| |
|
|
Тиас пропал, и вместо него, по левую сторону от ритуального камня появилась совсем небольшая кучка... Эскандар, и девушки, правда среди них были и те, что погибли в банях Локтызо, и караванщик, с которым Коринфянин отправил друга в Саркел, но хуже, чуть дальше, на отдалении, на границе темени и света, лежала жрица Артемиды. Тяжкий стон добрался до подсознания Агантона, будто она была жива, и понял грек, ее живот распорот, и кишки вывалились наружу, смешивая кровь и лимфу с пылью.
– Ты не устал... видел бы ты себя, – с усмешкой, полной безразличия, но тем не менее, произнес Гекатей: – Какое восхитительное упрямство. Что ж, ступай, – тонко, даже нехотя, жрец поднял левую руку и указал во тьму, в противоположную сторону, по правую сторону от алтаря, от стонущей Маурисы, которую как раз за ноги потащило в противоположную сторону что-то чудовищное. Со скрежещущим гулом во мраке вспыхнула вспышка, что-то вроде молнии, но за клубящимися тенями видно не было реального источника, но она подсветила громадного дракона, который выгнул длинную змеиную шею, и лапой утаскивал жрицу, оставляя размазанный кровавый след. Там, прежде чем померкло свечение, увидел Герой, как тварь подняла девушку и разинула пасть, жаждя сожрать ее внутренности вперед ее самой.
По правую сторону, куда указывал Гекатей, чуть далече за колоссальной колонной появилась циклопическая черная арка. А за ней, дорога тянулась куда-то из серого камня, совсем не похожего на тот покрытый слизью и гноем пол, на котором стоял грек. Оттуда тянуло свежим чистым воздухом.
– Грек, там тебя ничто не побеспокоит, вот твой проход в Итиль, – глаза существа хитро блеснули под капюшоном, когда он начал растворяться в тенях у алтаря: – Покуда тени ада Летаргга окончательно не поглотили тебя, ступай.
|
|
61 |
|
|
|
|
С измождённой решимостью Агатон глядел на своих друзей, жестокую насмешку на их лица и тела. Мускул не дрогнул у грека, не скривился он, охватывая взором сцену омерзительного пира, надругательства над чистой памятью о Маурисе. Запоминал, отпечатывал в сердце до последней детали, как бы больно ни было.
- Довольно твоих мороков, Гекатей... - Чемпион Олимпа сглотнул кислую слюну и вернул клинки в ножны со звонким лязгом - Известно мне и без них, что ждёт дорогих мне людей, постигни меня неудача.
Он осмелился заглянуть в блестящие плошки глаз Гекатея, которые тот прятал под капюшоном, во взгляде этом сквозила такая желанная существом надломленность.
Быть может, после стольких трагедий, подвиг спасения жрицы Артемиды будет последним...
- Прощай.
Молвив это, Агатон направился к чёрной арке, стук его сапогов отдавался эхом среди бесконечных мрачных сводов.
|
|
62 |
|
|
|
|
Агатон взошел на серые камни и побрел дальше... вот-вот-вот он, свежий воздух тянул откуда-то из тоннеля впереди, а свет, нет, света не было, но будто как и булыжники под ногами, хмарь цвета сумерек окружала и давала освещения достаточно, чтобы видеть метров на десять вокруг. Видения закончились как только Коринфянин переступил арку, а затем тьма позади и вовсе исчезла, но долго стояло шепчущее хихикание, ударившее в спину, когда воин уже взошел на тропу. Сколько же прошел герой по дороге, быть может час, или сутки, нет... скорее всего нет, просто время растягивалось в цепочку, покуда грек забирался дальше...
... все оборвалось внезапно, когда Агатон уткнулся в глухую стену из пульсирующей плоти, воздух, до этого обвевавший его свежестью сразу же застыл, и тихо в нос Коринфянина начал проникать смрад, вонь. В миазматической темноте блеснуло серебро, а под ногами начала прибывать темная жидкость – вино? Или что-то испорченное, что-то только внешне напоминающее напиток.
