["Хризалида"] | ходы игроков | ["Туалет"]: "Физрук"

Физрук. Вспышка. Шумно икнув, срыгиваешь прокатившийся за грудиной, снизу, и - вверх, горьковатый ком, сплевываешь его комковатую, с привкусом кислятины, тягучесть куда-то "рядом". Гудит, шумя, голова. Дергается судорожно вверх-вниз диафрагма. Урчит, пучась, живот. Посвистывает, издавая булькающие рулады и пуская "понизу", почему-то "по коже", попахивающую закисшим поносом жижу, зад. Кашлянув, срыгиваешь еще пару-тройку "скашлей" кашицеобразной рвоты. Темнота вокруг, смрадная и прохладная. Чуть слышно гудит где-то там, сзади и сверху, что-то механическое и жужжащее, овевает взмокшую спину ровным и мягким потоком воздуха, раскатывающимся по покрытой испариной коже волнами свежести. Икаешь снова - и вновь зад, предательски свистнув, теряет герметичность, звонко стравливая куда-то - было бы логично, что "вниз", но нет - под себя, в стороны по ягодицам, новую струю горячей, гнилостно-тошнотной жижи.

Чуть поймав фокус на ощущениях, вновь предательски икаешь, опять как обгадившись, так и густо рыгнув. Сидишь, вроде бы, уперев локти в бедра. Спустил штаны "в пол", майку закатал - и сидишь. А вот трусов, похоже, не снял. Почему? Вопрос.

Как говорил знакомый фри-врестлер: "Не обосрался – жизни не видал". Хотел волевым усилием подняться, но от слабого рывка только икнул и блеванул под ноги. Засипел от боли в голове: с ней надо теперь, как с кехайской вазой... Стоп. А как, собственно, надо с кехайской вазой? Мысль показалась вдруг смелой до опасности... Поменьше думать надо, обосравшись, вот что. Побольше приводить себя в порядок. Целее будет голова и чище жопа, а может даже и наоборот или всë сразу.

Посидел тихо, массируя виски трясущимися пальцами. Дал пульсации в черепе уняться, а она, puta madre, взяла и не унялась. Раз так, держась за стенку, осторожно встать пытаюсь. Хуже-то не будет уже.

Физрук. На мысли о кехайской вазе срыгиваешь особенно увесистым куском полуслизи-недокашицы, который, помимо выдающейся - за ареометром не ходи - густоты, еще и опаляет ноздри свежей порцией кисловатой едкости. Схаркиваешь мерзавца, чувствуя, как тот, шлепнувшись на коленку жаркой кляксой, больше сползает, чем стекает вниз по голени. Плотненький.

А потом, немного посидев и повминав жутко твердыми пальцами своды черепа, гудящего не хуже полного скорпиформиков улья, собираешься с силами. И, как тебе кажется, собравшись, приподнимаешься. Тут же, оставшись без худо-бедно сдерживавшего его порывы давления, создаваемого твоим весом на унитазную - да, трусы не были единственным просчетом - крышку, молниеносно срабатывает сфинктер. Вжух - и по ногам течет не только рвота. Присаживаешься.

– Ёб твою мать... – тихо прокаркал чей-то чужой голос из моего рта. – Блять... бл... блуаааакха-кха... тфу.

Утёр предплечьем губы. И покрытый холодным от вентилятора потом лоб. Посидел ещё немного на крышке-предательнице – вот уж точно кто не лоялистка – по, так сказать, чилил. Холодные струи воздуха даже приятные, так-то. Не раскалывалась бы башка и не был бы в фекалиях, вообще можно было бы сидеть и сидеть. Вздохнул. Как говорил знакомый "Клещ": "Знал бы прикуп, жил бы..." Где? Не помню, где. Но точно не в таком вот очке... где мы все живём. Только... вот, кто конкретно, "мы"? И, серьёзно, эти "мы"... мы.. где? Стало не по себе. Что-то подсказывает, что бояться не надо. Такое уже было со мной и ничего, живой. И даже всё в порядке. Ну. Как бы. Не в порядке, конечно, но... Опыт. Опыт не проэтого. Не протого. И он говорит мне: "Не ссы".

– Не ссы... Ы... Опа!

Подцепить попытался ловко штаны или что у меня там на ногах внизу! Сидя! А что? Кто сказал, что для того, чтобы их снять, надо обязательно вставать? Да и... что, кто-то тут встать может? Так что сидим. Ловчим. Чилим.

