| |
|
|
На холме Коринфянина начались пляски, полетел мусор в разные стороны, быстро исчезала горка гнили и остатков, чтобы вызволить из нутра драгоценные артефакты прошлого. Вот и лавки показались, настоящие, княжьи и королевские, а где-то и великих каганов, вождей и ханов, тюрков и хазар, булгар, мадьяр и даже гуннов, впрочем, откуда же греку, герою Олимпа знать все тонкости орнамента и отделки, вот был бы с ним его друг Эскандар, но нет, а потому вся богатая утварь распознавалась только по тому, что практически не затронула их порча пещеры, и что были они явно достойны дворцов и ханских ставок. Вскорости уже оборудована оказалась вершина, расчищена и застелена немного потертыми коврами, подготовлено место для большого костра и кругами вокруг сидения для людей и открытые площадки для пляски и театра, будто и не было вокруг боя.
Тем временем надзиратели пришли в боевой раж, в окружении насекомые завертелись, закружились, будто не тиас танцевал вокруг них, а саами они стали частью тиаса, и только разлетающаяся кровь и внутренности попавших под клешни и щупальца людей говорила, нет, они все еще противники, злобные и искушенные в резне твари. На востоке в общей свалке гибли люди, массово, в окружении, в попытке перестать обороняться, поддался тиас, и ворвалась мокрица внутрь рядов, рубя и отрывая конечности направо и налево, как только помесь оленя и дерева рассыпалась на лианы и вино, просуществовав слишком недолго, но достаточно, чтобы жуки были задержаны... тем не менее, когда все ринулись сражаться, без строя и без гурьбы, началась бойня, и даже подоспевшие козлорогие сатиры не сделали в хаосе погоды... а после и сами оказались под атакой, когда несколько насекомых повернулись против них.
На севере тоже все свелось к тому, что одна яростная тварь начала кружиться среди людей, будто вошь, атакуя то тут, то там, и прорвала тиас, атакуя как сзади, так и с боков, упиваясь кровью. Обе стороны не знали пощады, и все же, чудовища были сильны, недаром Агатон уступил в пещере и был прилеплен одним из таких к стене, опасны и дико живучи. Обе стороны не знали страха, но люди не обладали хитиновой броней, и камни не всегда обладали достаточной остротой, чтобы вскрыть пластины, а щупальца на брюхе не давали достигнуть мягкого подбрюшья. Бой продолжался.
И только одурманенные Агатоном жуки на склоне не могли остановиться, стремясь к греку, не в силах преодолеть даже вершину первого холма, практически все, кроме одной полегли, оросив злополучный склон ихором, люди же рядом только смеялись и продолжали методично их атаковать. Вот осталась последняя тварь, но ей не давали уйти, не пролив кислоты, не показав нутро... члены тиаса кружили сбоку.
|
|
31 |
|
|
|
|
- Оберните же мои раны повязками, братья и сёстры тиаса, - гулко хрипел Агатон, шаталась его фигура среди лавок и подушек. Не хватало в нём дыхания, не мог он петь в полную силу долго, ибо измождён он был голодом и ранами, книзу его тянула боль.
Простят ли его погибшие за слабость?
Подчинился тиас, пустился в торопливый хоровод, вновь погружаясь в груды потерянных сокровищ - атласные, войлочные, газовые ткани были их целью.
Битва клонилась к финалу.
И тогда Войско Диониса наестся.
|
|
32 |
|
|
|
|
Крики постепенно начали стихать, как оказалось кульминация скоротечной резни уже прошла, и вот твари сдали, одна за другой мокрица пала, несмотря на всю ярость. На востоке в отчаянной попытке сломить людскую волну насекомые набросились лоб в лоб на козлорогих сатиров, и завязалась самая жестокая схватка из всех в пещере. Кровь людей лилась, и девять из двадцати сопровождающих в пиршествах Диониса пали, когда сошлись они в ближнем бою, они прыгали, рвали и метали, но вот, постепенно, наступила тишина. Уставшие люди тихо ликовали на севере, несмотря на потери, громко смеялись на горе мусора на северо-западе, ведь целая стая жуков была уничтожена так бесславно для них, что только смеха противники и удостоились.
И только последняя оставшаяся тварь на востоке, когда всех её сотоварищей убили, начала отчаянно отступать, раз-два-три раза она уклонилась, а потом резко развернулась и, бешено перебирая шестью лапами, рванула к ближайшему узкому лазу, откуда и вылезла в начале боя.