– Ты думал, что Лабиринт отпустит тебя бесплатно? Твой тиас уже переварен этим местом, – жидкость под ногами начала вздуваться огромными пузырями, так что будто говорил весь пол: – Пей... осуши до дна, испей скверны... как и мы испили ее.
|
|
63 |
|
|
|
|
- Знаю я, как уплатить проход... знаю... - выдохнул Агатон, прикрыв глаза.
Он набрёл рукою на бритву Ивы, взвесил невесомый кусочек металла, что пропитан любовью к германке, на ладони. Чудо ли это? Тогда, у ворот в Язву Язв, ему казалось, что он сунул бритву себе в рот и начал кромсать свой язык, дабы смочить горло. Но ныне она ощущалась чистой. Это был знак от повелителя пьянства, что делать.
- Проклятое место... Пожирает людей, видавших лишь степь и хитрых духов её, но не того, кто отмечен Олимпом... Не сейчас... Не когда я так близко...
Спустив с себя верхнюю часть скараманга, коринфянин сорвал с себя укрывавшие ожоги ткани. Блеснула бритва, лезвие коснулась чёрной, как уголь корки на ужасных ранах.
- Молчите же! Со мною Владыка безумия, противник апатии, хозяин моего голоса! - хрипло, со стоном, запел Агатон. Он резал ожоги вглубь, добираясь до запечённых сосудов, и густая пурпурная кровь пошла ручьями в озерцо тёмной скверны - Пейте ещё, но пейте то, что боги даруют вам через мои измученные жилы! Глотайте, во имя менады, что совокупилась со мною!
Кровь Чемпиона будто бы ожила, заблестела ярко и жгуче, ручейки - а их стало много, происходя отовсюду, от руки, спины и боков - бешено завибрировали в воздухе, издавая рычание и полные боли женские придыхания.
- Вот моя плата Лабиринту! Дио-о-о-онис!
|
|
64 |
|
|
|
|
Кровь уже не текла, а хлестала, а Агатон стал похож на чудовище из кошмаров, красные дорожки заливали все ниже ран и пропитывали одежду, медленно превращаясь в коросты.
Стена из плоти содрогнулась, но все еще стояла, когда первые брызги достигли ее и зашипели. Стенания заглушили все слова, льющиеся от пола, и рычание перекрыло шепоты и увещевания. Прыс! – Коринфянин задел важный сосуд, и алая жидкость толчками полилась в ложное вино, и тысячи невидимых ртов возопили.
– Безумец!.. Ты не выдержишь первым!.. – кричали пузыри и дышащая масса. Стена плоти содрогнулась, облитая кровью, алый поток собирался у нее у пола, пленкой и смесью обволакивая жидкость внизу. Неистовый металлический аромат и запах дикого потного совокупления вместе с жизненным соком Агатона наполнил все вокруг и пропитал, и Коринфянин увидел, что на преграде начали расходиться кислотные пятна, быстро, еще быстрее бросая в агонию ловушку Малфеаса. Первобытная энергия, рвущаяся с рыком разъяренного хищника, заставила издать крик ужаса мелких злых духов, что питали отродье Лабиринта, и все строение начало разваливаться, рассыпаться и расползаться в кровавую кашицу. А после багровая преграда просто с чвоканьем лопнула, будто перезревший фрукт или напряженная перепонка. И грека с силой швырнуло вперед, на извилистые камни, вот только вонь гноя только усилилась, ибо ее источник остался впереди, 88 тел, будто гроздья, висели под высоким, ростом для целого циклопа, потолком на сухожилиях и нитях отвратительных щупалец и веревок, переплетенные друг с другом, 88 тел, знакомых, живых, не растерзанных, не распотрашенных, целых, практически нетронутых.
|
|
65 |
|
|
|
|
Вперёд, вперёд... Пусть эти жертвы будут не зря!
Агатон подвывал от страданий на краю гибели, торопливо крутил вокруг ран ленты шёлка, пережимая вскрытые сосуды, но не останавливался, полз дальше. Ничего не осталось от скараманга, который вымок насквозь и оттого был тяжёлым, тянул к камням. Мучительные увечья почти что ослепили коринфянина, парад мёртвых кружился в его залитых слезами глазах хороводом.
Шаг. Завязать узел на животе. Шаг. Обернуть рукавом руку. Шаг. Перекинуть связку тканей на спину и затянуть её зубами.
