| |
|
|
Сей есть Агатон Олимпиос, муж из славного Коринфа, чья сила рождена на вершинах богов, а воля закалена в земных битвах...
Соляные копи. Неизвестное время суток.
Где грань между сном и реальностью? Вероятно, будь оно за границей миров смертных, то границы, обозначаемой лишь желанием пробуждения, найти ни одному Сильному бы не получилось. Впрочем, а нужны ли Сильным границы?
От вязкого забытия Агатона пробудило премерзкое ощущение удушливой тяжести и копошения сотен мелких насекомых по всему его усталому телу, будто пролежал он в скотьем дерме целый день и всю ночь, да так и остался желанной добычей для мошкары и мух, или если уснул в муравейнике в разгар работы мелких работяг. Как бы то ни было, но проснулся Коринфянин резко, через вспышку боли. Какая-то пещера, ибо неба наверху не было, только кромешная мгла сгущалась у потолка, спуская вниз с десяток исполинских соляных столбов, с которых в каверну капала вязкая жидкость, вряд ли была уютным домом. Сам грек стоял на коленях, сгибаясь под тяжестью, в небольшой выбоине, углублении в стене, которое, судя по всему, выбил никто иной, как он же сам в беспамятстве. Острый камень, зажатый в окровавленных от постоянных ударов и случайных соскальзываний ладонях, как раз опустился с глухим звуком удара, на какой-то зеленоватый фосфоресцирующий кристалл, проросший сквозь пласт соли, когда сознание вернулось к магу. Именно искажающий восприятие свет от целых жил светящегося минерала давал хоть какое-то освещение в исполинской пещере. Перенасыщенный едкой пылью воздух оседал на языке привкусом меди.
Невыносимая тяжесть давила плечи и спину Агатона к земле, ниже, ниже, будто камень, дожидавшийся часа в самой глубокой топи, и лишь обратив внимание на руки, а затем на все тело, Коринфянин понял в чем дело. Он стал кормушкой для сотен мелких духов, которые заживо истощали его, высасывали силы и даже пытались отложить личинки под кожей, в многочисленных болезненных язвах. Вся его спина стала житницей для огромных наростов серой плесени, прорастающей сквозь одежду, превратившуюся в лохмотья. В подмышках копошились десятки коричневых раздутых неестественных клещей, обладающих крылышками. По рукам ползали тяжелые мухи, они впивались в его кожу, и буквально пытались залезть в нее, обустраивая гнезда и логова в его ранах, местами бейны прорывали целые туннели, покрывшиеся сукровицей.
Сотни бейнов лазали по Агатону, но ещё больше их было вокруг, камень в руках, его сапоги и стены каверны рядом с лицом, везде копошился живой ковер из паразитов, они летали и ползали. А за границей двух шагов от Коринфянина, по всем стенам десятки тысяч существ переползали от места к месту в поисках поживы. Шорох множества лапок вызывал низкий гул, который отзывался на зубах мага, все шевелилось. Насколько мог различить грек, он не был в западне один, кто-то ещё неподалеку стоял на коленях, с непомерно раздутой спиной и залепленный мухами, мерно ударяя камнем в белую соль. У его ног лежала рухлядь в виде корзины, из которой поступал зеленоватый свет, такая же разваленная корзинка обнаружилась и рядом с Коринфянином, на ее дне лежали камушки породы, но за слоем паразитов их свет практически не пробивался.
|
|
1 |
|
|
|
|
Боги покинули своё сломанное Орудие.
Тартар.
Чемпион не заслужил Элизиума.
Раб.
Глупец.
Шут.
От тени осознания своей судьбы текут редкие слёзы, делают дорожки по грязным, впалым щекам. Ему страшно.
- Мауриса...
Дрожащие пальцы, обломанные ногти, разодранные ладони - давят мух и личинок. Ему больно.
- Эскандар...
Ослабшим движением сдёргивается рубаха, с выгнутой дугой спины соскребаются корки плесени. Ему стыдно.
- Росица, Ива, Осина...
Зубы вгрызаются в смрад насекомых, тело трётся и бьётся о скалу в обезумевших конвульсиях.
- ЛОКТЫЗО!
Опоздал! Нарушил клятву! Ошибся!
- ГЕРМЕС!
Помогите. Помогите в последний раз.
|
|
2 |
|
|
|
|
Агатон срывал плесень и паразитов с тела, и они лопались под его пальцами, оплывая склизкими кляксами из внутренностей и черной жижи, он вытаскивал личинок из ран и клещей из подмышек, и кромсал-кромсал-кромсал бейнов, сколько хватало сил. В какой-то момент грек почувствовал, что двигаться стало значительно легче, что гроздья насекомых не свешивались из укромных мест и не мешали сгибать суставы, конечности и пальцы. А затем он смог рассмотреть пещеру...
Он был здесь не один, более того, пленников, казалось, находилось здесь множество, и в самых разных состояниях. Одни выглядели недавними, с безэмоциональными масками, облепленные мухами, они монотонно били зеленые жилы, другие, казалось, провели тут значительно дольше, практически превратившись в огромные плесневые горки, из которых торчали едва шевелящиеся руки с зажатыми в них камнями, и судорожно дергались в тщетной попытке удара, в некоторых местах такие горки уже полностью лежали на земле и разрушенных корзинках, они гнили заживо, а тело под ними не подавало признаков движения, да и мухи уже не летали. Плесень склонялась ближе к зеленой руде, но соприкоснувшись погибала. Над всем этим царством работы и паразитов в полусотне шагов от Агатона нависло тело большого насекомого, примерно два метра в холке, похожее на огромную мокрицу, но на длинных лапах. Оно стояло задом к Коринфянину и грызло одного из пленников.