Физрук. Перекинувшись парой фраз с окружающей темнотой и утробно рыгнув, принимаешься за работу со штанами. Без спешки, аккуратно и планомерно, будто опытный рыбак - со старой и повидавшей не один крючок "ла агуха азул", но в реверсе - не тянешь, а, наоборот, стягиваешь. Благо, с обувью повезло - ее, кажется, нет: вот и не мешает ничего, свободны пятки, пальцам - воля. Аккуратно, осторожно, понемногу, по чуть-чуть.

Раз - и вот уже с левой стопы победоносно стряхиваешь предательски тяжелую штанину. Вдох. И выдох. Обливаясь потом от напряжения, в интермедии между подходами понимаешь, что лучше бы не наклоняться - что-то подсказывает, что такая акробатика может быть чревата всякими нехорошими последствиями. Да, еще более нехорошими. Икнув, подприсрыгиваешь еще вязкости мерзостной. Расплевываешься, пачкая и без того испачканный подбородок свежими нитями застарело-тягучей слюны. Всегда может быть еще хуже, даже если кажется, что хуже быть уже не может, ага.

Два - стаптываешь с правой стопы освобожденной левой подозрительно почавкивающую ткань. В носках ты, кажется. Таинственно мокреют после соприкосновения со штанами. Даже сильней, чем были "до". И теперь, помимо таинственной мокроты, еще и загадочно похлюпывают, если ступни прижимать к полу. Или это штаны? Точно, они. А, может, дуэт - и носки, и штаны. Разом.

Похоже, грандиозные планы по их, штанов, сохранению в хотя бы относительной чистоте превентивно - и с треском - провалились еще до того, как ты вообще пришел в себя. Очередное поражение. Но повод ли это сдаваться? Срыгиваешь вновь. И поддаешь подливы "низом", с синхронностью срыгиванию, достойной квантовой запутанности. Нет, не повод.

Штаны пошли. Так, это 1 : 0 в мою. Теперь трусы... ну-ка... Обливаюсь остывающим под вентиляцией потом. Остаться незаляпанным уже не пытаюсь – это пустое. Как говорит падре: "Не грех обосраться – грех в говне остаться". Тут надо не о мелочах волноваться, а делать "по дзену" и думать глобально. Подышал между подходами, пришёл в себя.

В голову, конечно, лезут всякие мысли. Вот это вот "Где я?", "Кто я?" и самая моя любимая: "Ну нахера было так-то уж нажираться, а?" Ну... что тут сказать... я не из таких, кого такими абстракциями проймёшь. Ясно же: я где-то, я – это я, а надо было – значит надо было.

Физрук. Трусы сопротивляются. Или, как минимум - ведут себя хуже штанов. И дело тут не в крое, не в материале, даже не в типе элемента одежды. Разница в сути, в агрегатном состоянии. Штаны, при всех своих недостатках, все еще оставались изделием. Трусы же - это уже не одежда, нет, что угодно, но - не она. Тряпка? Быть может. Мусор - вполне. Мерзостно липкая, отвратительной "телесной" теплоты почти-субстанция, по какому-то глупому, глубоко, в корне, злому стечению обстоятельств облепившая определенную часть твоего тела - однозначно.

Выдыхаешь, в дополнение к выдоху раскатисто стравив воздух и из параллельной трахеи "трубки". Собираешься - с мыслями, с силами, духом и - в целом: как перед подходом в Центр Регистрации Брачных Союзов, перед контрольным рывком штанги, перед ранним подъемом после ночи вроде этой. Собравшись же - хоть и не уверен, если честно, что таки собрался - нащупываешь эластичный поясок некогда бывшей твоим верным союзником в деле прикрытия фронтов и тылов инфьернальной твари, цепляешь ее непослушными - странно-деревянными, будто чужими: как если бы манипуляторами дистанционно управлял - пальцами.

Аккуратно, спокойно, без спешки, не покидая крышки. Урок усвоен, и память - хоть и пустая по сути - теперь хранит одно из первых-новых воспоминаний: когда база, основа, фундамент, воплощенные в крышке, перестают сдерживать то, что внутри, произойти может, все, что угодно. Поэтому, работаешь с тем, что есть - работаешь сидя, работаешь кропотливо и скрупулезно, выверенными движениями, так, будто вскрываешь сейфовый замок сделанной из ржавой скрепки отмычкой: чуть оттянул эластик, дал воздуху - прости, воздух - зайти, отлепил влажную - назовем это так - ткань от бедра, потянул вниз. Еще чуть-чуть. Оп - поспешил. И нутро отвечает тебе жестким вбросом кисло-жгучей тягучести куда-то под горло, но ты успеваешь задержать оказию глотательным движением, пихнуть обратно то, что рвется прочь. Пусть маленькая, пусть промежуточная, но от того не менее сладкая победа.