- Ива... Мауриса... - в бреду бормотал Агатон, прерываясь на глухие всхлипы.
И шёл вперёд, мимо повешенных.
|
|
66 |
|
|
|
|
И Агатон прополз мимо, прошел мимо, проскользнул мимо развешанных на веревках и сухожилиях товарищей. В бреду и на грани сознания грек оставил позади войско, которое ему доверяло, и вошел в длинный, немного извилистый коридор из темного камня. Когда проходил он мимо этих стен Лабиринта, по проступали там барельефами видения... русы и погибшие девушки в банях Локтызо, битва у входа, белый туман и злополучная загадка, перевернутый кувшин и ночная прогулка с духами чародея, да и сам маг с оленьими рогами на шаманском наряде, плачущая и стонущая Мауриса, похищенная тенями, безликие работорговцы и всадники кипчаков. Все это было, но иллюзии выпячивали неудачи и замалчивали успехи, в резне на площади Коринфянин представлялся убийцей, упивающимся кровью невинных, с дружиной предателем, который не остановил злые чары, с жрицей вожделеющим гордецом, наплевавшим на спутницу ради потехи.
Но вот шел Коринфянин и кроме видений на стенах никто не пытался остановить его, шел он и видел отворотки и закутки, проходы, ответвления и тупики. Эдуна попал в Лабиринт, настоящий Лабиринт, он пробирался мимо уходящих вниз во тьму, ближе к источнику зла, лестниц и крутых спусков, но проходил он и мимо совсем других комнат.
Был среди темных пещер короткий выход на железный балкон, открывающий вид на подземный город-кузню, вытесанный из обсидиана. Черные башни-печи тянулись в затянутый дымом потолок колоссального зала, а внизу копошились духи без кожи, рабы-работяги, подносящие слитки металла к горнам и разжигающие пламя, где многорукие злодеи ковали зазубренные клинки и двуручные топоры. Ужасающий жар валил оттуда, обжигая раны грека, серой пахло, да так едко, что хотелось закашляться.
Проходил Коринфянин и мимо других пещер, подземных топей, заполненных разлагающейся жижей, плюхались туда из каменных труб нечистоты из неизвестных мест, грязь, вонь, смрад, гной и ихор. От сиих заболоченных ям несло апатией и безысходностью, для уставшего героя препятствие, слишком много сил он оставил в Малфеасе, чисто физически было нелегко пройти да преодолеть себя, чтобы идти дальше. Тихий гул вторил жужжанию бейнов-мух, отдаваясь от потолков смрадных лакун и озер, перетекающих друг в друга и тягучими водопадами свисающими из прудов и уступов над другими прудами и другими уступами. Само пространство источало тихий ленивый ужас отчаяния и желание сдаться, надолго повисающие в воздухе и в разуме.
Попадался греку и костяной лес, где вверх тянулись скрученные скелеты колоннами, где под был усыпан бритвенно-острыми кристаллами Тасса алого цвета, наполненные Квинтэссенцией. Из иных проходов тянуло лютым холодом, и виднелась бескрайняя заснеженная половецкая степь под черным небом, откуда завывали безумные духи. В других дырах проглядывала пыльная пустошь, как будто бы с камнями и невысокими скалами, и где-то на краю поднимались черные столбы дыма и гари, и слышен был лязг и вопли и крики. А в который-то раз Агатон набрел на открытую дверь, за которой помещение угадывалось точь в точь бани Локтызо, аж екнуло в метке. Холодный каменный зал был покрыт слоем пепла.
И был подъем, закрученный в спираль с редкими огрызками ниш. Обглоданные человеческие кости и черепа лежали там иногда, и кощунственные символы заменяли видения прошлого воина. Из одной крупной ниши смердело горящим животным жиром, каменный алтарь возле родника, с остатками диких зверей, волков, коней, собак, сайгаков, медведей и барсуков, и вместе с ними и людей, был обставлен горящими факелами, и среди жертв Агатон узнал тушу осла, что видел под стенами Итиля, хотя трудно сказать, что узнавание было наитием или иллюзией. И кое-где по пути там опахивало грека свежим морозным ветерком, из узких трещин и расщелин в потолке.