Вглядевшись в детали, Агатон заметил, что один из работников смутно знаком, как только взгляд зацепился за пустой колчан на поясе долбящего жилу пленника, он понял, это огуз Усман-бия, он был среди тех, кто отправился в стойбище шамана Атрак-хана. Теперь его лицо не выражало ничего, застыв в маске ужаса, но глаза глядели вниз, не двигаясь. Пока Коринфянин рыскал глазами по пещере, ему попался на глаза узкий тоннель в дальней стене, куда вела протоптанная тропинка, рядом с ним целая гора, острые камни, точь в точь такие же, как у него в руке, а в потолке он разглядел тонкую серую трещину, дающую самую малость света, не сразу и заметишь, что именно оттуда поступает дополнительное освещение, не считая камней.
Собственно, камни, судя по всему, были чем-то вроде застывшей Квинтэссенции, только вот, разглядев место, в голову грека проникла непрошенная мысль. Быть может это иллюзия Локтызо? Чародей – мастер на всякие уловки, и хоть черная метка Эриний замолчала, это же явно его рук дело. Боль казалась настоящей, только вот Агатон будто видел нити магической паутины мага, что-то такое висело под потолком и на всем пространстве где-то на середине высоты, во мгле, едва-едва различимое. Более того, некоторые участки стены казались тонкими, нет, скорее даже особенными, будто бы за ними ничего не было, и стоило только пробить.
|
|
3 |
|
|
|
|
Зрелище гигантского жука-демона ввело Агатона в некое звериное чувство, когда нужно либо нападать, либо бежать, будто инстинкты заслонили в нём всё человеческое. Лишь воин Усман-бия вовремя попался на глаза - и великая, людская скорбь охватила коринфянина, погрузило в краткий ступор.
Стало быть, снова это случилось. Вновь своим поступком, появлением подле славных мужей Агатон обрёк их же на смерть от чар Локтызо. Русы днём первым, огузы днём последним...
Хвала Аиду, что каверна сия - не его чертог. Ещё есть шанс спасти воина, столкнувшегося с невыразимым злом!
Агатон повелел своим шатким, искусанным ногам прокрасться за гору острых камней, дабы спрятаться от пирующего демона. Свой камень он сунул меж зубов и с силой сжал. На теле его ещё копошились гады, и нужно содрать их всех.
А далее случится смерть пожирателя заплесневевших рабов.
|
|
4 |
|
|
|
|
Черная кровь, или это было нечто иное, от сотен гадов медленно впитывалась в белую пыль и соль под ногами, когда Агатон закончил медленное болезненное излечение. Жжение и пульсирующие раны, вот что осталось у него от смрадных полчищ мелких паразитов. Слишком омерзительно и много, чтобы не нашуметь, хотя бы самую малость. Так и получилось, даже несмотря на зажатый в зубах прогорклый камень, запятнанный внутренностями мух и сукровицей с ладоней самого мага, непроизвольное мычание и звуки лопнувших хитиновых телец насторожили насекомое-надсмотрщика.
Большой бейн медленно развернулся, словно нехотя, таща за собою тело пленника, чья голова оказалась в четырехчелюстном ротовом отверстии чудовищной мокрицы. Голова самого надсмотрщика выглядела будто человеческая, но немного более крупная, впрочем, даже не будь у нее ниже носа жующих сегментированных жвал и черных фасеточных глаз в глазницах, принять его за человека не получилось бы, слишком угловатая и массивная она была, кроме того, два отростка педипальп откуда-то из шеи, заменяющих чудовищу руки, усугубляли дело маскировки. Под его грудью свисали какие-то щупальца, похожие на скрученные в неактивном состоянии плети.
Тяжелые шаги, хруст-хруст, приближались, по характеру движения, казалось, он не мог точно понять откуда и что услышал.
|
|
5 |
|
|
|
|
Воистину, ещё не встречал Агатон подобной мерзости. То было чудовище, сотворённое не титаном и не потерявшим рассудок олимпийцем, нечто совершенно чуждое и достойное гибели. Даже создания царства Арима, сосредоточения тьмы, меркли перед ним!
Коринфянин начал медленно красться вокруг груды острых камней, изначально покоившийся в его руке камень остриём направился вперёд.
Уж не позволит он такой твари проглотить его, как позволил когда-то Колхидскому Змею.
Сперва он выбьет ей жучиные глаза.
|
|
6 |
|
|
|
|
Агатон обходил груду камней... в какой-то момент, Чемпион ступил на острые белые кристаллики, которые тут же предательски хрустнули. Трщик, в тишине каверны разнесся ясный звук, после которого массивная туша среагировала быстрее, чем ожидаешь для такого тела. Раздался низкий рокот из чудовищных челюстей существа, когда оно заметило крадущегося мага. Искаженное исковерканное лицо большого бейна теперь стало видно во всем неприглядном безобразии истязателя, разверзлась пасть чудовища, утыканная кольцевыми рядами игловидных зубов, когда он развел жвала в стороны, выпуская изо рта голову пленника, чтобы издать истеричный вопль, сопровождавшийся волной смрада, донесшейся на два десятка метров до Коринфянина.
|
|
7 |
|
|
|
|
Ему в ответ прогремел крик Агатона, тотчас сорвавшегося с места навстречу чудовищу.