Продолжаешь. Настойчивость, настойчивость и еще раз настойчивость. Раз - эластичная полоска сползает на бедра. Чувствуешь, как вентиляция почти нежно оглаживает взмокшую от титанического напряжения спину - ровно и мощно - прохладой. Это плюс, это - то, за что ты, будь вентиляция человеком, пожал бы ей руку. Может, даже по плечу бы дружески хлопнул. Предложил по пивку как-нибудь вечерком выпить, когда она свободна, и не дует в туалете. В боулинг сходить, может, на побережье доехать, посидеть в кафешке с видом на океан. Даже рубашку бы погладил перед тем, как идти, по такому случаю. Побрился бы, достал из коробки те аргентинские "Амбассадоры" из бычьей кожи, часы парадные в комоде нашел. А там, слово за слово, и, глядишь, что-нибудь, да сложилось бы. Но - вентиляция, она - не человек, с ней ничего не сложится. И руку ей не пожать. Пусть дует, раз так - у нее своя работа, у тебя - своя. Два - слишком тяжелая для своего рода и вида тряпка медленно сползает к коленкам. И тут, в этой точке, трусы перехватывают инициативу. Трусы атакуют - цепляется, комкается, накручивается жгутом мерзостная ткань, щедро - и, надо отметить, удивительно равномерно - размазывая по ногам то, что ее осквернило.

Решаешь не геройствовать, срывая с себя гадкий аксессуар, нет. Заякорившись правой рукой, дрожа от напряжения и пытаясь не умереть, приподнимаешь ягодицы над сиденьем, отрывая их от спасительной твердости на толщину листа папиросной бумаги, и на один всего лишь миг, столь краткий, что отметить его не поспевает даже мысль. Но именно его, этого мига, тебе хватает на то, чтобы свободной - левой - рукой поддернуть своего врага вниз. Еще миг - столь краткий, что фотон бы за свежим тако не успел сходить - и ты уже снова сидишь, надежно запирая то, что беснуется внутри. Удерживая крышку, удерживаешь себя, удерживая себя, удерживаешь контроль, удерживая контроль - и тут от столь дико закрученной череды размышлений, тебя начинает не просто мутить, а - вжух - и выворачивает на собственные коленки, с предательскими трусами заодно. Схаркиваешь остаточные тягучие нити внезапно выпраставшегося ввысь из глубин тебя желчно-кислотного комка, терпеливо ждешь, пока желудок снова уляжется где-то под ребрами воспаленным шлакоблоком. Секунда проходит, другая, третья, четвертая, пятая, потом - вроде, легчает.

Новый рывок. Не бросать же на половине пройденного пути начинание? Конечно же, нет. Не такой ты человек, чтобы вот так, просто, взять и сдаться, спасовать перед какими-то, там, трусами. Не на того напали!

Снова принимаешься за работу. Медленно. Сначала левая сторона. Потихонечку, к коленке. Потом - правая сторона. Аккуратненько, туда же. Настолько сосредотачиваешься на этом скрупулезном занятии, что упускаешь из виду сфинктер. И этот предатель ожидаемо пользуется твоей минутной слабостью - тихий присвист, тихий всхлип, растекающееся по сторонам мерзкое тепло. Замираешь, пережидая спазм и возвращая контроль. Снова считаешь секунды, но теперь - отвлеченно, отстраненно, фоном. Спазму конец, но - не тому, что ты задумал.

Подталкиваешь трусы все ближе к коленям. Медленно, очень медленно. Медленней медленного, аккуратней аккуратного. И, совершенно неожиданно, трусы переходят Рубикон. Раз - и наковальней падают вниз, с оглушительным влажным шлепком - будто тряпка в ведро - рухнув прямо на твои стопы.

Сидишь. Дышишь. Слушаешь темноту. Осознаешь и принимаешь: штаны потеряны, трусы - тоже. И Ритан бы с ними. Главное, что живой.

– Главное, что живой, – произношу тихо.