А затем все повторялось вновь и вновь, а позади наступала тьма, будто съедая увиденное и порождая его вновь впереди. Нексолько раз Чемпион Олимпа видел тени в капюшонах, вроде Гекатея, иногда даже вдвоем.
|
|
67 |
|
|
|
|
- Ах, Аид, Владыка того, что под землёй! Услышь меня!
Агатон не мог унять слёзы, надрывно вопил, заворожённый ужасною Преисподней, которую заслуживал. Восемь десятков и восемь...
- Зевс, Владыка того, что наверху! Внемли мне!
Будто бы это могло его спасти от позора и взора призраков, он надел бронзовый шлем.
- Я - ваш Чемпион, Оружие в ваших руках, Зверь на вашей цепи! Я кричу вам, мои покровители!
Спотыкаясь и придерживаясь стен и других поверхностей, чтобы не свалиться от боли и усталости, грек провёл перевязанными пальцами по гребню шлема, его рыжеватый конский волос изрядно истрепался за его страшное путешествие. В гуле металла притихли крики, холод обжигал щёки, переносицу и макушку. Прорези для глаз были узкими, не видать деталей Лабиринта из-за слёз и головокружения. Коринфянин шёл, шаркая подкашивающимися ногами, и пытался увидеть. Глухой генерал, потерявший войско, бессильный гоплит, лишившийся товарищей, надеялся он найти.
- Укажите перстами путь! Молю вас!
Ива... Мауриса...
Боги, пусть Агатон увидит их и коснётся...
БОМ-М-М-М!
Словно колокол, запел шлем Эдуна, а бронза поцелуем крохотных молний кольнула кожу.
Агатон истерично засмеялся, дыхание разом вышло из груди, сердце грохотало в унисон шлему.
Вот они, указующие персты!
Гляди же наверх, глупец, на щели в потолке у костяного подъема!
БОМ-М-М-М!
Жёлтый строгий глаз бога глянул на него сквозь отверстия, так больно и холодно стало, что захотелось зажмуриться.
БОМ-М-М-М!
Чёрный уставший глаз бога глянул на него из-под свалки костей зверья и людей, так дурно и весело стало, что зачесались руки.
Так, сошедший с ума от Ада, окружавшего его, Эдуна остался в спиралевидном подъеме с нишами, бросился к смердящим останкам медведей, коней и особо здоровых мужей, сгинувших здесь.
Строить гору!
- Ха-ах-ха-ха! С живыми пришёл, карабкаюсь по мёртвым! Хаа-ха-хаха-ха!
Выше и выше, обратно в Итиль!
Рявкнул рассерженный гром, завыло чрево Царства Мёртвых, когда фундамент горы был заложен. Глупец! Наверх?! Вновь ошибся! Рой землю вниз, сразись с Центром Зла! Ктонус связан с тобой, Лабиринт - твой вечный дом, Гекатей - твой новый противник! Уничтожь их, срази их мечом и кинжалом, затем тебя мы сослали сюда! Или же наконец трусишь, Орудие?!
- Я слышу вас, Олимп... Руки, что мною правят... ха-ха... хаа...
Эдуна сгребал в охапку лопатки и хребты с загнанным пыхтением, что прерывалось плачущим хихиканьем. Кнут Алекто, шипение её змей, великая мука от метки разрывали грудь. Что за смертный отброс! Червяк, не способный биться без подачек сынов и дочерей Громовержца! Плюю на тебя ядом, Чемпион! Кто тебя нарёк таковым, кто пустил на арену?! Ты сам?! Ничтожество!
- Аа-ах... Убей меня... убей позже... не-е-е... хи... хи-хи-хе-хе...
Гора росла, рос его личный богохульный Олимп из прочных белых костей. Более не было гордыни, не было злобы, жалобный смех угасал в горле грека. Всё утекло вместе с потом и кровью, пропитавшей бинты и скараманг. Умерло всё, затоптано было трудом и задавлено костями, легло вторым фундаментом! А паук Локтызо наблюдал, раскрыв слюнявые жвалы. Правильно делаешь, чужак. Выгори до тла и упади с вершины своей горы, сломай шею, а я буду смеяться над этим, изливать злобу, да смеяться, пока насилую твою жрицу ночью и днём, пока и та не издохнет. А Гермес, слышишь его? Владыка плутов и преступников, таких, как я... Он сотрёт твоё имя из мира, как и было оговорено.