Что же! Дуэль, честная и праведная!
Пусть только посмеет коснуться тела Орудия Олимпа!
|
|
8 |
|
|
|
|
Агатон бросился вперед, десяток шагов он преодолел в один миг, когда заметил, что бахрома на грудине бейна зашевелилась, разворачиваясь. Словно древний атлет, Коринфянин на ходу поднырнул под свистящую щупальцу, пронесшуюся над головой. Вших, с-с-с-сы-ы-ы, одна, две, три белых нити промелькнули рядом, ещё одна плеть рассекла воздух практически у носа грека всего в пальце от лица. Черный камень в руках воина со всего размаху врезался в фасетчатый глаз имитации насекомого, вскрывая орган зрения, скользит по переносице ко второму. Едкий ихор фонтанчиком прыснул на руку Чемпиона, обжигая его темной кислотой, ответом Герою был дикий тонкий визг из зловонного рта существа. Массивное тело, высотой чуть выше мага, задрожало и забилось в судороге, когда существо замотало головным отростком, засучило педипальпами по ране, пытаясь дотянуться до открытого участка поражения, а бахрома на брюшке начала извиваться будто черви, попавшие в огонь. Челюсти заклацали, а затем и вовсе перекошено сжались, криво вгрызаясь зубами в друг друга.
|
|
9 |
|
|
|
|
- Узри, узри, узри, кто тебе бросает вызов! - в исступлённой ярости ревел Чемпион - Я! Агатон из Коринфа!
Подкинув и поймав камень обратным хватом, как кинжал, он ударил чудовищу в шершавое брюхо, где копошились мерзкие отростки.
|
|
10 |
|
|
|
|
Будто одержимый, Агатон нанес удар промеж щупалец бейна, раз, влажный хруст, размах... два, из распоротого брюха хлещет густой ихор, хитиновая корка внизу была удивительно мягка и податлива. Надсмотрщик содрогнулся, пищащий вопль вырвался из-под сведенных четырех челюстей, из открывшейся дымящейся ядом и кислотой раны на пол свесились какие-то внутренности, длинные белые нити и большой сгусток слизи.
В каком-то всполыхе ярости Надсмотрщик обхватил руку грека шевелящимися в конвульсиях холодными щупальцами, которые, оказывается, умеют сильно вытягиваться без ущерба себе, а затем потянулся к другой его руке педипальпами, отпустившими, наконец, изодранный глаз. Сокращение, будто в спазме, и чудовище потянуло Коринфянина к себе, дыша на него смрадом. Дальние "плети" потянулись к лодыжкам Агатона, чтобы приподнять его.
|
|
11 |
|
|
|
|
Рефлексы сработали мгновенно, когда чудовище сомкнуло свои путы: рванувшись назад всем телом, Агатон подтянул облепленную щупальцами левую руку к лицу и вонзил в них зубы, рыча, как свирепый волк. Другой же рукой, охваченной педипальпами и до сих пор вооружённой, он упёрся в лоб демону, лишь бы увести выше от щёлкающих челюстей. Быстрее, пока не схватили лодыжки!
|
|
12 |
|
|
|
|
Несмотря на то, что Агатон сражался как лев, рвался из последних сил, кусал, кромсал и истязал бейна, в какой-то момент щупальца обхватили ноги Коринфянина и подтянул его к себе. Склизкие холодные нити окутывали воина, оплетали будто черви, накинувшиеся на добычу. А затем существо начало движение, вжимая тело Героя в себя, в ту самую рану, пробитую камнем, в слизь, во внутренности, в гущу отростков, заливая темным ихором, кислотой и ядом из разверзшегося разреза. Каждый рывок мага, каждое напряжение мышцы отзывались лишь еще более плотным сжатием. А затем послышался отчетливый хруст, и боль пронзила грудь Чемпиона.
Существо шло медленно, но все еще не скрытым под слоем щупалец глазом грек видел, что оно приближается к стене, к зеленой жиле, пронизывающей сверху вниз толщу камня. Надсмотрщик издал низкий гул, разогнал мошкару и мух, и встал передними лапами на вертикальную скалу, а затем... прижал Агатона к стене, будто прессом вдавливая в холодную массу породы. Сильнее-сильнее-сильнее... тело Коринфянина медленно побелело, а он сам почувствовал жжение в спине и в левой руке, прижатой к кристаллам... когда надсмотрщик отпустил Чемпиона и медленно побрел обратно, волоча за собою жгуты внутренностей и оставляя влажный след ихора, на который тут же слеталась толпа мелких паразитов, Герой уже практически потерял сознание, и покуда оно не затухло, грек понял, что внутрь его что-то прорастает, пульсируя и удерживая.