Волосы слиплись на лбу. Или это просто холодный пот там лёг, как роса? Пошарил трясущейся рукой под ногами, второй вцепившись в крышку. Сряди слякотной липкости и вонючей склизкости у штанов где-то был карман... Наверно. Слабая, как затухающее на говённом ветру пламя свечи, надежда: вдруг в нём есть... что-то. А вдруг коммуникатор? Ещё не понимая, нахер он мне, зашарил активнее: ведь, где один карман, там и второй, как подсказывает разум – вдвое больше шансов! Этому бы разуму да раньше проснуться. До того, как я... Так. А что? Находка, нет?

Физрук. Ладонь, вцепившаяся в крышку, дрожит не столько от усилия, сколько от того, что такой стабильно-статичный социально-понятийный конструкт как "мир", в целом, перестал быть надежной опорой - как если бы в нем поменялись константы, обеспечивающие стабильность реальности. Низ - все еще низ, но, стоит тебе рыгнуть, и, как кажется, рвотные массы, наплевав на гравитацию, почему-то летят не вниз, а вверх - точно в нос. Просмаркиваешься, утираешься. С чего вообще рыгнул? Нормально сидел, с мыслями собирался, и тут - раз, все. Но ты не был бы собой, кем бы ты ни был, если бы так просто сдался. Как берсеркер из древних сказаний, как покрытый оккультно-языческими татуировками нордический воин, вооруженный лишь топором, яростью и микоидной интоксикацией, ты - не сдаешься. Являешься ли ты берсеркером? Возможно. А нордическим воином - с топором, в оккультно-языческих татуировках, яростью в сознании, и мусцимолом - в крови? Спорное утверждение. Но, опять же, кто знает?

Или, быть может, ты не норд вовсе, а, скажем, убийца вампиров. Ну, чисто так, априорно если предположить, могут ведь существовать постлюди, которые сосут у людей кровь? Или друг у друга. Кровь. Могут, разумеется. А раз так, то могут ли существовать и убийцы вампиров? Опять же, априорно - вполне. Каков шанс, что ты, не являясь берсеркером, являешься убийцей вампиров? Шанс крайне низок. Но - равен ли он нулю? Нет, разумеется - нет. И вот, если так предположить, стал бы настоящий берсеркер, норд, татуированный, крепкий, закаленный в нордических водах нордического моря, оккультно съевший языческий гриб, мяться и искать оправдания тому, чтобы не потянуться вниз, к полным фекально-рвотных масс штанам, чтобы найти там коммуникатор? Испугался бы убийца вампиров возможных последствий? Побоялся бы замарать руки, омытые бедной гемоглобином кровью сотен сосальщиков? Кто ты - берсеркер и убийца сосущих? Или же - запертый в туалете алкоголик, который упился до полусмерти, попутно обгадив и заблевав всю одежду? Статистически, конечно, второй вариант выглядит более вероятным, но исключать шанса на то, что ты - берсеркер, чей пенис не раз бывал в валькириях, или же убийца кровососов, чей меч не раз бывал в вампирах, нельзя. Кто ты? Берсеркер или алкоголик? Убийца вампиров или человек, нагадивший в собственные штаны? Иногда вопросы - это и не вопросы вовсе, а просто первая часть уже всем известной фразы. Кто ты?

Отвечаешь не словом, но делом. Тянешься вниз - туда, в ту липкую, склизкую, пахнущую смертью и кислой желчью кашу, где уже не разобрать, где ткань, а где то, что ткань успела впитать. Все смешалось, все стало единым целым. Как ты - и берсеркер. Как ты и - убийца вампиров. Берсеркер - убийца вампиров. Оккультные татуировки наверняка покрывают твои жилистые руки, вены наверняка вспухают на стали тренированных заплывами в ледяных водах ледяных горных рек мускулов. Скольких вампиров ты, в теории, мог убить за те годы, что длилась твоя возможная вендетта всем тем, кто готов, ради утоления своего голода, отнять чужую жизнь? И, если бы ты был нордом, ты бы трахнул валькирию?