- Ты т-тому виной... Ты подстерёг меня... н-н-н... Боги... Послали тебя... Боги... С-спасибо... н-н...
Выше роста коринфянина стал путь к потолку. Работал Агатон тупым, опустошённым волом, который перед этим нажрался сена и наглотался чистой воды из грязного корыта - невольник, и только, какой же он странствующий воин? Лишь подобие, фантазия, обожающее своё имя. Агатон! Агатон! Агатон из Коринфа! О, забудь, слушающий легенду...
Раб в Лабиринте, вот кто он.
Пелопонесские Ведьмы облизывают морщинистые губы, они голодны и разочарованы. Маленький, крикливый дурачок... Мы на погибель себе выучили тебя быть таким пустоголовым. Не понял ведь ты до сих пор, спустя столько лет, как покинул Великую Грецию? Не Олимпа ты Орудие, а наше. Не их ты Чемпион, а наш послушный солдат, режущий бросивших нам вызов. Мыслишь иначе, юноша? Пред нами, кто кипятит моря и поднимает покойников во славу Владык? Наивный негодник, убежал от нас... Константинопольским катаканам ты выбил клыки, а мидийским гарпиям ты вырвал крылья, и считал, что не мы, а боги тобою правят?
Одна из Ведьм раскрывает свой балахон, мешая искать новые кости для горы, и показывает дыру от кинжала под левой ссохшейся грудью. Две другие Ведьмы больно бьют острыми ногтями Агатона по пальцам, кости выскальзывают из них, приходится собирать их впотьмах снова. Сумасшедший выродок. Поверил сказкам о родстве с Беллерофонтом и Сизифом. От первого досталось несносность, второму - судьба трудиться над этим мёртвым холмом. Проклинаем тебя, знай. Проклинаем за смерть Ведьмы, и гнев наш страшнее всякого бога. Ты - человек, поверивший в миф о самом себе. Но век мифов давно прошёл.
Сдохни, сын охотника. Ляг на свой трон из звериных костей и сдохни.
- К-клятва... Ах! Боги! У м-меня есть долг... Я обязан исполнить...
А если ты опоздал, моя любовь?
Нагая Мауриса обняла сзади, тянула Агатона книзу. Чресла её были мокры, а губы горячи, как пламя.
Если ты плутал слишком долго? Если твои ошибки убили меня?
Жрица рычала на ухо, но расставалась со своим саном. Менада это была теперь, желанная, открытая. Своими невозможными ласками она пила его рассудок, говоря чистую правду.
Не будет ли легче, если примет правду Агатон и уснёт на сей горе? Не будет ли горше, если он выберется в ненавистный снег Итиля и увидит её мёртвое тело?
Богиня Охоты не заглянет сюда... Не узнает о нашем маленьком секрете...
Мауриса, бывало, разминала Агатону плечи...
Он сдастся, и она впустит его в своё лоно.
В прахе, гнили и костях.
Так приятно будет уснуть в унылых объятиях.
Смотри...
Твои прекрасные золотые волосы падают...
Спустись вниз, моя любовь, подбери их.
- Хочу тебя увидеть.
Агатон водрузил на вершину горы последний череп. Принадлежал он медведице - зверю Артемиды.
- Хочу тебя увидеть.
Агатон из Коринфа чувствовал дуновение ветра из пробоины в потолке, щепотки снега ложились на его шлем.
- Хочу тебя увидеть.
Агатон из Коринфа, служащий олимпийским богам Эдуна, упёрся руками в стенки прорехи Лабиринта. И начал лезть наверх.
|
|
68 |
|
|
|
|
Невероятно длинным был путь наверх, узким и с острыми камнями, грязью, червями и прохладным ветром... герой полз, полз, изранивая пальцы и ноги, а его голова, с которой опали его прекрасные локоны, ощущала каждый удар о кусок скалы или попавшийся по дороге валун. Путь был долог, столь долог, что, кажется, занимал часы, дикие, невыносимые часы.
