["Хризалида"] | ходы игроков | ["Хайвей"]: "Драйвер", "Хулиган", "Шут"

Белая кожа. Почему она так влечет? Что в ней такого, чего нет в слегка смуглой коже Гильермо? Снег, на вершине горы в ясный солнечный день – и тот слепит меньше.

Ну, этот, к слову, вообще не светит. Да и не гора это. Пенис, вестимо. Живопись напартная – примитивный порыв, самодовольство, желание выслужиться перед кем-то более доминантным, унизив кого-то с минимальной контратакой. Понятное дело, парень таких логических цепочек не строил, но мыслил примерно в том же направлении. Волосы цвета бензака.

Простой незлобивый взгляд. В голове пусто. Ни раздражения, ни гнева, ничего. Тоски, скорее, немного. Грусти, может. Какая-то странная эмоция закономерности и неотвратимости. Гилли знал, что так будет. Что это мелочь, на самом деле. Бывало и хуже. Будет хуже. Но большего всего места в голове занимали они. Волосы цвета бензака.

Трет пенис. Слюной смочив. Чтобы не насухую. Зачем это делает – не знает. Скорее, чтобы хоть что-то сделать. Трет так, словно от эякуляции этой горы зависит его жизнь. Где же там бурный поток, лавина горькая, липкостью вязкой несущаяся вверх, вниз. Яйцеклетку-Солнце оплодотворить. Смеюсь. В глаза смотрю. Глаза в обрамлении волос. Цвета бензака.

– У меня больше – улыбаюсь. Надеюсь, она тоже. Мягко кладу руку ей на плечо. Прислоняюсь лбом к ее голове. Волосы. Бензак.

Хочу сказать ей что-то. Не злись. Наш смех им по рожам святою водой. Останься здесь, со мной. А если послушаешь их и вернешься на Монтану, я полечу с тобой. Пожалуйста, не оставляй меня.

Хотел обнять или, все же, получилось – сладковатый запах средств гигиены, мягкое нежное тело под рукой. В любом случае, завертелось все. Раз – и на полу. Не хочу ни с кем драться. Да и не умею. Зла никому не желаю. Все в порядке. Просто не трогайте её.

Горит лицо. Недоумевает нутро. Разбита губа. Нос, вроде, целый в этот раз. Как там Мейв? Хорошо, если только пощёчина. Скоро кончатся уроки. Лучше побыстрее вернуться домой. Расскажу матери как прошел день. Что много бегал сегодня на физкультуре, а потом неудачно упал и прям в дверной косяк. Ну и мячом по лицу прилетело, видишь? Синяк будет. Спасибо ребятам, помогли сразу, чем смогли. Водички, там, принесли. В медблок отвели. Как у тебя, мам?

Как встал, так и сел назад почти сразу. Что-то было не так: меня трясло, лихорадило, по телу распространялся странный озноб. Возможно конечно, нервы — пережить такое не пожелаю врагу — но моя паранойя шептала, что всё гораздо серьёзнее. Я медленно выдохнул, уставившись в темноту. Наверху пока было тихо, а значит существо, вероятно, ещё не выбралось из автобуса — автобуса, который являлся единственным ориентиром, кроме кактусов, на километры вокруг. Бежать куда-то сломя голову — верный способ сломать себе ногу, шею или напороться во мраке на змею или скорпиона, а то и заплутать, потеряться в этих пустошах. Одного взгляда на более напоминающий неприступный утёс склон мне хватило, чтобы понять — с одной рукой я пробовать взбираться туда не стану, даже если хотел бы. Наиболее грамотно было бы идти вдоль дороги, но сперва…

Я понятия не имел о свойствах местной фауны и флоры. Возможно имел когда-то, но не теперь — в голове одна пустота. Впервые с момента пробуждения я осознал как следует этот факт, обстоятельно и осторожно его ощупал. Почему я ничего не помню? И что, чёрт возьми, это была за тварь?

Стараясь дышать глубоко и размеренно, я принялся извлекать кактусные иголки из тела одну за другой. Действовать приходилось одной рукой, и я прислушался к собственным ощущениям — привычно мне так, или отсутствие второй конечности доставляет острый дискомфорт свежей травмы? Боль и саднение во всех частях тела настолько перегрузило рецепторы, что сделалось чем-то фоновым — чувствовал я себя омерзительно, но соображал на удивление ясно. Отстранённо, почти с неверием, посмотрел на культю — точно знал, что это можно было исправить либо установив протез, либо даже вырастив новую биологическую конечность на замену утраченной. Как так вышло, что на месте моей кисти одна пустота?

Отложив пока что эти размышления в сторону, я продолжил методично вытаскивать кактусные иголки из тела.

С закрытыми глазами и правда поспокойнее. Открывать глаза из-за проходящих людей не стал. Далеко уходить начнут, тогда можно и очнуться. Просто постоять еще немного. И потом можно будет вернуться в реальность. Попозже немного.

Хотя и услышал снова приближающиеся шаги, но все равно вздрогнул от прикосновения к плечу. Открыл глаза, щурясь от света фар, и повернулся к ним спиной. Так сразу надо было сделать. Посмотрел на парня. А потом глаза уехали за его плечо. На девушку. Взгляд невольно пробежался по ее довольно... интересному наряду, но он быстро вернул глаза на собеседника. Копом себя назвал. Почувствовал некоторое облегчение от полученного задания, от того, что есть что-то конкретное, что делать, от того, что этот человек, похоже, имеет какой-то план. Спасателем? Повернулся в сторону, автобуса. Да, конечно, тому вылетевшему из окна стоит помочь... И заметил успевшего за это короткое время упасть бородатого. А с ним-то что случилось?

Коп начал с девушкой говорить... о какой-то опасности? Да, теперь выпрыгивание из окна больше смысла имеет. Посмотрел на окна автобуса, пытаясь что-то разглядеть, хотя, конечно, увидеть в окне ничего не хотелось. Да и свет мешает... От чего так надо было бежать? Ему тоже нужно бежать? Почему остальные не пытаются убежать тогда? Коп снова к автобусу пошел. Зачем. Зачем он туда возвращается, если это опасно? Но вроде автобус не взрывается и никто из него снова не выпрыгивает.

Бросил несколько коротких взглядов на девушку, отрываясь от наблюдения за Копом. Будто она исчезнет, если он проверять не будет. Зачем за ней присматривать-то? Боится она? Волнуется? Плохо ей? Только собрался с силами, чтобы задать ей вопрос, как вернулся спасатель и сам начал говорить.

- Никаких ключей нет. - выслушав парня, ответил. - А тебя м... не Эл зовут? - посмотрел снова на автобус. Кто-то в центральном отделении? Нужно вооружиться? Нахмурил брови взволнованно. С одной стороны, парень вроде знает, что делает, с другой, этот ход событий мало успокаивает. Говорит, что они в опасности, но от опасного этого автобуса они вроде не уходят. Он не уверен, что он сейчас должен думать. Шлем в руках стал как-то тяжелее... Аккуратно, не спеша, наклонился, опустив его на землю и так же аккуратно поднялся. Хоть бы хуже не стало. От света отворачиваться больше не хочется, потому что это значит, что он будет отворачиваться от опасного автобуса. Продолжать дышать, свет можно потерпеть.