Тем временем на холме Агатона продолжались поиске, на сей раз чистых тканей для раненных. И поиск сей увенчался целой горой белых одежд, простыней и одеял, коих хватило бы на всех членов тиаса, живых и погибших. Удивительно много сохранившейся ткани и даже одеяний, халаты половцев, туники византийцев и рубахи руси, кафтаны персов и аланов, и даже странные алые, зеленые и бледно-желтые длиннорукавные мужские платья из шелка.
|
|
33 |
|
|
|
|
Сатиры унеслись вслед трусливому демону.
Прочие воины тиаса, вместо того, чтобы тотчас праздновать победу, начали собираться вокруг поверженных тварей, подлезали под их массивные тела и поднимали их над твердью - будто охотники взваливают на себя вепрей-великанов.
Агатон ожидал их на холме, во главе стола, где был расстелен персидский ковёр. Облик его переменился после разграбления свалки сокровищ: носил он плотный ромейский скарамангий цвета крови, такие носят служащие Империи всадники, с квадратной вышивкой и истрёпанным мехом на вороте; под этим одеянием и кольчугой была повязка, облекавшая его страшные ожоги, куски чёрного шёлка с золотым тиснением, похожим на чешую; правая штанина тёплых всадничьих штанов имела прорехи на колене, но то коринфянина не волновало. Лицо Чемпиона обрамляла дикарская, спутанная борода, это так, однако длинные грязные волосы, что утратили свой роскошный золотой блеск, он собрал винного цвета шнурком. Напоминал Агатон из Коринфа разбойника, который отнял одежду у константинопольского вельможи, а ныне в безумии сам посчитал себя знатным родом посреди пещер и пустошей, где прячется, вдали от бань, фонтанов и трибун ипподрома.
Ах, Олимп, не ведают в Золотом Граде, какое празднество зреет во многих лигах от него!
Туши демонов-надсмотрщиков, ставших жертвами ими угнетённых, были водружены на стол, девятнадцать изломанных восхитительных блюд, что не мыслили быть пригодными в пищу. Тиас, измученные и тяжело дышащие мужи и женщины, расселись на мягких коврах и лавках, едва удерживали в себе счастливый смех и слёзы. Всё стихло, лишь журчание кровавой реки и глухой гогот чудища из ямы наполнял ядовитый воздух.
Агатон взглянул в уцелевший фасетчатый глаз того самого создания, которого он не сумел одолеть в первое время пребывания в сей солёной каверне. Теперь лежало чудовище перед коринфянином, сей уродливый жук был лишён большинства конечностей, удары разломили ему панцирь в нескольких местах. Агатон оголил аресов кинжал и рассёк ему подбрюшье, где тело смыкалось с передней лапой.
Вожаку стаи положен первый кусок.
Как только шмат склизкого белого мяса исчез в глотке Чемпиона, был проглочен с таким наслаждением, какого не было, когда он вкушал лучшие яства Константинополя... Пир начался. Хохотом и визгом, воем и свистом взорвалась каверна. Звери, не люди, пьяные от долгожданной свободы воины тиаса вонзили зубы в плоть павших врагов. Был слышен весёлый кашель от того, что слизь набилась в горло, влажный хруст был музыкой, когда лопались мембраны хитина. Хлопал по липким от грязи плечам мужей Агатон, целовал он женщин, пробуя их солёные губы и сладкие языки. Резал он, резал, бросал самые крупные куски в толпу, а толпа ловила, толкаясь и прыгая, будто звери. Нырял он с головой в тушу, и так поступал весь тиас со своими блюдами, бессовестными, гнусными падальщиками они были в тот момент, и поднимали головы лишь чтобы глотнуть воздуха. Давились, бывало, едоки, и рвало их прямо на ковры, но тут же они падали на колени и вылизывали всё, что из них выплеснулось. Немели их руки и слепли глаза от едкого ихора, но верещала сумасшедшая песня над столом, поучая, какие части от плоти демонов стоит пожирать, а какие несут неминуемую отраву и смерть. Не помнил себя Агатон и забыл себя тиас, набивая рот жучиным мясом.
Нет ничего более мерзкого, что когда либо ел человек.
Нет ничего более вкусного, что когда либо ел славящий Диониса!