В конце-концов Агатон выдюжил. На последнем издыхании, из самых последних сил, грек прорвался через самый узкий из проходов, его окровавленная рука выскочила в пустое пространство, а затем и он весь высунулся наружу, в глухую тьму, в реальный мрак, не шепчущий тысячами злых голосов о погибели всех усилий Героя. Воин вылез и шлепнулся на холодный каменный пол, в вековую пыль, уже давно ничем не пахнущую кроме накопленных слоев сухой паутины и тяжелого застоявшегося воздуха. Тишину разгонял легкое посвистывание далекого сквозняка, снаружи, вне камеры, где оказался чемпион, гулял яростный ветер, но света не было, чтобы понять, где же есть выход наружу.
А затем пришел холод, промокший в чем только не было скарамангий, и в гное, и в крови, и в испорченном вине, в ихоре и в требухе бейнов, мерзко скреб по холодному зимнему полу и начал потихоньку заледеневать.
|
|
69 |
|
|
|
|
Но не верил Агатон холоду, камням и воздуху, на вкус похожему на итильский. Нет, нет, ничему верить нельзя, не после того, через что прошёл грек!
Сами боги ему лгали там, внизу.
Слизняком он был, корчащимся от соли, скрежетал шлемом о студёный пол, из открытого рта текла слюна, его тихое бесслёзное нытьё было похоже на таковое у рождённого раньше срока ребёнка. Найди его Локтызо... Наткнись он на коринфянина, испытанного такой мукой и борьбой... Удара сапогом, да нет же, презрительного плевка будет достаточно, и скончается ненавистный чужак, под скрипучий смех и горловое пение...
Однако с подозрением бок о бок живёт надежда.
В людей, что он уже спас от степи, битвы и плена.
Сознание Эдуна гасло, а меж тем израненные руки вытянули из кармана скарамангия металлический тигель, эта вещь звонко стукнулась о пол, едва не перевернувшись. Под крышкой таились волосы ловкой Росицы, хворой Ивы и пугливой Осины. Затем лязгнуло кресало, протяжно чиркнуло, рождая искру.
- Коли в-выбрался из мёртвых... Деметра, м-мать сезонов... Утешь... Не обмани... - хрипнул Агатон, чувствуя запах дыма - Или покрой меня п-позорным льдом...
Летние огоньки зарябили вокруг, запахло душистой сосновой смолой, а оранжевый свет вокруг тигеля, будто гало, открыл страшное. Не только каменный пол да холод был вокруг. Каменная камера смыкалась всюду, с Агатоном соседствовала куча скелетов на небольших насыпях, одни отдельно, многие вповалку. А вместе с ними их полуистлевшее оружие, ткани, одежды, некая утварь, глиняные черепки, ничего драгоценного или на худой конец исправного.
- Ах... Не обмани, - отчаянно закусил губу Агатон и совершил ещё одно движение кресалом.
|
|
70 |
|
|
|
|
– Чик! – требовательно запел камень в руках истощенного Эдуна. Искра попала в слабый огонь в тигеле. И вот дрожащее гало вспыхнуло сильнее, превращая тление в жаровню. Агатон почувствовал тепло, настоящее, живое тепло в камере кургана, посреди тел давно павших воинов. Трещина в Малфеас исчезла, будто затянутая рана. Так что остался герой Олимпа с мыслями наедине, но огонь, что он разжёг, обещал обогревать его весь его беспокойный сон, долгие-долгие часы.
|
|
71 |
|
|
|
|
Засим Агатон закрыл глаза и свернулся клубком вокруг тигеля, мятущиеся мысли о пережитом утешило тепло богини урожая. Под шум памяти о спасших его своими локонами девушках, будто это колосились озарённые солнцем стебли, он позволил себе уснуть.
|
|
72 |
|
|
|
|
Сон... длинною в долгие часы
Агатон тонул долго-долго в холодной-холодной воде. Тяжелая одежда, или тяжелые думы, но что-то тянуло его вниз с неослабевающей силой. И казалось бы, вот она, поверхность, только дотянись рукой, чтобы выбраться, выплыть, глотнуть свежего воздуха, но нет, будто в искаженном зеркале Коринфянин наблюдал себя, едко ухмыляющегося, златоволосого потомка богов. Там, в отражении, грек скалил зубы и наблюдал за реакцией и барахтанием его реального альтер-эго.
|
|
73 |
|