Пальцы сразу натыкаются на влажный - слишком влажный, тяжелый валик - это штанины, сбившиеся в ком, прохладные по краям, и тем более мерзостно-теплые, чем ближе к центру. Уже не мокрая, а сменившая агрегатное состояние, став вязкой, тряпка - будто ты не одежду трогаешь, а вытаскиваешь из отстойника нечто, что уже перестало быть вещью, трансформировавшись в часть от целого этой чудовищной в своей густоте темноты, став ее продолжением, ее - буквально - органом. В нос бьет новая волна вони - успевшее стать старым - по отношению к свежевыдавленному - дерьмо, с металлической ноткой рвоты. Как щепотка дорогих восточных специй в котле с мясом мамонта и рублеными мухоморами. И снова на помощь приходит вентиляция. Овевает спину. Приятно. Единственное светлое пятно в беспросветности Инфьерно, в котором ты оказался. Если бы вентиляция была человеком, ты бы трахнул вентиляцию?

Ищешь карманы там, где, в теории, они могут находиться. Будто бродишь по древнему оккультному городищу, поперек которого вкопаны похожие на древних богов деревянные пенисы, будто ищешь на ощупь ядовитые грибы в подлеске величественного нордического леса, а сверху тебя овевает - о нет, не вентиляция в засранном толчке - самый настоящий борей: необузданный, свежий как отвар из мухоморов, застывший дрожащими каплями на губах валькирии. Хотя, валькирии, вроде уже с мертвыми нордами дела имеют, а если ты умер, то и сердце, получается, не бьется, а если сердце не бьется, то и давления крови нет, а раз нет давления, то нет и всего того, что давления для своей работы требует. А если так, то как трахнуть валькирию, если ты - мертвый норд?

Один карман находится. И он - пуст. Как была бы пуста грибная торба берсеркера, который решил умереть в бою с полчищами вампиров. Как был бы пуст вампир, которому ты - убийца вампиров - выпустил бы всю его мерзостную низкогемоглобиновую кровь. Как были бы пусты твои тестикулы, будь вентиляция валькирией. Эль Дьябло, впрочем, кроется в деталях, а находка - в самом уголке кармана. Находишь что-то - бумажечки плотной квадратик, с рубчато-рифленым краешком. Билетик что ли? В Вальхаллу. Что делать с ним? Беречь? Бросить вниз, в стоячие воды фекально-рвотных масс? Ты - хозяин ситуации. И - только тебе решать. Палач и судья билетика, в одном лице. Каков приговор? И почему вентиляция - не человек? Как заставить пенис отвердеть, если ты мертв? И являются ли вампиры, если они - мертвы, импотентами? Это сложные вопросы, но ты - ты берсеркер, нордический убийца вампиров. Ну, с некоторой долей вероятности, конечно, но вероятность ведь не равна нулю? Все так.

Не только напился, но и объебался? А я хорош... Я лучше, чем даже я сам о себе по первости думал. Я...

– Я норд... – произношу зачем-то вслух, – Эль нортеньо эсотерико.

Гляжу на билетик одурело. Судя по шквалу мыслей в голове, я ещё и берсеркер, причём вполне определённой, "микоидной" масти. Трахал ли я вампиров? Говно вопрос... Дёрнулся было вытереть пальцы, искавшие билетик, о штаны, но потом почему-то не стал. Я трахал не то, что вампиров, я, вероятно, трахал вентиляцию – такую неудержимую витальность я в себе ощущаю! Теперь надо направить её временно – строго на время! – в асексуальное русло и встать с крышки, поднять её и просраться. А также выблевать недоблёванное, отрыгать недорыганное и схаркнуть несхаркнутое. Не говоря уже о высмаркивании недовысморкнутого.

Билетику я великодушно сохраняю жизнь. Сжал его в кулаке. До выяснения.

Физрук. Тряпки, которые еще недавно притворялись одеждой, предали тебя - груз: мокрый, липкий, теплый. Лежат, давят - не столько на полу, сколько на твоих стопах. Вентиляция гудит ровно, веет упруго, стелет по вспотевшей спине прохладу, будто дева, чей образ соткан из иномирового света, неземной чистоты и интимной смазки с ароматом "райский манго" - ладонью поводит: и от этого чуть легче дышать, чуть легче держать себя в руках, хотя руки дрожат, пальцы деревянные, кисти сводит судорогой, а билетик, зажатый в кулаке, уже почти впитался в кожу, стал с тобой - своим палачом, судьей и спасителем, единым целым. Он не сдался. Не сдаешься и ты.