Она, похоже, испытала легкий шок, от резкой смены обстановки. Хотя нет, не легкий. Ей основательно переклинило мозги. Только что она вырывалась из смертельной ловушки рискуя жизнью. И тут идет с парнем. Мимо того самого автобуса в котором творилась вся эта чудовищная херня! И в котором до сих пор оставался кто-то живой. И есть эта неведомая хтонь, которая хочет есть. Какого?!! Единственным оправданием было то, что тварь показалась похожей на паука, а не кайота или волка. Такая вряд ли будет бегать за добычей, да и для того, чтобы выбраться, ему придется для начала свернуть все свои щупальца. Но это же не повод ходить рядом со смертью, когда от нее отделяет только толстая жесть стенок автобуса! Когда это до нее дошло, то она резко остановилась и повернула голову к парню.
Он был какой-то обычный. И явно не в ее вкусе. Когда она на него посмотрела то внутри ничего не дрогнуло, сердце не ускорило свой бег и не было никаких дополнительных реакций плоти. Ну парень и парень. Нет, конечно, лучше такой, чем никого.
- Там внутри смерть! - резко бросила она, - Валим отсюда подальше!

Ампутант. Дергаешь из себя иголки - буквально - наощупь. Из правой ноги, из левой, из боков, из живота даже. И чувствуешь попутно, что как-то странно пальцы реагируют на твои попытки ухватить всякое мелкое и колючее: как если б занемели чуть. Язык тоже, вроде, как-то будто бы "с задержкой" ворочается во рту. И кисть, кисть, прямо, вот, потряхивает заметно, если просто ее взять - и перед собой вытянуть, подержать. Дышать еще тяжеловато. Кажется. Или, все же, нет? Не можешь так, сходу, определить. Напоролся на что-то ядовитое, может? Да, вроде бы, нет тут, в прериях, ничего такого, что было бы ядовитым, вот, по факту - тронул, наткнулся, и траванулся. Сканкония, из которой "сканк" мутят - да, с натяжкой может считаться чем-то таким, "не очень", но это ее, прям, жевать надо. Скорпиформики? Гнусь эта стрекочущая. Тоже вряд ли - мелкие слишком, да и не сезон сейчас, чтобы "жалкими" были. Странные, в общем, дела. Лоб еще щипать заметно отчего-то начинает: то ли пыль попала, то ли пот выступил - не понять.

Но - делать нечего, терпишь, выщипываешь из себя дары местной природы. И, надо отметить, довольно ловко при этом одной-единственной рукой управляешься. Не прям "виртуоз", но и не "аматор": какой-никакой опыт, видимо, имеется. Умение, ставшее почти-рефлексом. Не первый день так живешь. Возможно, не первый сезон даже. Жаль только, что без второй, с этой, первой ну никак колючек не повыдергивать. Зубами если только, но в такой темноте это может закончиться выколотым каким-нибудь коварно торчащим шипом какого-нибудь глаза.

Понимаешь в какой-то момент, что повыдергал все, что особенно нагло топорщилось, и всюду, куда дотянуться мог. Осматриваешь все вокруг, пытаясь уловить среди естественности окрестных очертаний - лопухи опунции, шарики ребристые гадости этой, от которой "щетинка" практически невыковыриваемая в коже остается, травы какой-то сухие стебельки, камней мелочь, трещинки в сухой земле - хоть что-то, что формой напомнило бы коммуникатор. И - не находишь. Даже если где-то и валяется, тех считанных фотонов, что сюда оттуда, сверху, долетают, явно недостаточно, чтобы его увидеть.

Почти смирившись с потерей, и выбрав направление - "по курсу", успеваешь сделать шага, может, три от силы, умудрившись даже об опунцию запнуться, и воткнуть себе в голень иглу размером с лом, когда где-то там, то ли в автобусе, то ли рядом с ним, начинает истошно орать какой-то мужчина. Прямо, вот, до хрипа - "во все легкие". Не ревет в пьяном угаре, не от радости завывает, а вопит так, будто убивают его. Хотя, может, и правда убивают.

Блудница. Чужая рука - как якорь. Была - был - и нет теперь. Ты одна. Этот, почти лысый, уже раздает указания. Привел - и начал. Фары светят так ярко, что жмуришься невольно. Вздрагиваешь от чужого прикосновения. Щупает бывший "якорь" щеку. Зачем? Предупреждаешь их, говоришь "как есть". Стоит парень, держит свой шлем, смотрит на автобус. Как рыбка аквариумная. Замер, завис. А тот, в черном который, бурную деятельность разводит - закончив с указаниями, тащит сюда того, на обочину упавшего. Может, щупальцем его достало? Не знаешь.

Понимаешь, что дрожишь. Губы, пальцы, даже, кажется, сердце. С трудом сглатываешь подступивший к горлу ком. Не дрожишь больше. Держишься. Почти лысый, в черном, снова рядом. Представляется "Копом". Больше не щупает. А вот новые указания - раздает. Хочет вернуться к автобусу? Хочет открывать какие-то люки? Зачем? Для чего? Инструменты, оружие - все это кажется каким-то бредом. Чтобы - что? Убить щупальцеватое нечто? Зачем? Бред. Все это - бред. Надо бежать - и чем дальше, тем лучше. А потом - позвонить в полицию, еще куда-то - и пусть разбираются.

Имульсивный порыв - так и хочется схватить этих, вот, потрясти. Чтоб очнулись уже, наконец. И бежать. Бежать, пока ноги не откажут. Заканчивает свой подробный рассказ стриженый-в-черном. И, уже "под занавес" обстоятельного инструктажа, автобус сотрясают истошные вопли. Лезут наружу люди.

Драйвер. Чувствуешь в какой-то момент, что лежишь на правом боку. Чьи-то пальцы шарят по карманам брюк, охлопывают. Что произошло вообще? Светит где-то там, "в ногах", фонарно автобус. На асфальте, что ли, валяешься? Щеку правую щиплет, лоб горит. Не понимаешь, что произошло.

Ключ какой-то ищет тот, в черном который. Что за ключ? Руки будто свинцом налиты, странно гудит голова. Ноги девичьи - где-то сбоку, в колготках, крупной сеткой. А это еще кто? Знакомое что-то. Кажется.

Истошный вопль больше путает мысли, чем пугает. Что-то там, промеж автобусом и прериями, на полоске обочины, жуткое происходит. Прыгают люди, мартышками бешено скачут, орут. Что за дичь?

Геймер. "Эл" приводит к тебе ту, другую - яркую, живую. Не знаешь ее. Или не помнишь. Не знаешь наверняка, знаешь ли. А раз так, не все ли равно? Почему-то тяжело на нее смотреть - не в том смысле, что глаза закипать начинают или, там, сердце - ухать, нет. Как-то, скорей, "в эмоциональном плане". То ли смущает она тебя, вот так, рядом, стоя, и как-то мелко-дробно подрагивая едва прикрытыми юбкой ляжками так, будто их что-то как будто специально "подрагивает", то ли еще что-то.

Хорошо, что есть альтернатива. Вместо девушки, на автобус, вон, смотришь. Темнота в окнах - не видно ничего. "Эл" говорит о том, что он "Коп", о "красотке", и о том - это отчего-то немного пугает - что еще обязательно с тобой, да - именно с тобой, поговорит, но все это тонет в гуле насекомых и басах, все стучащих, и стучащих, и стучащих там, в недрах салона.