* * * * *
Боль... боль... невыносимая боль, такая, какой Агатон ещё никогда не чувствовал. Боль, что не дает кричать, боль, что заставляет терять рассудок... Коринфянин очнулся висящим на стене примерно в полуметре над полом, буквально впаянным в толщу светящегося тусклым зеленым светом камня спиной и вытянутой в сторону левой рукой, черные нити под кожей от кристаллов виднелись под ребрами и по ребрам, в онемевшей правой руке, безвольно висящей вдоль тела, все еще были зажаты осколки расколовшегося от ударов камня, которым он сражался, покрытые запекшейся коркой ихора.
В изумрудном мареве вокруг грека снова скопилась паразитическая мошкара, но вот странное дело, никто из нее не садился на тело Коринфянина надолго, никто из них не пытался пробраться ближе к его спине, а левая рука и вовсе была пуста, будто неприкосновенное место. Плесени на себе Агатон тоже не наблюдал, хотя укусов было предостаточно, тем не менее, выглядели они не столь опасно. Он находился все в той же каверне, внизу работали, стуча по соли и зеленым кристаллам камнями, заплесневелые и сгорбленные тяжестью мух и клещей пленники... замах, удар, хруст, и так по бесконечному кругу. Надсмотрщика в пещере на сей раз не было. Как не было его замены или более жутких существ. Будто приложенное к стене ухо, всем нутром маг "видел", что их шахта лишь одна из многих, множество шаркающих шагов где-то сверху, постукивание справа и слева, а где-то глубоко – бездонная дышащая пасть, пульсации от каждого вдоха которой отдавались в костях героя. Но самое главное, холодный ветер материального мира, где-то далеко наверху, где-то невероятно близко, но он тек вдоль стен каверны или в них, или за ними, и что-что, а путь назад слитый с магией этого места Чемпион чувствовал, что способен найти.
|
|
13 |
|
|
|
|
И всё же...
- Я жив.
Агатон произнёс это, чувствуя, как слова обдирают горло. Пощадило его отродье Копей. Будто бы Эдуна знал, отчего. Ведь не обратился коринфянин к богам, не пробились они сквозь толщу породы, чтобы направить руку его и сразить чудовище. Не учуяло оно природы и избранности Агатона, посчитало его обыкновенным непослушным рабом, теперь заслуживающим не скрести стены ради сияющих энергией кристаллов, но голодать и умирать от жажды. Пока не придёт черёд этого создания отведать падали.
- Я взываю к тебе, Гефест.
К слабой, искусанной правой руке по каплям возвращались силы и чувства. Осколок камня, стиснутый в ней не столь упорством героя, но болезненным спазмом мышц, чиркнул по ближнему кристаллу.
- Мастер кузни, хранитель увечий.
Жест этот, щёлканье камня об истекающий светом кристалл, не был подобен тому, который совершают страдающие рабы в пещере. Не добывал Агатон этот минерал.
- Мощь хитростей, голос жара.
Агатон хотел поджечь его.
- Владыка. Владыка. Владыка.
Из глаз потекли мигавшие ядовитой и тёмной солью слёзы.
Разбитые губы, на которых налипли побелевшие от страданий и холода волосы, разошлись в улыбке.
Щ-щ-щёлк.
|
|
14 |
|
|
|
|
Удар камня о кристалл высек яркую белую искру, осветившую всю каверну, которая тут же перекинулась на зеленую жилу, к которой был прикреплен Агатон. Будто тлеющий пергамент кристаллы Тасса начали покрываться разводами и осыпаться оземь, белесой пылью опадая вокруг мага, а затем... магия добралась до тела Коринфянина, огонь Гефеста устремился по нервным волокнам, и предыдущая боль показалась ему плевой, по сравнению с тем, что навлек он на себя. Адское жжение прорывалось по жилам и лимфе, вгрызалось под ребра и тянулось под кожей. Крик сдержать вряд ли были силы в порядком ослабшем теле, а потому грек закричал, замычал, заскрежетал свободной рукой по израненной коже, пытаясь выцарапать кости и внутренности в тщетной попытке ослабить эффект. В какой-то момент Чемпион начал отваливаться от стены, срывая кожу, напарываясь на острые камни, и прорезывая длинные борозды, кровь и зеленый ихор сочились на пол, а вокруг резко запахло едким концентратом соли, совсем не похожим на запахи моря. Спустя мгновения только левая рука не позволяла воину свалиться наземь, но и до нее добрался магический огонь... ещё мгновение, и вот Герой упал со стены на колени, ощущая как с его обгоревшей спины всё еще сыплются раскалённые кристаллики.
Позади мага, на стене, зияла обугленная дыра в форме его тела, с оплавленными вокруг фигуры кристаллами Тасса. Ближайшие от места взрыва рабы застыли ровно в тех позах, в которых он их застал, кто с поднятым вверх камнем, кто после удара, кто прямо перед ним, резко остановившись. Один из них, совсем недавний, до этого колотивший стену, упал на колени. В радиусе пяти шагов от грека пол покрывал ковер из обугленных бейнов-клещей и мух, их черный ихор из лопнувших от напора магии тел, смешался с соляной пылью, образовав липкую грязь. А на краю сознания грека зашевелились знакомые звуки, пока еще в форме злобного шепота и ворчания, но это был прорыв, будто нечто отсутствовавшее появилось вновь, и приветствовало героя, пусть и в странной манере грубого прикосновения к разуму.
|
|
15 |
|
|
|
|
Поныне он достоин!
