет со складной пластиковой крышей. Шестой, вроде, серии - или что-то такое. Не сказать, чтоб ты как-то часто на нем ездила, но завести, тронуться и, может быть, даже запарковаться, никого не задавив и ничего не сбив в процессе, может быть, и сможешь. Не уверена на все сто процентов, но, чем больше об этом думаешь, тем сильней убеждаешься в том, что определенно знаешь, как рычаг переключения режимов в "DIRECTA" перевести. "Вперед" - "DIRECTA", когда остановилась, то - "ESTACIONAMIENTO", если надо назад покатиться - "REVERSA". Плюс, совершенно точно еще есть позиция "PUNTO MUERTO", но для чего она, и что делает, ты - хоть убей - не помнишь.

А вот с именем все сложней. Хотя, казалось бы, где машина, и где ты. Пока думаешь о странностях с памятью, и не меньших странностях с тем, что вспоминается быстро, при том, что не является чем-то важным, а что - ну никак, являясь совсем, уж, "базовой" штукой, раз - и озаряет тебя.

Ты - Марисоль. "Мари", "Эм", "Соль", "Ми" - и прочие подобные штуки, конечно, тоже имеют место быть, иногда и не со всеми, но официально, вот - Марисоль. Не помнишь, нравилось тебе твое собственное имя или нет, но факт есть факт. А вот со вторым именем, и с фамилиями - посложней. То ли ты ими редко пользуешься, то ли снова "причуды" такие у забывчивости этой странной, но - вот, что есть то есть.

Морщишься непроизвольно, придерживая импровизированную перевязь, когда парень, оказавшийся на удивление ловким как для человека с одной рукой, сноровисто подтягивает узлы на боку, и бок тут отзывается вспышкой жгуче-колючей боли: больше щиплет и печет, чем именно ноет и тянет, но приятного все равно мало. Зато, кажется, кровь сочиться перестает. То есть, она и раньше, твоими усилиями, не сказать, чтоб лилась, но сейчас - вот - вообще все. Обезболивающего бы таблетку - и было бы совсем хорошо. Насколько оно вообще, разумеется, может быть "хорошо" в таких, вот, условиях: ночью, в прериях, неизвестно где и непонятно с кем, полуголой и забывшей даже фамилию свою. Впрочем, мыслями о том, как все плохо, все плохое не исправить - то ли читала где-то такое, то ли слышала. А раз так, значит, надо что-то делать.

Отлепляешь спину от камней, почвы сухой и трав, не менее, чем почва, сухих, на ноги с земли поднимаешься, придерживаясь за нового знакомого. Не шатает, не "штормит", но болит бок так, что на мгновение даже перед глазами все темнеет, а верхние зубы - будто сами собой - о нижние со скрипом притираются. Не знаешь, бывало ли тебе когда-нибудь хуже, но если бывало, то, может, не так и плохо, что забылось такое.

Идете - от автобуса подальше, в сторону огней. Ты с одной стороны - где рука у него, он - с другой. Вперед.

– Я умею водить, – уверенно отвечаю на свой же вопрос. – По крайней мере, умел.

Смотрю на культю.

– До всего этого.

Управиться одной рукой и с рычагом переключения передач, и с рулём, будет проблематично, но в целом возможно. В крайнем случае, рычаг придётся дёргать ещё кому-то. А ещё, вот такой ассоциативно-нативный способ пробирования работает определённо лучше, чем прямые запросы к памяти.

Помогаю девушке — Марисоль (?) — перевязаться, закрепить как следует повязку на ране. Хочешь не хочешь, галантность или нет, но смотреть приходится — и всё видеть. Впрочем, после момента с извлечением — и пробки, и сканка — мне почему-то начинает казаться, что она, в общем-то, и не особенно против. В конце концов, не заставляли же её напялить этот прозрачный топ силой. Пытаюсь отмахнуться от смутного ощущения, что при других обстоятельствах, до всего этого, мы едва ли общались бы вот таким образом — открыто и прямо, почти на грани интима.