Закончив говорить, "Коп" от слов переходит к делу - направляется к, так сказать, "прилегшему" на гравийку мужчине, оставляя тебя наедине с суровой, подрагивающей ляжками, гудящей насекомыми, темно-звездной реальностью. Укладываешь шлем "на грунт" в какой-то момент - и только потом понимаешь, насколько же он, все-таки, громоздкий: прям, вот, сразу становится легче. Смотришь на окна, слушаешь всякое. А потом "Коп" - "Эл" - подтаскивает того, другого мужика, поближе к вам. Укладывает на асфальт, за плечо прихватив, на бок тело поворачивает.

И пока "Эл" - "Коп" - рассказывает о всяком: о памяти, об оружии, о связях с криминалистикой и патрулем, о провалах - хоть в этом ты не одинок - в памяти, о своей физической подготовке, о человеке под автобусом, о том, что, если из автобуса прыгают люди - это не к добру, ты продолжаешь смотреть: то на него, то на девушку, то на автобус, то просто - в ночь. Вещи предлагает проверить еще - а ты уже, того, проверил: шлем, вон, пластинка эта непонятная, прочие дела. Ключа от багажного отделения, по крайней мере, точно не находил. Дикий вопль обрывает размышления, заставив сердце затрепыхаться под ребрами, и - попутно - напомнив о словах "фиолетовой" по поводу того, что "там внутри - смерть". Возможно, она была права.

Стажер. Ты собран, ты сосредоточен, ты - "в моменте", а не "просто". Предупреждает девушка о том, что ты и так знаешь, ведь любому будет понятно: просто так люди окнами не лезут, и в обрывы не скатываются. Раздав краткие указания, направляешься к тому, лежачему. Нет времени, так много всего еще нужно сделать.

Тяжесть чужого тела - не неподъемная, но - почти: бородач оказывается неожиданно массивным, "сбитым" будто один монолитно-здоровенный кусок мяса. Потихоньку, осторожно - тут перехватить, там подтянуть. И еще раз. И еще. Укладываешь ношу там, где и планировал - в условной условно-безопасной "зоне", рядом с девушкой и парнем-со-шлемом. Живой он. Пульс нитевидный, но есть. Дышит хрипло, поверхностно, но - дышит. Единственное - вон, лоб счесал себе заметно, особенно - над правой бровью, и правую же щеку "до корочки" окурком прижарил. Мелочи, заживет.

Закончив ворочать мужика, поднимаешься в полный рост, чувствуя, как гудят от напряжения мышцы ног, спины. Да, ты крепок, силен, руки твои - не макарошки вовсе, а вполне себе, но мужик "под сотку" есть мужик "под сотку", и протащил ты его не метр и не два, а, вон, аж с обочины - и вот сюда. Ничего, главное, что все получилось.

Разъясняешь "подопечным", кто ты, почему все так, а не по-другому, предупреждаешь об опасностях автобуса, предлагаешь заняться проверкой личных запасов и инвентаризацией. И, пока проверяешь, что там завалялось у лежащего на земле - а он ничего, в форме - незнакомца, и не находишь в его карманах ничего, что походило бы на нужный ключ, парень - уже без шлема: положил - рапортует о том, что нет у него ключа. Спрашивает еще, не "Эл" ли ты? Элвис? Элиас? Элвин? Элджернон? Нет, пусто - ноль.

Не успеваешь уточнить ничего более, впрочем - сбываются худшие опасения, обрушившись на вас каскадом "новых вводных". Крики истошные, прыжки: один, вторая. Страха нет. Ну, возможно.

Хулиган. Ты не бежишь, ты - летишь, хватаясь за кресла, толкая себя вперед и ногами, и руками - всем. Рывок, задыхаясь от ужаса, еще рывок. Не видишь, но слышишь, как - буквально - вспоров воздух, ловят крючки чужих пальцев прямо, вот, за спиной твоей, пустоту там, где еще мгновение, долю секунды какую-то тому назад был ты. Не урчит, рычит утробно и гулко девчонка.

Мелькают кресла, мелькают окна. Бесконечный забег. Миг - едва не впечатываешься в дверь с какими-то кружочками информационных наклеек. Не то, не туда. Прямо - тупик. Справа - тоже, кресла. А слева - ступени. Слева - пустота. Выход запасной, распахнуты двери. Не перепрыгиваешь со ступеньки на ступеньку - прыгаешь просто туда, в ночь. И - истошно вопишь. Тогда, сейчас.

Вспахивают подошвы грунтовку обочины, тучи пыли подняв. Бежать, бежать, бежать. Склон, фактически обрывом вниз уходящий - с одного бока, с другого - борт автобусный. Впереди - свет фарный, битое стекло на камнях, люди какие-то - фигурами контурными: на свету этом. Не всматриваешься в черты, не отмечаешь, кто и в чем - не до того, вот правда. Позади - хайвей пустой. Бежать, бежать, бежать. Куда угодно, главное - подальше. Потому, что ты не думаешь, ты знаешь - то, что почти поймало тебя там, в салоне, тоже сможет выйти через вон ту, вон, дверь. Или вообще выпрыгнуть.

Нет, не сможет. Смогло! Здесь она-оно, тут, снаружи. Стрекочет ускоренной записью там, у двери, собственный голос. Визжит тварь. Бежать!

Шут. Пальцы ловят пустоту. Ты - пустой. Она - пустая. Все и вся - пустота. Кто - ты? Кто - она? Вы, все вы - кто вы? Наверное, люди. Может быть, разные. Чужие друг другу? Или чужие друг для друга? Чужие для других? Порознь - лучше, чем вместе? Лучше для кого? Для вас? Для них? Для всех? Для тебя, лично?

Мейв. Кто-то дергает тебя за ворот, трещит ткань. Ладонь шлепает по затылку так, что в глаза брызжут белые искры. Где она? Тянешь руку? Мейв. Пульсирует жаром затылок. Не удар. Не жар. Нет боли. Нет Мейв. Где она? Почему не сказал то, что хотел? Почему? Что именно хотел сказать? И, главное, зачем? Должен был сказать. Должен был. Сказал ли?

Шакалы смеются. Смеется тот, худший из них. Худший. Старше, крупней, сильней. Он - никто. Пыль. Ты - да, наверное, тоже. Но - не твоя мать. Только не она. Вот, что имеет значение. Знаешь, что она знает цену словам. Вес слов. Человек, который сделал себя сам. Она - знает. Пара-тройка тысяч демкредов - и водитель все организует. Найдет кого-нибудь. Те - найдут кого-нибудь. Те - договорятся еще с кем-нибудь. А те, потом, встретят того, худшего. И, может быть, сломают ему ноги. Вес слов. Слова бывают тяжелыми.

Сумбур. Не понимаешь. Плавится все, образы спекаются кипучей липкостью. Мейв. Мама. Что с Мейв?

Ты бежишь. Ты ищешь. Дверь. Кабинет. Почему та, с белыми волосами, целует эту, другую? Почему делают вид, что тебе показалось? Ничего не было? Никто не присасывался ни к чьей шее. Не поводил кончиком языка за чужим ухом. Не прижимал чужую промежность своей ладонью. Да нет, не было такого. Но ты - ты видел. И след - розоватое пятно на шее. Почему эта, беловолосая, так краснеет? Почему та, черноволосая, тоже краснеет? Почему эта, первая, спрашивает, что ты здесь забыл? Почему та, другая, спрашивает, учили ли тебя, мудака, стучаться? Обычно первая - добрая. Хорошая, понимающая. Обычно вторая - безразличная. Ей все равно. Плевать на тебя. Но - не сейчас. Почему? Спрашиваешь. Мейв здесь? Мейв здесь нет, иди на хуй. Ладно. Но. Они, что, и правда целовались? Нет, то есть, целовала одна - ту, другую. И беловолосая, что, реально, ну, того? Прямо, вот, чуть ли не в джинсы руку той, черноволосой, совала? Ну, то есть, нет, конечно, не совала она ничего и никуда. Но ладонь-то держала. Не совсем совала, получается. То есть, вообще не совала, если так. Но. Да. Мейв нет. Бежишь. Что с Мейв? Где Мейв?