Ноги выпростать получается не рывком, а чередой монотонных: будто удары секиры по вражеской туше, действий - левой пяткой цепляешь то, что налипло на правой, давишь вниз. Ткань сопротивляется, ткань чавкает, ткань почти стонет, тянется жвачкой - но ты неотступен. Как снег, на кости павшего в битве норда сыплющийся. Как зад украшенной дивными татуировками девы, с волосами цвета аквамарина, и кольцом в носу, насаживающейся перед веб-камерой Вратами в Вальхаллу на драгон-дилдо "XXXL". Как таран, бьющий в ворота древнего монастыря. Как нос драккара, буравящий пески чужих берегов. Как нога, выбивающая дверь в ночной клуб, где в систему пожаротушения закачана кровь. Как хищник, настигающий свою жертву. Шансов нет - трустаны обречены. Расправляешься с тем, что налипло на одну пятку. Теперь - другая: с ней посложней, потому что ком под стопой уже не просто лежит, а как будто обнимает тебя за стопу, пытается удержать. Несколько мгновений титанических усилий - будто ты: тот титан, на чьих плечах лежала Внемировая Осевая Станция - и, под синхронный взмах обеих ног, тряпка штаносов летит прочь, шлепается - влажно и чавкающе - на пол. Даешь себе время отдышаться - немного: пара взмахов крыльев бабочки, набитой на пояснице у прекрасной как рассвет над фьордами девы из фавел, что скачет на тебе, будто ты не старый алкаш, снявший ее за пару сотен демкредов, и теперь трахающий на заднем сиденье своего ушатанного "Тахо" - нет, будто ты - тот скакун, что унесет ее туда, в небеса.

Вдох-выдох. Все. Ты готов.

Привстать. Так, чтобы Люк, ведущий в Инфьерно, ушел назад и вверх, а ты - распахнул, наконец, портал, ведущий в измерение демонов, греха и колючих мухоморов.

Ты почти боишься. Почти. Буквально чувствуешь, что мог бы почувствовать башенный кран, когда на его электромоторы подают напряжение. Гудят тросы мускулов, хрустят шарниры суставов. И ты - поднимаешься, сжав все и вся так, что еще миг - и пространство-время начнет скручиваться вортексом, формируя ядро новой Черной Дыры. Атом не протиснется. Кварк не проскочит. Крышка поддается с влажным скрипом, петли хрустят не хуже твоих коленок. Поднимаешь ее - спокойно, без спешки. Кварки стучатся, но ты - реверсивный коллайдер. Щупаешь ягодицами пустоту. Обод, спасительный обод. Растянувшееся вечностью мгновение - и тяжелый ракетный крейсер "Норд" успешно стыкуется с материнским кораблем.

Все. Миг. А потом - как в тумане. Спазматические сокращения, хрипы боли, стоны наслаждения, треск сфинктера, свист шрапнельный жеваной кактусовой плоти, рев мескаля. Проходят секунды. Минуты. Дни. Сезоны сменяют сезоны. Звезды гаснут. Звезды снова загораются. Горят стоны татуированных вампиресс, когда ты щелкаешь по "Send TIP", горит пенис, сжатый так крепко, будто это рукоятка секиры, горит белоснежных волос волна - по спинке сиденья. Ты их даже нюхнул. Так, украдкой. Но - да. Запах Вальхаллы - или шампуня с бальзамом-ополаскивателем, точно не помнишь. И - не все ли равно? Все проходит - и стоны, и пенис, и запах вальхалльский. А ты - ты все так же корчишься на унитазе, пытаясь поймать тот момент, когда туда, в жадный канализационный зев, начнет высыпаться твоя требуха. Нет. Не высыпается. Миг. И ты уже здесь.

Тяжелая, звонкая пустота - под ребрами, под сводами черепа. Дрожат руки, локтями в коленки упертые. Ты выжил. Берсеркер, норд, убийца вампиров. Ты - начало конца, конец начала, конец - в начале. Все это - ты. Ты - победитель себя, укротитель всех, владыка всего. Ты - норд, ты - конец всему и начало всего. Все это - ты. Неистовый воин, неистовый норд - берсеркер, убийца вампиров. Все это - ты. Ты - пуст, но ты - полон. Телесное - прах. Дух - все. Ты - живешь. Ты - умираешь. Ты - живешь ради смерти. Ты - жизнь и смерть. Ты - абсолют. В Вальхаллу!!!

– А-а-ар-ргх, С-санта-Вальхалла!!! Вот это я понимаю...

Это я понимаю "что"?

– Я нихера не понимаю, – признался сам себе честно, рыгнув, – Но теперь можно жить!

А то раньше я себе в этом отказывал, ага. И с кем я говорю здесь вслух? С вентиляцией?