– Вроде порядок, – сообщаю, ещё раз осмотрев рану. – Должно быть получше. Нужно найти где-то стерильный бинт…

Смотрю по сторонам, на опунции во тьме, откровенно чувствуя себя последним кретином.

– … но на первое время нормально.

Ей должно быть больно — сто процентов пиздец как больно. В голове пока не проясняется, но, по крайней мере, и хуже не становится тоже. Появляется робкая надежда, что скоро всё же отпустит — и выбивать “клин клином” мне не придётся. Понимаю, что не так уж плохо разбираюсь в нюансах применения “сканка” — если не парил сам, то точно взаимодействовал с кем-то, кто практикует.

Помогаю ей подняться, начинаем идти. Уже на ходу протягиваю обратно с таким трудом добытый флакончик.

– Мне вроде лучше. Эта штука работает как анестетик, ты знаешь?

Тащимся куда-то вместе. Странная ситуация.

Шажок, шажок, шажок, вперед, к красно-голубым огням. Они, почему-то не дарили ощущение безопасности. Так что Морисоль попыталась вспомнить, все что знала и помнила про копов. Хорошо хоть имя свое вспомнила. Значит, и остальное потихоньку и потом вспомнится. Нужно только до этого потом дожить. С этим были некоторые проблемы. Тем что девушка вспомнила свое имя и машину, хорошие новости и заканчивались. Она решила, что более тугую повязку можно не считать. Кровь и так начала засыхать, и ей не хотелось навешивать на себя несуществующие долги. Она спаслась сама. А то что парень не прошел мимо и поступил как настоящий кабальеро давало ему очки, но не права. Вообще, было немного странно опираться о человека, у которого не было руки. Не неприятно, а, именно, странно.
Грудь продолжала болеть. И каждый шаг заставлял вспыхивать пламя этой боли. А еще было зябко, подташнивало, а слабость и кружащаяся голова были неотъемлемыми компонентами этого коктейля. Говорить не то что не хотелось, было физически больно. так что она только пару раз выдавила из себя:
- Si.

Соль с удовольствием бы осталась валятся на месте. Но тогда бы пришлось добираться до машины одной, и, скорее всего, на четвереньках. И мало ли кто бы ее нашел за этого время. Совсем не обязательно он был бы настолько же дружелюбен, как этот однорукий парень. Нет, надо идти. И дойти. И попросить помощи или... не только попросить. Жалко, что сумочка и карточки остались в автобусе с этой хтонью, о которой совершенно не хотелось думать. Может она все таки спит?! Или приняла что-то тяжелое и просто грезит?! Но ощущения тела были слишком реальные для сна и грез, слишком много боли. Ладно, если она проснется в своей кровати или очнется в клубе - это будет очень приятным бонусом. А пока надо сделать еще один шаг. Сейчас Морисоль была готова заплатить, чем-нибудь, только бы ее побыстрее доставили в больничку или домой.

Шаг за шагом. Полицейские маячки всё ещё очень далеко, но теперь уже чуть-чуть ближе. Временами посматриваю на спутницу искоса — явно херово ей, явно не в настроении трепаться за жизнь, и всё-таки это её “si”, несмотря на крайнюю однозначность, каким-то образом оставило сомнения в том, что она действительно меня поняла. Вздыхаю — стараюсь идти ровнее, осторожнее, чтобы ей было легче — и понимаю, что уже не так уж сильно качает. Вроде и правда чуть лучше. Вместе с облегчением подкатывает не вполне оправданная лёгкая эйфория.

Над головой нарастающий гул — как будто проносится на бреющем полёте, или заходит на посадку, какой-то транспорт. Смотрю наверх, пытаюсь понять, что и куда летит — и где опускается.

– Если совсем херово, может стоит закинуть, – немного подумав, решаю всё-таки попробовать пояснить свои мысли ещё раз. – Станет лучше. Как обезбол с доп-эффектами. Или, если можешь, попробуй дотянуть до машины.

Если там есть машина. Если там есть ключи. Если там нет спящих в беспамятстве — или, ещё хуже, работающих на “заслоне” — басур. Очень много грёбаных “если”.