Врываешься в зал. Мейв здесь? Нет. Мужчина в трико говорит, что ебнет тебя в нули, и нассыт в твой лопнувший череп, если ты еще хоть раз откроешь дверь в зал пинком. Мейв нет. Бежишь. Добавляет мужчина тебе вслед, что ты - пидаристическая собака, которая никогда не получит зачет, пока не научится подтягиваться. Тебе все равно. По крайней мере, до зачетной декады. Где Мейв? Бежишь.

Останавливает тебя тот, другой. Говорит, что почти разгадал тайну той темы с сыром, из последней обновы про Героев Ворот - осталось вечером с "Гноллом" пересечься, и попробовать ту фишку с "Кругом Братских Рук" в "Тухлой жиле". И вообще, он на форуме читал, что Эль Минстеро сам выкатывает головки настоящего-вотердипского, стоит только решить загадку с настойкой на пенисах. А с головками, с ними-то уже есть реальнейший вариант выйти на ту самую секретную финалку с Брынзовым Драконом. Не слушаешь. Некогда. Спрашиваешь. Где Мейв? Не видел. Потом. Где она? Где?

Бежишь. Смеются шакалы. И главный. Смеется. Не спрашиваешь. Где Мейв? Знали бы - не сказали бы. Мариконы. Бежишь.

Вот она - Мейв! У "общака" женского. В рюкзаке роется. Почти хватаешь ее. Пахнет сигаретами. Смотрит с недоумением. Спрашивает. Что с тобой? От нее пахнет сигаретным дымом. Курила в "общаке". А ты думал, все. Думал, случилось что-то. Что - не думал, но - что-то. Нет. Все в порядке. Нет. Не все.

Крик. Кто-то кричит. Кто? Мейв? Беловолосая? Черноволосая? Мужик-пидрособачник? Искатель сыроключений? Шакал? Кто? Звенит все от крика. Трещит.

Всем. Отчаянный, на выдохе, крик - где-то там, в автобуса салоне. Мужчина - не кричит, вопит буквально, давя из легких воздух с такими силой и громкостью, что по всем окрестным пустошам отзвуки раскатываются.

Секунда. Вылетает буквально, сайгаком наружу скакнув из запасного выхода, крепко сбитый, высокий, плечистый парень - в джинсах, кроссовках белых настолько, что будто светятся впотьмах, рубашке-аргентинке цветастой - продолжая дико, едва ли в визг не срываясь, орать.

Доля секунды. Не выбегает следом за отчаянно вопящим беглецом - выпрыгивает будто лягушка, мягко и беззвучно на все четыре конечности прямо перед входом приземлившись, невысокая, чуть полноватая на вид девушка - в светлом, перепачканном чем-то темным по рукавам, спереди, и от ворота - вниз, худи, джинсах, промеж ног заметно подранных и красным перепачканных. Растрепанная копна коротко остриженных темных волос, лицо - подбородок, щеки, рот - чем-то багровым густо перемазанное. Не бросается тут же за все еще отчаянно вопящим мужчиной, но взглядом секунду-полторы провожает - точно.

Спазматическим рывком доворачивает голову в сторону всех собравшихся перед автобусом, на хайвее. Странно и неестественно растягивает рот как-то слишком уж широко: оголяя зубы, красным запачканные, не до ушей, конечно, но - да, и выдает вдруг рубленую скороговорку, совершенно точно - мужским голосом, под конец в переливчато-рычащий визг срываясь.

- Нахер. Идут. Такие! Глюки-и-и-и-ир-рах!!!

Вскакивает с четверенек на ноги молниеносно, будто пружина, стремительно скручивает корпус полотенцем отжимаемым, и, заведя левую руку далеко вниз и вправо - к правой пятке, распрямляется вдруг, махнув кистью с такой силой, так резко и так хлестко, что воздух ночной со свистом пальцы, веером растопырившиеся, режут, а глаз практически не улавливает самого момента взмаха. Сухой щелчок, на самом-самом пике - срываются ногтей, слишком длинных и пиками вытянувшихся, слюдяные стрелки, разлетаясь бешеной шрапнелью в ночь. Раз. И правой - так же, от пятки - и в сторону. Два.

Люди. Наверное, знакомые. Или нет. Пока на пути не стоят – valer madres. Есть только бег и смерть позади. Рот втягивает теплый воздух, вздох каждый наждачкой глотку продирает. Никогда не кричал так в жизни. Наверное. Во рту какой-то привкус появляется, но не до него. Хочется откашляться, но не до этого. Не получается вопль остановить.

За спиной – она. EL MONSTRUO.
И, пока видит, она догонит.

Поэтому бежать вперед, не останавливаясь. Разорвать дистанцию. Спрятаться где-то.

- АААААААААААААА…

Склон. Дорога внезапно обрывается, но инерция – та еще паскуда, и бег превращается в прыжок.

- ...БЛЯ-Я-Я-Я…

Может, получилось бы затормозить. Но к тело, летящее на последней передаче, бичуют нещадно инстинкты. Гонят вперед. И заныкавшееся где-то в глубине рациональное мышление услужливо поддакивает, выбрасывая с тыловых позиций мыслишку.

Лучше вывихнутое плечо от неправильного падения, чем pinchos ardientes, tripas afuera.

Когда она увидела выскочившую из автобуса бестию, то успела испытать вспышку жгучей ненависти к парню, который ее не послушал. И уже не успела ничего сделать, так как почти мгновенно ощутила тупой удар. Ее шатнуло так, что что тело инстинктивно сделало пару небольших шажков назад и взмахнуло руками, чтобы не потерять равновесия. А потом мозг пронзила резкая боль, такая, что она просто задохнулась и не смогла заорать. Только из глаз буквально брызнули слезы. Несколько бесконечно долгих секунд она шаталась как пьяная, а потом, наконец, смогла вскрикнуть. И грудь снова почувствовала вспышку боли. Она рывком развернулась спиной к смерти, при этом чуть не свалившись на четвереньки. И бросилась в ночь. Вот только каждый толчок от земли вызывал новую вспышку боли... и отчаяния... и злости... на весь мир и всех парней, которые ее не защитили.

Что-то было не так. Скачки самочувствия выходили за пределы обычной постстрессовой тряски или панички, предчувствие не подвело меня, и в организме явно происходило что-то совсем другое. Сперва я думал на иголки опунций, но память пусть и неохотно, наполовину интуитивно, подсказывала, что ничего настолько опасного и быстродействующего в этих местах быть не должно… Я едва не хлопаю себя по лбу от внезапного осознания — наверное и хлопнул бы, если бы вторая рука была свободна, кретин — какие к дьяволу скорпоморфики и опунции..? Половина лица залита кровью, что по-прежнему сочится из оставленного той тварью пореза. То существо, в автобусе — это оно токсичное! Оно что-то впрыскивает при атаках в кровь своих жертв, какой-то быстродействующий нейротоксин. Вот она, вершина пищевой цепи — абсолютный сверххищник.