- А-а-а-а-аргх! Дионис! Сквозь соль и скверну я чую твою свободу! - завыл Агатон, сжимая раненые руки в кулаки перед грудью, из рта коринфянина вылетал серный дым - Я и пленные, с клеймом из гадов!
Не жалел он себя, не тратил дыхание и силы на утешение своих ужасных ожогов, следов касания Гефеста. Сперва он вытянул из превратившегося в лохмотья тулупа клубок шнуров, каждый из которых был посвящён олимпийцам. Чемпион сохранил свою ловкость даже истощённым и искалеченным, быстро выбрал из сего переплетения один, два, четыре, шесть, десять тонких, но крепких шнуров цвета вина.
- Труд сей злобен, подневолен, мой Владыка! Добыча эта служит порче!
Агатон отнимал у замерших рабов их камни-долота и бросал их в центр пещеры, а затем бережно обвязывал стёртые этими орудиями ладони.
- Стерпишь ли ты такую вечную унылую каторгу подле себя, Владыка?! Усмотришь ли в мужах этих надобность перевести дух?!
Более двадцати было таких рабов, среди которых Агатон с горечью и сожалением узнавал воинов-огузов. Всех Чемпион оплёл шнурами и отобрал их камни, а соединяющий рабов узел был стянут в центре пещеры, где выросла небольшая горка из острых камней.
- Кто здесь готов к веселью, Владыка? А кто готов к пьяной мести? А кто - к свободе?
Так вопросил у бога Агатон, капая на узел и кучу камней под ним кровью, она сочилась из-под чёрной корки ожога на левой руке.
- Дионис!
|
|
16 |
|
|
|
|
Веревки в центре натянулись, и, следуя громогласному обращению Агатона, вспыхнули, покуда не прогорели. Тр-щ-щ-щик, – раздался сухой треск со всех сторон, и Коринфянин узрел как более двадцати голов повернулись к середине каверны, иногда ломая хрупкие шеи, но большей частью только взламывая корки, наросшие от сотен бейнов на их телах. И когда последний пепел осел на полу, Герой услышал пять глубоких вдохов, пять человек смогли преодолеть сон разума под влиянием Диониса, пять человек напитались силой и энергией, достаточно, чтобы встать, с разумением и осознанием. И грек видел их, трое воинов салуров, знакомые лица, ушедшие в степь в составе двенадцати всадников свиты Усман-бия, и еще один огуз, молодой, практически безусый мальчишка, видимо тоже из стойбища, ибо те трое узнали его, и пятый, старый перс – мастер-каменотес с тонкими мозолистыми руками. С них опадали пласты плесени, будто ошпарившись от жара, взлетели рои мух и полетели крылатые клещи, кто успел убраться из-под мышек и из укромных мест прежде, чем магия накрыла их и отправила наземь в виде серой пыли. Сильный аромат соли смешался с тонким флером перебродившего винограда, коим пахли теперь пробужденные.
– Мы слышим тебя! – прохрипел на огузском могучий батыр с клочковатой бородой, который рывком сдёр нарост с плеча вместе с кожей. Вторя начавшемуся шествию Диониса, непроснувшиеся начали мерно бить камнями о породу, и Агатон слышал, слышал, что ритм, выбиваемый ими не был простым, это был ритм тиаза, ритм ночи молодого вина, ритм торжественной просодии. Та-та-ТАА! Та-та-ТАА! Бум-бум-бум! ТАА-та-та-ТАА! Цики-ТАА! Все пятеро больше не выглядели изможденными рабами, их будто распирало изнутри что-то, тела, сочащиеся сукровицей, побагровели, а в глазах поселился нездоровый блеск. Одурение энтузиаста, они не чувствовали боли или страха.
|
|
17 |
|
|
|
|
- О-о-о-о-о-о-о-о! Хи-и-ийя! - завыл Агатон, запрокинув голову.
Поныне достойны они!
Те, кто обрушит эту яму гнуса и скверны!
Счастливый, блестящий слезами на щеках, герой отплясывал в такт грохоту камней, подпрыгивал, стуча себе в грудь, безумный хохот рвался из него горячими приступами. Серный дым был ему плащом лидера тиаза, грязная и обгорелая грива волос была короной, а повелительным скипетром - самый длинный камень-долото, который грек нашёл в куче.
- Вином и водой будет злобная кровь, хлебом будут панцири и мясо жучиное, все из нас уйдут сытыми! Иеах-ха-ха-ха-ха! Гром, гром, гром, гром, гром, гром, гром, гром!!!
Батыры Усман-Бия, его барабанщики, сотрясали стены своими всё ускоряющимися ударами, кто из них знал до своего поражения да рабства Владыку пресыщенного Диониса?! Агатон прыгал оглушённым, взад и вперёд, неистово перебирал ногами, стирая стопы! Помолодевший вмиг перс зычно воет и хлопает в морщинистые ладони, не угас его век, Олимпу такое счастье угодно! Агатон крутится волчком, то приседает, то подпрыгивает, широко расставляя ноги, то падает мешком, бешено корчится на покрытом мёртвым гнусом полу! Мальчик свистит как всадничий кнут в воздухе и исторгает из себя птичьи звуки, мужчиной, мужчиной он вернётся из подземелий, пусть не трезвеет от Божественной Ярости!