- ДИОНИС! ДИОНИС! ДИОНИС!
А объедки копились, рваные каркасы, щупальца и кости росли в своем числе на краю ямы...
|
|
34 |
|
|
|
|
Шел пир, длился пир, лился пир... слизь и ихор, хитин и хруст. Агатон видел, что его воины набивали желудки, а в воздухе разливался едва уловимый аромат вина, будто Бромий приглядывал за пиршеством, и цвели виноградные лозы на каркасах насекомых, что скопились на краю ямы, набирались они ядом и жгучей кислотой, израстали травами, покрывались пахучей коркой. Но сколь не было продолжительным сей ритуал, прерван был он самым непочтительным способом... хриплыми трелями изломанных боевых рожков.
Коринфянин видел, как неподалеку содрогнулась стена... несколько долгих мгновений, и будто через мембрану, разрывая нити камня и плоти, прямо из стены выступили шеренги искаженных воинов. Смутно угадывались представители многочисленных степных племен, по кусочкам обмундирования на изогнутых телах, из которых торчали лишние руки, и ноги, и даже щупальца, торчали зубастые округлые пасти на туловищах, или заменяли рты, глаза существ источали зеленый свет, такое же было дыхание, из ноздрей и и пастей, всюду. Их узловатые руки заканчивались когтями, и те, что были человеческими, и те, что рвались между ребер, из таза и из лопаток, хилые, тонкие, маленькие, исковерканные и кривые. Нестройным строем они вышли прямо из стены, и последним вышел тот, кого Агатон потерял в тумане, Усман-бий.
Сквозь кольчугу падшего вождя наружу проросли черные кости, сращивая его броню с кожей в монолитную массу, а в груди, будто распоротая когда-то клинком, торчала разрезанная сверху вниз пасть, которой ребра заменяли зубы. Шлем огуз где-то потерял, его лицо было чрезвычайно сухо, а губы будто ссохлись, обнажая зубы, когда-то густые черные волосы наполовину выпали, развеваясь на невидимом ветру длинным, неубранным ни в какие косы или под шапку, шлейфом. Как и у остальных, глаза его источали зеленый свет, как и дыхание зеленый пар.
|
|
35 |
|
|
|
|
Стало быть, пал и обесчещен достойный вождь. Не менее двух женщин Локтызо оставил вдовами, а сейчас вынуждает сражаться с оболочкой того, кто посмел выступить против его колдовского правления. Уж лучше бы сгинул он в пещерах, скрипя долотом о камень, или же растворился в голодном брюхе демона-надсмотрщика, чем предстал в таком облике. Погибнуть в бою от клинка и на том окончить свой путь - оказалось, большая редкость с таким врагом, как чащобный черемис.
Не будь дурмана, застившего разум и набившего желудок с жилами, Агатон позволил бы себе гневное, горькое проклятие.
Вместо этого, коринфянин пьяно улыбнулся и отсалютовал прорвавшимся через стену каверны мертвецам, подмахнул куском коричневой кишки в руке и проглотил её вмиг, не поперхнувшись. Он не тронул оружие, поднялся с центрального ковра и, перешагивая хрюкающий от сытости тиас, приблизился к горе объедков. Та нависала над ямой, будучи размером в два человеческих роста, ароматно покоилась на помосте из досок, под которым Агатон вогнал крепкую лавку. Сонный и перемазанный рвотой тиас продолжал глодать демонов, швыряли воины Диониса жёсткие и несъедобные фрагменты своей добычи на помост, а о надвигающемся войске мёртвых они будто бы не догадывались.
Охнув от полного живота и неги, Агатон облизал пальцы, проследил, как в цветущую груду каркасов добавился последний осколок жучиного панциря, что был обсосан дочиста.
- Подавись, отродье... - он навалился всем своим телом на лавку, как на рычаг.
Оттого помост с объедками медленно накренился в яму.
|
|
36 |
|
|
|
|
Гора обглоданных демонических костей полетела вниз, в смрадную бездну-пасть, заполненную желтоватой мглой, под звуки утробного бурления в животах тиаса, и исковерканные трели рожков и рогов воинства Усман-бия... они удалялись и пропадали из виду, будто парящие угловатые птицы, спускающиеся в яму, у которой не было видно дна. Мгновение растянулось, от начала падения и до глубокого чавкающего звука прошло всего ничего, но, одновременно, каждый миг был запечатлен как нечто кристально ясное, несмотря на дурман. Рать поверженных миазмами разделилась, гурьбой, диким ломанным строем основная часть обогнула холм из мусора, а сам падший вождь с меньшим отрядом начал маневр обхода. Сатиры появились, пусть и в меньшем количестве, но с тушей насекомого, из узкого бокового лаза. А затем...