Наверху кто-то начинает кричать, а я проклинаю свой идиотизм и потраченное впустую время. Хер с ним, с коммуникатором, хер с этими грёбаными иголками — нужно двигаться, пока что-то не скатилось по тому же склону аккурат мне на голову. Уже на ходу я вспоминаю, как дрожали и будто прислушивались к чему-то тентакли в салоне — будто реагировали на вибрации, ощущения, некий другой спектр, нежели просто зрение. Что-то подсказывает, что мне едва ли удастся спрятаться от этого чудовища в темноте, и оно неизбежно выиграет против меня забег по пересечённой местности в прериях. Значит, мой единственный шанс — в расстоянии, в скорости. Я знаю, что могу двигаться быстро, и в сложившихся обстоятельствах наверняка пробегу сильно больше, чем выдавал на уроках физподготовки.

Если бы только не этот чёртов токсин. Порез совсем небольшой, может удастся оставаться на ногах, не вырубиться на ходу? Может, всё же отпустит? В любом случае, чем дальше от этого чудовища я свалюсь, тем выше окажутся мои шансы. Нужно двигаться, стиснуть зубы и просто двигаться. Переступать опунции, не угодить ногой в выбоину или расщелину. Выбраться на дорогу, на твёрдый и ровный, идеально подходящий для спринта, асфальт.

Вопль заставил в страхе замереть и уставиться на очередного вылетевшего из автобуса человека. И если и этого было недостаточно, чтобы понять, что нужно убираться, то появление... девушки, всей перепачканной в крови, наконец дало сигнал, что наверное стоит развернуться и рвануть прочь от автобуса. Секундой позже раздавшийся нечеловеческий крик тоже подтвердил это решение.

Не лучше. Точно не лучше. Не думаю. Делаю. Мысли это страшно. Думать нельзя. Надо бежать, бежать, бежать!

Бежать от шакалов. Не подставляться лишний раз, не тормозить. Не к матери – медведица их разорвёт. К Мейв. К Мейв.

Не сказал. Не должен был. Или должен. Просто не сказал. Потому что страшно. Потому что не уверен. Бог знает, что еще. Но не сказал. Надо найти Мейв.

Девчонкам ничего не ответил на их вопросы и колкости – ровно как и лицом виду не подал, что что-то из ряда вон выходящее увидел. Только когда снова побежал мысль себе позволил – "не найти, что ли, места поукромнее?". Еще бы на лужайке перед главным входом состыковались бы в единый человекоконструкт посредством половых губ. Шиза.

С "собакой" тоже спорить особо не стал. Во-первых, времени нет. Во-вторых, этот берсерк и правда и расколет, и нассыт и меда попьет еще оттуда же. Валькирии у него просто нет, вот и буйствует. А я к своей бегу. К валькирии с Монтаны. Где Мейв?

Мимо шакалов. Мимо друга. Какой, нахер, творог? Какая брынза? Где Мейв? Понял.

Бегу дальше.

И вот. Сигареты? Мейв курит? Неважно. Главное, что она снова здесь. Все в порядке? Не все. Почему я бежал?

Крик. Сквозь сон и дрему. Как будто бы неприятные ассоциации навеивает. Неважно.

Мейв здесь.

Он снова очнулся на асфальте, и снова ни малейшего представления о том, как это получилось. Только что был силуэт «ползуна» в темноте, дым сигареты, хруст стекла, где-то рядом вылетали люди из автобуса, кто-то просил о помощи со стороны дороги. И вдруг темнота. Окружающее безумие будто сопротивлялось осмыслению: только начнешь хоть немного его осваивать, вбивать колышки, расчерчивать на сектора — тут же тушат свет, и всё, чистый лист, начинай сначала. Муть какая-то, сон внутри сна.

И всё-таки мир уже не был чистым листом. Едкий электрический свет был всё тот же, разве что с другого ракурса. Дорожное покрытие под щекой, стрекот насекомых, прохладный ночной воздух — всё сообщало мужчине о том, что на этот раз он не просто «прибыл», а «вернулся». Ответственный за это возвращение тоже обнаружился быстро: кто-то склонился над мужчиной и деловито его ощупывал, оказывая первую помощь… Хотя нет, не помощь — методично шарил по карманам. И не «кто-то» — тот самый напарник-стихоплет.

Мужчина рывком перевернулся на спину и, в упор глядя на напарника, легонько шлепнул его ладонями по запястьям: не навредить, а просто дать понять, что он еще не превратился в безжизненное тело, а значит, и мародерствовать пока преждевременно. За плечами напарника маячили еще двое: вряд ли знакомые, но смутно узнаваемые. Мужчина, не поднимаясь, оглядел их снизу вверх. И сейчас, когда он впервые увидел сразу трех персонажей этой больной теленовеллы вместе, его посетила неожиданная мысль.

— Да вы же дети все, еб… — пробормотал он со смесью удивления и облегчения, будто только что нашел ключ к пониманию всего происходящего бреда.

Степень озарения была такова, что даже истошный крик со стороны автобуса не напугал, а только привлек внимание. Бросив взгляд в ту сторону, мужчина еще раз утвердился в своей догадке: от автобуса бежал — бинго! — еще один явный подросток. И девчонка, вывалившаяся вслед за ним, тоже была как будто несовершеннолетней. Только вот какая-то она… Какая-то…

Мужчина даже не увидел — почувствовал, как в его сторону летят ножи. То же предчувствие сухо проинформировало его: строго говоря, это и не «ножи» вовсе. Но любое другое допущение означало бы, что он сошел с ума, а на это сейчас просто не было времени. Тело мужчины само, без всякой команды дернулось, взбрыкнуло и прямо из лежачего положения стало как можно быстрее перемещаться — сначала совсем уж неестественной иноходью, а потом и бегом. Где-то на фоне мозг зарегистрировал одну за другой вспышки боли — или тоже только предугадал? Временные конструкции потеряли смысл, осталось только чистое, непреложное намерение: оказаться как можно дальше и от ножей, и от девчонки.

«Если у человека нож, беги от него, а если огнестрел — на него», — всплыло в памяти наставление, которое одинаково могло быть и фразой из боевика, и нажитым кровью опытом. Но куда бежать, если у человека такой нож? А главное: что делать, если это не совсем человек? Ответа мужчина не знал, поэтому побежал не «от» и не «на», а в сторону: туда, где заканчивался сноп света, делавший его легкой мишенью, и где обочина обрывалась склоном, уходящим в черноту.

Время спрессовалось в пружину. Крик из салона — не ужас, а сигнал безумного радара. И когда вслед за мужчиной выпрыгнула эта... девушка? Существо? — всё внутри встало дыбом.

Это была не паника. Это был враг. Осязаемый, смертоносный, вырезанный из худшего кошмара. Её рот, растянутый в неестественной гримасе, багряные зубы, хлёсткий, нечеловечески быстрый взмах руки — мозг выдал мгновенный диагноз: гипертрофированная агрессия, признаки глубокой физиологической мутации, экзосоматическое оружие скорей всего в наличии.
Но времени было катастрофически мало, слишком долго он провозился, не хотел бросать людей. Фатальная ошибка раз.
И не отошли далеко еще после прыжка из окна автобуса. Так между ними и неизвестным существом было бы больше дистанции. Это Фатальная ошибка два.
Проклятие! Две ошибки: медлил, не увёл их дальше. Теперь время платить.