- Хей-йе-е-е-е-е! Чаши, свирели забрали они, пойдём же, добудем, вернём нам клинки! Хай-а-а-а, хай-а-а-а-а-а-а! - Агатон сгрёб рукой юного огуза и взмахнул камнем в направлении узкого тоннеля у дальней стены пещеры.
Ибо пировать приятнее всего, когда есть острый нож и вилица.
|
|
18 |
|
|
|
|
Та-та-ТАА! Бум-бум-бум! ТАА-та-та-ТАА! – ритм дионисийских мистерий подгонял тиас вперед, в узкий проход, червоточину в теле огромной шахты. Первым плясал Агатон, во тьму чрева, где едва ли поместился бы взрослый человек, но греку хватало места для суматошного, дикого танца. За ним, чеканя шаг голой ногой в твердый камень и острые осколки соли и кристаллы, следовали три батыра, вбивая пыль и мелкий гнус, оказавшийся вовремя под ступнями, в пол. Их ладони с силой ударялись друг об друга, выбивая четкий ритм в такт удаляющимся магическим звукам двух десятков оставшихся в пещере рабов. Старый Фарид вторит Коринфянину, крутится волчком, прыгает будто молодой, падает на изъеденные духами-насекомыми склизкие валуны, перекатывается, не отставая от стремительного грека, хлопает по потолку, хлопками подтверждая пробудившийся к пиршеству слух. Оглушительно кричит звериными и птичьими криками молодой Ток, далеко разнося триумфальное шествие.
Тоннель то сужался, то расширялся, резко петлял и постепенно поднимался, белые извястковые наросты и черные жилы тянулись вдоль стен, воздух, будто под водой, осязаемый, был перенасыщен солью, которая оседала на губах. Но сухое эхо от ударов Агатона было громче, ярче и разительнее в этом узком лазе, каждый шаг Чемпиона грозил, каждый хлопок призывал, каждый вскрик взрывался в соленом мареве. Пульсирующий гул от тиаса заставлял поверхность тоннеля мелко дрожать, распространяя тонкий аромат молодого вина. Свистел неистово юный Ток, и звук рикошетил от кривых сводов, сгоняя мошкару и заставляя лететь ее прочь, перс проводил пальцами по острым граням кристаллов, будто ощупывал плоть подземелья.
Лаз закончился внезапно, словно лопнувший пузырь, вытолкнув тиас в огромный зал-полусферу. Его свод терялся в вышине, но Коринфянин знал, что где-то там дышала свежим воздухом дыра в потолке, а напротив нее в полу отвечала зловонием другая "пасть", прямо сейчас от которой поднимался над грудами мусора густой пар. При ближайшем рассмотрении весь пол пещеры бугрился холмами, а сами холмы состояли из тысяч и десятков тысяч артефактов человеческого пребывания. Сломанные и ржавые мечи соседствовали с гнилыми столами и изъеденными личинками кроватями, разбитыми кувшинами и наполовину рассыпавшимися в пыль кирпичами-сырцами сгинувших столетия назад строений. Там же были шлемы скифской эпохи и покрытые рыжинами ржавчины кольчуги тюрков, остатки истрепанных шатров и древние персидские украшения. Всюду был разбросан бытовой мусор, остатки пищи и хлам, покрытые зеленой плесенью.
Все стены зала были испещрены узкими проходами, насколько хватало глаз, и насколько не заслоняли взор мусорные горы, в какой-то момент прямо из тьмы потолка куда-то в сторону провала в полу в центре пещеры пролетело бледное человеческое тело, но с глухим стуком оно ударилось в середине, по всей видимости не провалившись дальше, на более низкий уровень. Раздался утробный гул, разнося снизу по полу вибрацию, поднимая мошкару вверх. У-У-У-ГУ-ГУ-ГУ-ГУ-ГУ-У-У, – Коринфянин чувствовал удовлетворение существа внизу, то что добыча не попала в пасть прямо нисколько его не смутила, достаточное количество, видимо, попадало куда нужно, а остальные пригождались в качестве местных обитателей.
Справа от грека с рокотом низвергался каскадами водопад с темно-красной жидкостью заместо воды, наполняя зал тяжелым запахом крови. Поток густой субстанции протекал по некоемому руслу, Коринфянин знал, что по нему можно было вскарабкаться на верхний уровень, как и по спиралевидной лестнице, опоясавшей пещеру, вырубленная прямо в соляной породе словно позвоночник гигантского змея.
|
|
19 |
|
|
|
|
Агатон в своём диком, разнузданном трансе был похож не на зрелого мужа, блюстителя воинской чести, но на озорного юнца, не старше Тока - по лицу грека было видно, что он, попав в кошмарное сосредоточение подземной скверны, тотчас задумал проказу. Один, два, четыре, шесть и более, сколько троп было прорезано в стенах этого гнезда? Пожилой перс, не говоря ни слова, передаёт главному певцу тиаса: это ходы в такие же пещеры, откуда прибыла безумная оголодавшая шайка бывших рабов, те же кристаллы, покров из гнуса и слизи.
- НАМ НУЖЕН РОГ ДА КОЛОКОЛ! - соревнуясь с урчанием великана в провале рядом, вскричал Агатон, вскинул руки - Праздник ждёт всех живых, уши ждут его воя! А-а-а-а-ао-аоа-аоа!