... Коринфянина окатило густым потоком гнилого утробного газа прямо из ямы, за ним послышался тяжелый и немного жалобный вздох, и скрежет тысячи ног, поднимающийся из ямы. Скры-скры-скры... перед самой поверхностью герой узрел десятки огромных тварей, стремительно поднимающихся вверх, огромные, размером с небольшого дракона, многоножки с человеческими лицами. Но они не атаковали, они пытались сбежать. В какой-то момент Агатон увидел, что одна из тварей заскрипела прямо под ним, стремясь обогнать то, что тащилось снизу. Так и не добравшись до Чемпиона Олимпа, страшно скребеща по камням ямы, она начала соскальзывать вниз, утягиваемая чем-то жестоким. Мгновение... и яма вывернулась наизнанку, будто нечто в колоссальной конвульсии отправило вперед внутренности желудка, полные извивающихся щупалец и зубастых пастей, склизкая масса плоти высвобождала целые фонтаны желудочного сока, обрызгивая мгновенно начинавший плавиться камень и огромных сороконожек, сваривающихся заживо на месте. Оно наползало так быстро, что тиас не смог бы среагировать, не смогли бы ни козлоногие сатиры, ни воины Усман-бия, и вскорости вся туша достигла края провала.
Каверна треснула, осыпаясь оземь, лианы и виноград, поток крови, даже лестница наверх, все везде смесь кислоты и рвоты перемешивала живое и уже тронутое плесенью в массу полупереваренных комков и жидкостей. Но тем не менее, Агатон не почувствовал боли, когда его, и его людей потянули вниз обхватившие их чудовищные щупальца и начали грызть тысячи пастей. Только сатиры не участвовали в ритуале, и только они оказались, как и воинство Усман-бия, под ударом желудочного сока и сотен кошмарных отростков чудовища. Остальной же тиас смрад лишь лизнул по касательной, заставив кожу щипать и жжеться. До них смогли добраться только меньшие, более мягкие и липкие щупальца, и одного за другим, всем войском грека, потащило вниз в утробу, покуда каверна не обрушилась полностью.
Вероятно, набившие брюха потрохами жуков, насытившись черной плотью бейнов, и будучи под влиянием винограда Диониса, воины Агатона неслись из мира солевого каэрна куда-то вглубь утробы чудовища совсем без угрозы себе. Вместе с ними в бездну летели золотые кубки, серебренные ножи, добротные железные сабли, мигом покрывающиеся рыжей ржавчиной, богатые одежды и остатки пиршества. Восторг окутал опутанных людей, не давая им пасть от боли или чуждого безумия, а затем они увидели внизу, в конце кишки титана, тусклое свечение.
Некие выжженные холмы. Вроде бы день.
Агатон грузно упал в жидкую грязь лицом вниз. Рядом он слышал как падают его воины и остатки недопереваренных вещей из соляной каэрны. Над ними в грязно-зеленом ядовитом небе висело нечто, похожее на отросток червя с шевелящимися щупальцами по краю, чуть в стороне, едва пробиваясь через вечно хмурые тучи, тускнело некое светило. Сами же они оказались в голых холмах без травы и снега посреди выжженой равнины. С одной стороны виднелась огромная крепость, а точнее только ее малая часть с циклопическими воротами, огромные бронзовые, со следами патины, приоткрытые на узкую щель двери в черной стене некоекого города. С другой стороны от стены тянулись какие-то черные тракты, пять от этих ворот, прямые и с небольшим искосом, ведущие к шпилям на горизонте, к каким-то изломанным замкам, и к дурнопахнущему водоему, едва заметному на отдалении, но явно огромному, изрыгающему клубы зловония, другие места назначения даже не проглядывались, скрываясь за громадными буграми-холмами, и за чем-то похожем на лес. В целом было довольно тепло, совсем не так, как в пропавшем Итиле.
|
|
37 |
|
|
|
|
Всё ниже и ниже, в брюхо Зла.