Взгляд на монстра. Каков план?
Двигаться!
Причем не навстречу — это было бы самоубийством. А вкось к монстру. Быстро сокращая радиус и выходя с траектории броска. А дальше чуть вперед в спасительные кусты на обочины и пологий холм.
Он видел траекторию взгляда экзоморфа, тот самый страшный расчёт, который она бросила на бегущего мужчины а затем — на их кучку у фар. Он был ближе всех. Он был между ней и ними.
Что дальше, если прорвемся?
Пальцы выхватывают «Эстелет» из кармана. Большой палец срывает предохранитель. А дальше, кто быстрее. Её рука, занесённая для второго, хлёсткого взмаха, или его рука, вытягивающаяся вперёд и нажимающая на спуск.
Струя ирританта, слепая и ядовитая, должна будет ударить в центр массы, в грудь существа, создавая химическую завесу, сиречь дымовую завесу страдания, которая в теории должна была остановить, ослепить, выиграть секунды.
И далее бежать мимо монстра в кусты. Если повезет.

Внутренний инструктаж был окончен. Теперь был приказ, который отдавал он сам себе.
- БЕГИТЕ! - Голос рванулся из горла командным, рвущим связки баритоном, в котором не было места страху.
Звуком и голосом, он привлекал внимание на себя экзоморфа, но одновременно давал четкое понимание ситуации людям, которые еще возможно где-то прятались по кактусам. Ну или вот той самой "подавтобусной ящерице".

И он рванул вбок. От них. В сторону хайвея, а дальше к обочине. Стал мишенью. Стал шумом, движением, угрозой. А может наглой едой с точки зрения монстра.
Каждая клетка тела кричала об опасности, но тренировки — те самые, следы которых он чувствовал в своих мышцах — диктовали алгоритм: отвлечь, занять внимание, защитить гражданских, дать им время.
Адреналин горел в жилах чистым, холодным огнём. Не было памяти. Не было имени. Была только задача. Последняя задача человека в тёмно-синем худи, который однажды решил стать копом.
Он сделал ещё один рывок, уводя внимание твари дальше в ночь, прочь от огней автобуса, от тех, кого он только что назвал «странной безымянной командой». Он не герой. Он — Коп-стажер. И да. Видимо теперь его стажировка подходила к концу. Так или иначе.
Адреналин жёг жилы холодным огнём. Быстрей! На бегу он вдохнул пыльный воздух прерий и приготовился сорвать предохранитель с "Эстелета", и встретить то, что летело на него из тьмы.

В последний момент, перед тем как мир должен был сузиться до боли и тёмной гущи прерий, он успел подумать, что было бы неплохо вспомнить, как его всё-таки звали. Но это было уже неважно. Важно было, чтобы люди позади спаслись. Чтобы остались только тишина и стрекот скорпиформиков.

Боль. Радуга взрыва в месте попадания слюдяного ножа. Терпеть! Продолжать бег! Но тело уже начинает сдавать.
Мозг внезапно начал прокручивать перед глазами прожитую жизнь.
Щелк.
... Горе матери и слезы в глазах, когда она узнала, что отец погиб.
Обнимаю маму и обещаю что стану достойным человеком.
- Хорошо родной, только обещай что выберешься из нашей нищей субурбии!
- Por supuesto, querida mamá

Щелк.
... Я избитый со сломанным носом валяюсь на плиточном полу недалеко от школьного спортзала. Собрав все силы доползаю до стенки, облокачиваюсь сидя.
В это время девочка моего же возраста присаживается возле меня на корточки
- Ты в порядке? Вижу что нет. Тебе надо к доктору.
- Встать сможешь? Умберто, Игнасио и Хавьер уже ушли. Не знаю почему они к тебе постоянно цепляются.
Я гляжу на нее и не смотря на текущую кровь из носа начинаю улыбаться. Темные волосы, широкое лицо, умные глазки
- Спп...пасибо. Да, наадо к врачу... нос вправить
- Я Мартина кстати. Из соседнего класса

Щелк.
Я уже заметно подрос и Мартина тоже. Занятия спортом сильно укрепили тело и дух.
Теперь уже никто не пробовал тебя травить за то, что ты учишься в элитной школе, хоть и выходец из нищего района трейлерных парков.
Появились спортивные победы, грамоты.
- Ну как все прошло?
- Марти, спасибо тебе милая. Все прошло как ты и говорила, меня взяли в спортивную команду. Мстить обидчикам я не буду, а буду выше этого....

Щелк.
Торжественное мероприятие по поводу учебы в полицейской академии.
Взгляд на столик гостей. Вот сидит там мама и Мартина. Они улыбаются.
Шеф полиции дает мне красную торжественную папку, я подхожу к микрофону и поднимаю правую руку.
- Я, торжественно клянусь и утверждаю, что буду поддерживать и защищать Конституцию Республики от всех врагов, иностранных, внутренних, земных и внеземных.
Торжественно обещаю, что я буду нести истинную верность и веру в нее же [Республику].
Обязуюсь защищать права граждан, пресекать преступления и спасать жизни гражданских лиц.
Я беру это обязательство свободно, без какой-либо корысти или цели уклонения.
Обещаю, что хорошо и добросовестно я буду выполнять обязанности департамента, в который я собираюсь войти. И да поможет мне Бог.

Ампутант. Где-то там, наверху - вопли, возня. Где-то там, за спиной - треск сухостоя, шелест щебенки, хруст влажный кактусов. Идешь, идешь и идешь - туда, дальше по склону, не обращая внимания ни на звуки, ни на боль, которая то и дело опаляет ноги, когда в очередной раз цепляешь или неудачно переступаешь через очередную опунцию. Разорвать дистанцию с тем, со всем тем, что происходит там, у автобуса. Не бежать - сорваться со склона, который хоть и не отвесный, но достаточно крут: дело секунды. Не плестись - то, что осталось позади, рано или поздно, так или иначе, но закончит с теми, оставшимися - кем бы они ни были, сколько бы их ни было.

Продираешься вперед: не тараном, не бегом, но - будто в горячечном бреду: мелькают кактусы, склон тянется и тянется, трясутся руки, то ли пот, то ли кровь с кончика носа то и дело вниз - то на грудь, то на землю - капает.

Далеко? Полуобернувшись, так, на глаз, оцениваешь расстояние. Ну, метров тридцать - тридцать пять, вроде, есть. Меняешь курс: не прямо теперь, вверх. Карабкаешься, хватаясь за колючие, но не так как опунции, хлысты кустарника, за валунов сколы, за трещины в земле, лезешь. Не такой тут крутой склон уже, попроще дается.

Блудница. Опаляет болью правый бок - так, что едва не падаешь, руками махнув, так, что искры белые перед глазами прыгают и кружат. И, тут же - жарко и липко, начинает что-то бежать по боку - вниз, в юбке путаясь, и капая с нее же, по ноге струясь. Хватаешься за рану - рваная борозда в теле, на пару ладоней от подмышки - вниз если, параллельно ребрам - так, что обрывками кожа висит: как бы не до костей вообще.

Падает тот, лысый и в черном, плюясь красным. Валится на живот, рванув было в сторону, прочь, тот - со шлемом в ногах. Рвет ноги тому, бородатому - прямо, вот, на твоих глазах, прошивает кроссовок насквозь, расплескав в стороны брызгами кровь.