– Заткнись!

Голос разума-то известно: до добра не доведёт. Надо привести себя в человеческий облик. Расхохотался до слёз от этой мысли.

– С-санта-Муэрте и сус валькириас, ч-человеческий?!

Ну, в такой. Хотя бы какой-то такой...

Осматриваюсь. Тесны, зловонны Чертоги Избавления. Бедны всем, кроме того... чем богаты. А всё-таки сыщется ли хоть клочок туалетной бумаги? Хоть завалящая влажная салфетка или диспенсер с дезинфектантом? Любой артефакт, будь он даже не рунный, станет помощью.

Физрук. Тишина, воцарившаяся после твоего триумфального - почти как тот, древний - Исхода, кажется почти осязаемой - тяжелой и влажной: как простыни в фавельном мотеле, как солома в покосившемся хлеву, как слайс кактуса на языке, как драккар берсеркерский в гроте валькиристическом, как легкий поцелуй рассветного света, коснувшийся небритой щеки после ночи, полной лишь дичи кошмарного сна. Сидишь - опустошенный, очищенный, сбросивший груз прошлых ошибок.

Но - отсутствие трудовой деятельности есть предмет для игры, которым не преминет воспользоваться Эль Дьябло. Есть время падать, есть время очищаться, есть время думать о нежной коже - той, что пониже области пупка - валькирии, есть время резать кактусы крепкой рукой, как некогда - велийский десант, есть время жить, есть время умирать. И - есть время зад вытирать. Рука, дрожащая так, будто это и не конечность вовсе, а стрелка неисправного осциллографа, отправляется в далекую экспедицию. Туда - в стороны.

Слева. Пустота шероховатая - пластик, вертикаль стены. Липкость брызг только чего-то, что, с равной вероятностью, может быть кровью, дерьмом, спермой, рвотными массами или рисовым пудингом. Можно, конечно, на вкус попробовать, но не всякое "можно" - это "нужно".

Справа - шероховатая почти-пустота. И еще что-то - плотное, коробочкой, со скругленными углами. Щупаешь. И осознаешь, что наткнулся на настоящее сокровище - это он, накрепко привинченный к стенке диспенсер для салфеток. Пальцы шарятся "над", лезут "под" - с такой жадностью, которой не всякий "диспенсер" не всякой "валькирии" удостаивался. Чудо. Снизу торчит - вопреки законам энтропии, вопреки здравому смыслу, вопреки логике, воле случая - вопреки всему - не шелка полоска, не гевранская купюра в тысячу гефранков, не заявление на материальную помощь, кем надо подписанное, нет: клочком туалетной бумаги. Жесткая как твой удар пушечный кулака стального, наверняка, ты уверен: серая как твоя мораль, вторичной переработки, как весь современный масс-медиа контент, созданная, чтобы очищать, а не ласкать. Священный свиток, в который ты сейчас впишешь первые строки своей эпохальной саги.

Отрываешь кусок. Утираешься. Благость. Другой. Третий. Еще. И еще. Будто опытный реставратор, что пытается спасти древнюю статую, облитую вандалами краской. Каждое движение - тонкий расчет: убрать максимум, задействовав минимум. Складываешь вдвое, вчетверо. Трешь, протираешь. И вентиляция - твоя верная бесплотная валькирия - овевает прохладой избавившиеся от скверны площади тебя.

Но, как всему хорошему, бумаге в диспенсере тоже приходит конец. Дергаешь в последний раз, получаешь последний - будто последний глоток мескаля на дне почти пустой бутылки - клочок. Промакиваешь им бесполезные сейчас, но наверняка еще сослужащие тебе добрую службу в будущем глаза. Все. Что сделано, то сделано, сколько вытерто - столько вытерто.

Теперь - майка. Прочь с себя ее, и на себя же - вновь. Прикрыть меч, спрятать тыл. В конце концов, ты берсеркер - убийца вампиров, а не распутствующая гетера. Узлом вяжешь ткань на бедрах, сооружая набедренную повязку. И вот ты - не обблевавшийся и обгадившийся алкоголик, а выживший в крушении драккара норд. Априорно, конечно, разница невелика, но достоинство - штука субъективная, и ты своим новым видом, хоть и не видишь себя, вполне удовлетворен. Вытерт как младенец, явивший себя миру, и попавший в цепкие манипуляторы андроида-акушера, не наг как мужчина, прикрывший свои гениталии своей же майкой, крепок будто северная сосна, пуст как помыслы заходящего на таран имперского камикадзе, готов ко всему как никогда за последние пару минут.