С этим воплем он понёсся на четвереньках, будто страшное обожжённое животное, по холмам из вещей сгнивших и пропащих, вынюхивал и высматривал не только лишь своё оружие и доспех, но и нечто, чем можно созвать в этот зал остальных.
А за спиной героя вздымался пурпурный мираж, с пышной чёрной гривой, полностью нагой, с кубком и тирсом. Воистину, Орудие стало Диониса и освобождённые им пленники - и вовсе не добрым был тот хмельный взгляд бога, направленный на яму с отродьем-людоедом.
|
|
20 |
|
|
|
|
Та-та-ТАА! ТАА-та-ТАА! Дун-дун-дун! – батыры отбивали ритм ногами и ладонями, скалились, улыбались, широко разинув рот, прыгали, топтали и кричали. Агатон, будто ведомый запахом, будто утянутый наитием в груды мусора и ржавого оружия, бежал... он знал, куда, даже если не понимал. Ток, как верный оруженосец, или как восторженный ученик, бежал рядом, пока не задохся, и не отстал. Краем глаза Коринфянин видел старого перса, кувыркающегося с вершины груды хлама, каменотес двигался так, как не мог даже в самые бурные годы молодости.
Из-за вороха дранных истлевших халатов блеснул метал, когда Агатон безошибочно, как по запаху, впился в рваную ткань скрюченными от напряжения пальцами. И лебеди, скользящие по клинку и лавровым зарослям, были ему наградой, так вернул грек меч, отобранный солеными тварями. В совсем другом краю, на вершине холма из разломанных седел, Чемпион нащупал знакомое гибкое темное дерево. Ивовые ветви опутывали искусно вырезанных медведей и полумесяц, Героя Олимпа приветствовал лук, чья тетива и стрелы нашлись в этой же куче. Уже ближе к центру пещеры, где тускло-желтый туман поглощал остатки света, драконы и ослы, будто оставив спор мудрости и глупости, уникальным переплетением показали греку кинжал, сопровождавший его из его родной Византии, среди тысячи других, сваленных в мусорной яме.
Уже возвращаясь обратно, Агатон заприметил окованный почерневшим серебром длинный рог, способный пробить тишину и гул насекомых, пробиться до самого последнего уха самого древнего раба в этой каверне, нет его звука глубже и чище, несмотря на древность и потускневший вид, только лишь имени жаждало орудие музыканта-охотника. Тем временем Фарид, с необычайной скоростью разрывающий свалки оружия и тряпья, выбрасывал вверх добротные тюркские сабли из дамасской стали. Когда вернулся герой обратно, его потный тиас, пахнущий соленым вином, все также неистовствуя, был облачен в кольчуги, а сам перс и Ток нашли себе плотные кожаные доспехи, достойные воинов средней руки.
|
|
21 |
|
|
|
|
- Аа-а-а-айй-ее-е-е-е! Рыщем мы дальше! Венец мне, покроющий голову, хайе-е-е, пред Владыкой Дионисом!
Свою волю лидер тиаса снабдил отрывистой мелодией из рога, глубокую и надломленную, точно неразумный пьяница сбивчиво дышит в инструмент, пачкая его слюной.
|
|
22 |
|
|
|
|
В неистовом танце, похожем на броски диких зверей и похабные телодвижения сатиров, Агатон пронесся по залу-пещере вдоль измызганных вонючим полусгнившим мусором стен, тут и там роясь в грязи и трухле. Самые большие горы и самые дурно пахнущие ямы находились у подножия спиральной лестницы, там, где Коринфянин обнаружил тропу со следами насекомовидных лап и волчьих когтей, и именно там, среди ржавого железа блестел благородной зеленью бронзы его древний коринфский шлем. По дороге обратно грек нашел по легкому степному деревянному круглому щиту с умбоном, обтянутому несколькими слоями сыромятной кожи, для каждого члена тиаса. Последним Герой выудил тяжелый клубок грубой рыболовной сети, способной удержать разъяренного зверя.
|
|
23 |
|
|
|
|
- Р-Р-Р-РАХ!
С этим громогласным рыком Агатон замер статуей, воздел ладонь. Подобно ему заколдованно остановился и тиас: батыры с немой яростью сомкнули зубы на обретённых щитах, старый каменщик чудом удерживал своё тело на одной руке, обливаясь потом, а птицеголосый отрок, отправившийся было в летящий прыжок, бухнулся на проеденную личинками кровать и перестал шевелиться.
Тиас готов к великому зову.
Шлем покрыл голову Эдуна, удушая древностью, истерзанная кольчуга обняла шею и грудь, священное оружие гудело, прильнув деревом и кожей к хозяину, ловчая сеть висела на плече.
Трубный рог покоился в левой руке, навеки теперь посвященный Дионису Бромию узором бешеных укусов и царапин от изломанных ногтей - знаками свободы и неистовства.
А кислое дыхание бога бурлило на израненных губах смертного.
Оно и ворвалось в рог могучим потоком:
- ТУ-У-у-у-у-У-У-У-УУ-У-У-У-У-У-У-У!