Не ждешь, чем закончится все ты, нет. Ты - уже бежишь. Нет, не просто бежишь - летишь так, что кеды фиолетовые глухо щелкают по по асфальту, несешься вдоль по хайвею - прочь. И от автобуса, и от людей, и от твари той дикой. Прочь. Подальше. И - побыстрей.

Геймер. Успеваешь только полуобернуться, не сделав и шага. Бьет что-то в спину, прямо промеж лопаток, кусает так, что гаснет сознание почти. Падаешь на подломившихся ногах, расшибаешь всмятку подбородок и губы о дорогу. Толкаешься локтем, пытаясь тело подтянуть вперед - подальше от всего этого. Больно - горит спина, липнет сзади ткань одежды к ней, чавкает влажно.

От ужаса даже дышать не можешь толком, слезы из глаз брызжут. Падает где-то там, в стороне, булькая как закипающий чайник тот, коротко стриженый. Хрипит сбоку, у обочины, небритый мужик. Цепляешься другим локтем за асфальт, вминая его до жара в неровности его, помогаешь плечом себе. Не слушаются ноги - волочатся плетьми. Нечем дышать.

- Бе-ги-те...

Скрипит, переливчато пощелкивая, голос "Эла" чуть слышно, где-то совсем рядом - прямо, вот, над тобой. А сам "Эл" - вон, лежит, давит кровавую пену носом. Как так?

Не успеваешь до конца осознать, что происходит вообще. Напрыгивает что-то - кто-то - сверху, вжимает своим весом тебя в хайвей. Удар - точно в затылок: такой, что едва глаза не вылетают из черепа, а нос, чавкнув, с хрустом вминается в клюнувшее асфальт лицо. Задыхаешься от боли, чувствуя, как рвется откуда-то из груди булькающий вой - боль, ужас. Еще удар - и сознание гаснет в тот же миг, когда ломаются, вовнутрь складываясь, твои лицевые кости.

Драйвер. Падает тот - чудной, и со шлемом. Ойкнув, хватается за бок - красное брызжет, девчонка какая-то. И тот, знакомый твой - стриженый, в черном, за баллон схватившись, брызжет в сторону кровью, хрипит что-то про побег. Падает на спину. Лежит. Опаляет болью настолько остро и настолько резко стопу левую, кусает-колет голень правую, что даже не сразу понимаешь, что случилось. Стопа, кроссовка темного ткань - навылет: у пальцев почти - прореха, и - у сустава, ближе к внутренней стороне. Просто дырки - от подошвы, и - насквозь. Тяжелеет обувь, капает красное на землю, сочится, пропитывая правую штанину, понизу.

Ползешь, локтями грунт и гравий загребая. Прыгает где-то там, сбоку и сзади, девчонка та - из-за автобуса, и вперед. Наскакивает на пацана того, который со шлемом. Был со шлемом. Разбираешь только шипение.

- Бе-ги-те...

Совершенно точно, девчонка эта говорит, но почему-то - в точности, как уже переставший кашлять кровавой пеной, и затихший пацан в черном худе. Его голос: интонации, все, только как-то странно - гортанно - пощелкивая.

Подталкиваешь себя коленом, задыхаясь от пыли. Маячит впереди склона скат. Торчат кактусов силуэты где-то там, понизу. Трещат влажно чьи-то кости за спиной. Еще толчок, еще. Бежит кровь, пачкает землю. Ползешь. Снова треск - мокро, будто тряпку половую дерут.

Переваливаясь уже с обочины - туда, в темноту обрывистую, видишь, как сплющилась, лопнув и растекшись багровым, голова у "шлемника", цепляешь взглядом, как имперка эта - по лицу видно, что: да - уже на том, на лысом, с баллоном, верхом сидит. Распахнула-разодрала толстовку на нем и, руку правую куда-то прямо, вот, почти по локоть в живот ему, сбоку и снизу пропихнув, запустила. Ковыряется там, в брыжейно урчащей, еще живой требухе.

Встречаетесь взглядами с ней - поблескивают зрачки в свете фар будто зеркальца. Улыбается, раскрывая рот. Нет - не улыбается, пихает пальцы, кровавой жижей перемазанные, с обрывками чего-то черно-влажного, желейно дрожащего, промеж зубов. Миг - соскальзываешь вниз, в полумрак.

Стажер. Делаешь все правильно - как тебя учили, или - как ты, может, пытаешься вспомнить, что учили - уходишь вбок, оттягиваешь на себя внимание, вытаскиваешь свой "Эстелет", срываешь предохранитель, и - едва не валишься с ног, когда в живот будто кувалда - или кирка - втыкается. Так, что кишки скручивает кипучим узлом, а вниз по ногам, пропитав мгновенно перед толстовки, срываются темно-красные ручейки.

Рывок - поднять баллон, отдать команду: хрипом звуки из горла лезут. Падает как очередью срезанный тот - другой, несуразный парень, со шлемом своим, теперь где-то под ногами валяющимся. Еще удар - куда-то выше, над пупком, под ребра почти. Такой, что спотыкаешься, чувствуя как наливаются ватной тяжестью руки, как ноги вдруг деревенеть начинают. Брызжет фонтаном, орошая хайвей перед тобой, багрянец. Еще удар - в грудь куда-то. Так, что падаешь на асфальт, разбив еще и затылок.

Бурлит кровь в горле на выдохе, лезет пеной изо рта, из ноздрей. Вдыхаешь - и булькаешь только, сипя и чавкая где-то сбоку, грудиной, на вдохе этом. Кровь не бежит - льется, растекается морем вокруг. Стук в висках, искры кружатся перед глазами - белые точки. Накатывает, снизу - и вверх, темнота.

Хулиган. Летишь сначала, потом - сбив ногами то ли кактус, то ли куст какой-то, мешком катишься, через плечо левое кувыркнувшись раз-другой - щебень лупит по ребрам, хлещут иглы по локтям, по бедрам охаживают плетьми кустарника стебли, камни и колючки опаляют руки, обжигают ноги, во рту, в носу, в глазах - пыль и песок. Удар - боком: о столб какой-то, колючий и ребристый - так, что воздух из легких с хрипом выбивает.

Перекидывает от тычка на другой бок сначала, потом - ногами вперед. Съезжаешь, хрустя травой и ломая опунции, еще ниже. И останавливаешься. Стучит кровь в висках, дерет горло грунта мелкая взвесь, глаза слезятся. Секунда, другая. Кто-то там, наверху, скорее сипит что-то, чем говорит. Тишина относительная. Лежишь.

И, пока пыль кружась над головой, продолжает присыпать тебя будто мукой, пока сверху катятся, шурша, за тобой следом, камушки и ломанина кактусов, ты понимаешь, что не убился, с обочины в ночь сиганув. Живой.

Шут. Хватаешь кого-то - трясешь. Почему? Не знаешь. Курит ли Мейв? Это очевидно. Но - почему? И где мама? В спальню заглядываешь - нет ее. На кухню. В гостиной нет. В ванную дверь приоткрыта. Кухня пустая, столовая - тоже. Где мама? Бежишь на балкон.

- Сеньор Ороско!

Стучит телескопическим стилусом сеньора Герциноцци по стенке, на которую проектор что-то проецирует.

- Да-да, вы.

Ты, да.

- Будьте любезны, скажите, о чем был последний слайд?

Смотришь, не моргая, перед собой.

- Я, кажется, вам вопрос задала. Сеньор Ороско, вы меня слышите?

Слышишь. Но, конечно, лучше бы - нет.

- Гильермо!