Тянешь руку туда - вперед. Врата. Они перед тобой - массивный пласт пластика, усиленный с бортов металлическими полосками и поджатый по периметру эластиковой прокладкой. Щупаешь, расхлестывая пальцы так, как не всякий цефалопод по тонкому телу нагой джапанирки - свои щупальца. Ручка - вертушка. А под ней - еще одна, поменьше. Как реле, но - не реле. Это замок, ты уверен. То, что удерживает Врата в положении "как сейчас", то, что удерживает тебя - за Вратами. Поверни вертушку - и стань свободным. Или - не поворачивай, и оставайся там, где все когда-то - несколько минут назад - началось.

Пришло время покинуть Чертог Испытаний и отправиться в Strandhögg или, на языке нордов моего района, "эль странхого": быстрый, но очень мистический квест, направляемый жаждой убийства и грабежа. Поблизости могут быть вампиры или валькирии, а это очень мимолётные трофеи – едва ты зазевался и вот уже другой охотник засадит кол. А если сидеть и ждать, то можно, мягко говоря, всё прождать. Поэтому поворачиваю вертушку!

Физрук. Вальгринд. И ты: на его - на их - пороге. Пальцы цепляют, пальцы давят, пальцы проворачивают - как сосок валькирический - засов защелки. Теряет заметно герметичность тут же отделяющая тебя от потусторонья плита. Перестук басовитый электронного аудионавоза, который предпочитают те, кто не нюхал пирожидкости, не вдыхал пороха горелости, кто не чувствовал на плечах своих тяжести доспехов, брони веса, скорлупы давления, те, кто не видел, как в глазах узких жизнь гаснет, кто не умывался и не умывал кровью, кто не получал ни топора, ни пули, ни стреловидного поражающего элемента, ни штыка винтовочного, ни мономолекулярной катаны тычок, кто глуп, малодушен и слаб в силу возраста своего.

Проворачиваешь ручку - музыка громче, свет - нестерпим. Толкаешь дверь. И тонешь в безграничности мира, раскинувшегося за пределами камерной темноты. Тоннель - перед тобой. Кресла, кресла, кресла: уходят рядами вперед - и, в финале: пустота, щитом квадратным, что пропитана инфьернально-вальхаллическим сиянием настолько, что его лучистость буквально выжигает сознание.

Обливаясь слезами - это просто яркость, ничего больше - осознаешь, что нет ничего впереди: ни валькирии тонкого стана, ни вампира силуэта хищного. Впрочем, даже если бы и был, ты бы все равно ничего не увидел. Свет. Всеопаляющий, всевыжигающий свет.

Падаешь вперед, кулаки до треска жильного сжимая. И рук мускулистых сталь, застучав от напряжения, толкает тело из горизонтали - в горизонталь, меняя угол. И - раз. И - раз. Спину прямо - не хребет: копье. И - раз. И - раз. Руки - молоты, от и до. И - раз. И - раз. Страха нет. Смерти нет. Есть только Путь.

Хохотнул только про себя: мне ли убояться навоза, который лишь аудио? Мне ли – знававшему и стреловидный поражающий элемент, и велийский десант, и вампиров, и узкоглазо-мономолекулярную саранчу? Или, по меньшей мере, умело фантазирующему, что я всё это знавал. Уж точно не мне. Мне – отжиматься. И – раз. Я покинул узилище. И – раз. Я нашёл Путь. Оп! Я вижу свет. Оп!!! Отжался с выпрыгиванием и хлопком и плавно прилёг на грудь полежать, подышать, как рыба. А сам размышляю...

Ряды кресел и прямоугольный свет: я в кинотеатре! Это многое объясняет: вот, куда мой билетик. От неожиданно заработавшей логики даже встал с пола, моргая слепо. Только я пока не само кино, я, как бы, зритель. Сжал веки поплотней. Приоткрыл чуть. Сжал. Приоткрыл немного – так, только до ресниц – и обратно сжал. Вытираю слёзы. Зритель-хуитель: зритель зрит. А я, как крот. Надо прийти в себя. Не сняться – это глупая мысль. Не попуститься – это ещё что за самосаботаж? Надо прозреть.

Прозревать буду в прежнем стиле: приоткрыл чутка – закрыл. Приоткрыл un poco – захлопнул. И постепенно, понемногу, помаленьку...