Славься, Владыка Безумия! Пляши и пой, тиас! Беги со всех ног, всякий раб в сих пещерах!
|
|
24 |
|
|
|
|
В-в-в-в-ву-у-у-у-х-х-х! – пронесся ветер от первого дуновения. Энергия звука, будто волна в бушующем океане, захлестнула зал пещеры, разом поднимая огромные тучи пакостных паразитов, мух, летучих клещей и оводов. Мелкие слуги разложения и гнили жужжащим роем стаями и вихрями потянулись по смрадному хранилищу, но музыка пробуждения унеслась дальше, целиком всасываясь в узкие щели и проходы Копей.
ТУ-Ту-ту-тууууу! – второй выдох содрогнул землю у основания куч мусора, и Коринфянин услышал ответ, ритм, сначала слабый, будто бы иллюзия, игра теней подсознания, но уже вскоре оно всколыхнуло тиас, реакция, дрожь, жажда отразились на хищных лицах энтузиастов. Сухой жар повалил сразу из всех узких расщелин чудовищных шахт, тихо-медленно, сила набирала мощь, и вот уже от каждой трещины начали расходиться дымные шлейфы. Агатон видел, как оттуда начали рваться насекомые, сначала чуть-чуть, но уже через несколько мгновений, будто черная блевота, сопровождающаяся вонью, волна мух и других тварей выплеснулась наружу. Мириады паразитов летели вверх, к потолку, к проходу наружу, но не достигли они края провала, как начали осыпаться пеплом и обугленными тушками вниз, вызвав дождь из мушиных тел, осыпая груды мусора по всей пещере. Темная туча из погибающих существ быстро истончалась, под растущий ритм из лазов и проходов. О, не стало это концом смятения гибельных духов, грек видел как плесень и наросты испарялись, в противовес осыпающейся сверху массе, поднимаясь вверх серой пылью. Пусть хлам остался хламом, не восстанавливаюсь в первозданный облик, но гниль и скверна будто начали покидать его.
ТУ-у-у-у-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У-У! – третий выдох. И на него отозвался настоящий, подлинный ответ, две сотни голосов воззвали обратно к Агатону, ор, крик и визг послышался из пещерок Копей, когда вместо мух оттуда начали вырываться люди, голые, в набедренных повязках, одетые в исковерканные кольчуги, женщины разных племен, мужчины со всех краев Степи и окружающих земель, сильно потрепанные, и достаточно недавние, всяких возрастов и всяких языков. Людской поток выплеснулся наружу, но не один, Герой Олимпа видел как большие твари, навроде той, что пришпилили его к стене, скакали в толпе, обожженые, разъяренные, насекомые с "человеческими" лицами были облеплены телами, вгрызались в бегущих и танцующих, падали под ударами камней и кулаков, разрываемы на части безумными восторженными энтузиастами. Сразу же в воздухе повисла кровавая взвесь, смешанная с ядовитым ихором.
Под возгласы людей, под стук в ответ на зов рога, по стенам пещеры расползлась сеть трещин, и вот из них потихоньку полезли насыщенно-зеленые лозы, разом соленый аромат сменился на нечто освежающее, молодое вино, зелень и травы, вместо гиблой плесени, ароматы съедобных грибов и терпких плодов, смешанных с запахами козлиной шерсти. Помнил Агатон древние легенды про слуг Диониса, и отвечая памяти и зову Коринфянина, увидел в толпе восторженных он могучих существ. Козлиные и бараньи рога, лица-морды со слюной, горизонтальные зрачки вместе с длинными тонкими бородками, трясущимися в такт танцу, копыта и обросшие шерстью, заменяющей штаны, ноги, двадцать сатиров шествовали среди толпы. Были ли они ответом греку, или они были измененными людьми? Воздух вокруг прояснился, больше не было желтого тумана в середине, остался он только ядовитым "озером" на дне ямы. Дышать стало легко и свободно, а под сводом пещеры поселился гул, покуда танцующие прибывали, громко и шумно.
И Чемпион почувствовал... Олимп снова взирает на него, герои взирают на него, и все великие предки, будто бы звонкий смех Гермеса коснулся его уха, усмехаются Олимпийцы, приветствуют боги Агатона, разливают в кубки нектар, великий подвиг смог совершить, унизив смрадного змея в его логове, Коринфянин. Даже грозный громовержец на миг перевел взгляд на бушующего героя, Арес поднял клинок и застучал им о щит, но именно Дионису предназначался тиас, какого не видывали уже долгие столетия. Невидимый слугам, никому кроме самого грека, за спиной его стоял сам Мефимней. Чувствовал маг, что все те, кто был до него, теперь смотрели на него, тысячи глаз, но среди них самые тяжелые, самые древние. Всех их привел Бромий. Отныне они будут следить за Чемпионом, покуда он не взойдет на Олимп, ведомый за руку Гераклом.
В рокоте толпы слышал Агатон ритмичные удары о щиты, и многоголосые песни. И прибывающие твари, беснующиеся среди позеленевших мусорных куч, не сбивали настрой тиаса. Вот только ударил Коринфянин в самое средоточие, вырвал кусок из гнилого царства духов распада, виноградной лозой посвятил Дионису и Олимпийцам, очистил от скверны, не осталось это незаметным. Низкий, недовольный гул разнёсся снизу, прямо из дыры в полу, где клубился ядовитый туман, и полезли насекомые из оставшихся нетронутыми щелей. Доподлинно, тиас в две сотни человек почувствует вкус ихора на руках.
|
|
25 |
|