Оборачиваешься. "Тор", он же - Торреон Баррера, он же - твой друг. Снова он, да, кто же еще? Не успеваешь рта раскрыть - и тут же узнаешь, что в следующей обнове, в - разумеется - "Espada, Magia y Amor 3", выкатят возможность заромансить того типа из "Тухлой жилы", которого добавили в прошлой, но он постоянно отшивал, даже если ему ножичек на "+2" через "пикпокет" попытаться подкинуть, а потом спросить, что это у него так вызывающе из штанов торчит. С кинжалом на "+2" Торреон еще не пробовал, но, если ты вечером сможешь подстраховать, устроив в таверне импровизированный стриптиз, и оттянув на себя внимание типа, то он - конечно - попытается. Читал на форуме, что если его заромансить, и кастануть "Яростный Маслобой", то он выдаст ключ от номера "21", в "Раскаленных пиках", и там будет вариант найти чертеж на друидические подтяжки, которые остаются на персе даже в форме плешивой пумы, а уже в форме плешивой пумы, и с подтяжками, будет вариант пройти чек на плешивость и подтяжистость в той же "Тухлой жиле", когда там, на вечерний стриптиз, придет торговец сушеными клиторами аболетов, и, после ката, он расскажет, где и когда приходит пропустить кружечку-другую сам Эль Хелбениньо "Большой Черный Посох" Арун-дважды-сун. А это, чтобы ты понимал, тупо прямая дорога к той секретной концовке с "Маленьким Бу в Большой Норке", на которую может вывести романс-рут с, да-да, как раз этим самым "Большим Черным Посохом", при условии, что ты заранее раздобудешь в виде свитка для немых магов, потому что рот у тебя будет занят - считай, все, без вербальных компонентов, и в моменте наложишь на себя "Высшее восстановление сфинктера". Соглашаешься помочь, стриптиз так стриптиз.

- Гильермо!

Машет тебе водитель, припарковав ваш квадротурбинный "Whirlwind" за остановкой. Лезешь на заднее сиденье, сумку кидаешь под ноги.

- Как обычно?

Смотрит на дисплей, где с салонной камеры транслируется вид на, собственно, салон, с тобой вместе. Киваешь. И вы едете не домой, а в "Corona de Hamburguesa", чтобы "пополнить запасы белка".

Хрясть. Возможно, даже где-то внутри – хрусть. Иглы внутрь. Главное – не те. Но мелочи все это, по сравнению с главным. Жив. Жив, сука. Ушел. Почти. Сверху раздаются звуки, от которых к горлу тошнота подступает. Это паскудное шипение, сипение, которым El Monstruo объясняется. Мысль о чудовище заставляет просто на рефлексе дернуться, чтобы бежать дальше. Даже не бежать. Просто тупо перемещаться подальше, любым способом. На ногах, на карачках, на пузе. От. Ужас животный. Кислой старухе в глаза посмотрел. Желтые, потрескавшиеся сосудами, слепые глаза. Рука, при попытке встать, упирается во что-то колючее и сразу же отдрегивается.

- Mi…

Обломок кактуса чуть было не отправляется в рот, когда инстинктивную ругань опережает инстинкт самосохранения. Ладонь врезается в губы почти как пощечина. Puta! Тварь – близко. Ни звука. Медленно, осторожно. Двигаться. Не привлекать внимания. Внимание – смерть.

Шум становится громче. Не только кактусы падают. Грузно несется тело чье-то. Катится. Только бы не сюда. Но катится сюда. И, когда останавливается, следующая мысль. Подлая – но не в моменте. В моменте нет места для рефлексии. Подлая. Но куда деваться? Иногда жизнь и честь несовместимы. Или даже жизнь и простое, человеческое. Лишь бы мертвый. Там сдох, или здесь себе шею свернул.

Но шевелится, сука.

Бросить. Просто бросить и съебать отсюда. Единственно правильный вариант. Но в голову лезут мысли, которым там вообще не место. Моментально налетает прошлое, недавнее, вызывающее очередной подступ чего-то горького к горлу. Мелкий. Лысый. С щупальцами. Треснул. Он был, а не она. И сбежали как-то. А потом стала она. И она жрет людей. Наверное, не просто так.

Puta.

Как можно быстрее. Как можно тише. Подобраться к этому уроду. Заткнуть рот, чтоб не шумел.

- Заткнись.

И тащить. Главное – отсюда. Кровавый след, сука. Но, наверное, лучше, чем El Monstruo его заживо схарчит. Или в другую тварь превратит.

– Э-э-э... ну, про... то, какая вы красивая сеньорита, сеньора Герциноцци? – виноватая улыбка – прошу прощения, мне надо выйти...

Балкон, ветер, высота – мама, где ты? Где Мейв? Твою мать.

– Hermano, боюсь, с таким отношением к жизни, твои роды так и останутся единственным разом, когда ты прикасался к el vagina. Стриптиз так стриптиз. Но бороться с Большим Черным Посохом Эль Хелбениньо будешь сам, sodomita.

"Высшее восстановление сфинктера". Почему-то раньше это казалось более смешным, весь этот пошлый гипертрофированный юмор. Когда больше ничего не занимало голову и мозг жаждал быстрого дофамина. Сейчас, как-то, блекло. Где Мейв? Про маму и не вспомнил. Мама сама разбереться, да? Мейв.

– Куриный, с маринованным jalapeño. И patata fritas. Ну и el cola. О, и pollo frito. Gracias.

Не стоило ему оглядываться назад. Нужно было просто следовать инстинкту: добраться до склона, спуститься вниз, подальше от света, от смерти. Просто смотреть вперед. Но у самого обрыва мужчина оглянулся — и увидел то, забыть чего уже не получится до самого конца, даже если каким-то чудом получится выжить.

«Нет. Нет-нет-нет-нет…» — забормотал мужчина себе под нос, как заклинание, и стал еще быстрее загребать руками, подтаскивая к обрыву немеющее тело, за которым тянулся по асфальту блестящий темный след. Рывок, другой — скорее, скорее! На третий рука не нашла под собой опоры, голова и плечо резко клюнули вниз, и мужчина грузно повалился в темноту. Зашуршала под брюхом каменистая почва, плетьми засвистели по лицу и одежде молодые веточки подвернувшегося куста. Ни о какой группировке не было и речи. Мужчине оставалось лишь стиснуть зубы, чтобы не заорать от страха и боли, и терпеть, пока собственная тяжесть и осыпающаяся земля не утащат его по склону туда, где хоть ненадолго можно оказаться в безопасности.

Он не успел даже отдышаться после падения, когда кто-то прошуршал рядом, зажал ладонью рот. Дальше пугаться после увиденного наверху было уже некуда. Мужчина не издал ни звука, только сверкнули в темноте белки широко распахнутых глаз, когда взгляд метнулся в сторону пришельца — но разглядеть его мешала та же самая темнота, которая давала хоть призрачную надежду на спасение. «Заткнись», — скомандовал голос. Хоть и незнакомый, но всё-таки живой голос, нормальный, человеческий! По телу разлилась волна облегчения. Мужчина подчинился, обмяк в руках у пришельца, позволяя себя тащить.

Волочащиеся по земле ноги тут же напомнили о себе пульсирующей болью. Мужчина еще сильнее сжал зубы, давя мучительный стон. Глупо было даже думать сейчас о таких мелочах, но всё-таки шевельнулась тревожная мысль: «Неужели не смогу больше ходить?»