Стало быть, не одно лишь возмездие и намерение спасти любимую Маурису вело героя сражаться с обитателями итильской земли. Боги направляли его изничтожить сосредоточение всего порочного и скверного, что скрывалось под ногою купца и копытом коня степняка, впору было славить, благодарить замысел Олимпа! Восхитительных сил придавало это осознание и заставляло улыбаться, даже утопленным в грязи чужого Царства.
Арим это был вокруг них? Другая лакуна реальности, гигантское чрево многоглавого гада, которого сразил Дионис своей яростью? Агатон поднялся, взирая на несчастные пустоши. Боги были с ним, он и ныне чувствовал их полное азарта внимание. Что случится, если Чемпион обрушится своей рукой и словом на эти древние постройки, неужто всё вновь разорвётся камнем и испарениями, а войско Диониса упадёт ещё ниже, в иной зловонный слой?
- Встаньте, тиас! Война наша ещё не кончена! - провозгласил Агатон, помогая ближайшим людям подняться на ноги, а затем взмахнул в сторону цитадели с бронзовыми воротами - Каверна пала от нашего пира, падёт и этот мир! Марш! Марш! Ма-а-а-а-а-а-арш!
Так войско и двинулось, без строя, пресыщенные гневом и жаждой, прямиком к вратам. Агатон шёл во главе, его дикий властитель, доставший лук и приготовивший стрелу.
|
|
38 |
|
|
|
|
Гурьба направилась вниз с выжженных холмов в долину перед вратами. Топот сотни ног поднимал легкую пыль и пепел, покуда толпа растекалась по равнине. Медленно, но верно, колоссальная крепость приближалась, и вблизи ее стены, казалось бы, уходили в грязную дымку вверху. И покуда воинство Агатона приближалось к бронзовым вратам, которые могли бы вместить пятерых слонов, вставших на спины друг другу, до самого верха, оконечность Червя, который изрыгнул людей Коринфянина вниз, зашлась в очередной конвульсии, и начала распадаться. Будто метеоритный дождь, огромные капли крови и ихора, полупереваренные вещи, а затем и куски щупалец, самого разного размера, от целой, до распадающихся на все более мелкие и мелкие фрагменты, и циклопические экскременты, все начало падать вниз, вот только траектория падения более не была ни дуговидной, ни прямой, а в странном, искаженном, спиралевидном виде, весь поток растянулся по небу, падая где-то, то ли в самом городе-крепости, то ли даже за ним, далеко-далеко. Среди всей мешанины осколков Герой Олимпа увидел и некое тело. Звуков падения слышно не было, впрочем, как и звуков распада, все разрушение было совсем тихим, практически беззвучным. Так, под небом, заполненном "метеорами" из крови, испражнений и желудочного сока, отряд приблизился к крепости.
Тут-то грек и услышал, что его воинство приветствуют. Звуки барабанов начали отбивать нервный ритм, и кривые трубы запели визгливый зов, когда в приоткрытой створке ворот показался титан. Гигант в черной кольчуге и в глухом железном шлеме с прорезями для глаз и десятком небольших дыр на лицевой стороне в районе носа и рта, в два роста Агатона, с массивным топором на длинном древке, грузно вышел перед тиасом и с силой ударил оружием о землю. Три фигуры показались за ним, и все отличались ростом, пусть и не столь великим как у их лидера. Воин, казалось бы, одетый на древний скандинавский манер, возвышающийся над греком, в ржавой кольчуге и сочащейся слизью и гноем нижней частью лица, в то время как само лицо укрывалось лицевой маской, он двигался медленно, сильно увязая в земле, которая под его ногами превращалась в полужидкую грязь. Второй и вовсе не походил на человека, будучи громадным черношерстным человековолком. Из его приоткрытой оскаленной пасти сочилась не переставая зеленоватая слюна, а глаза бегали по сторонам, будто вовсе не моргая и не закрываясь. Третьим было существо неопределенного пола, хищное и грациозное, оно шло витиеватым шагом, одетое в шелковый восточный халат. Андрогин был ниже остальных, ростом с Агатона, или даже ещё чуть ниже, и расслабленно держал большой цеп с металлическим шипастым набалдашником.
– Ты привел мне сотню жертв? Они годятся! – громко вопросил громила в центре: – Преклоните колени перед величием Центрального Герцогства Ктонус, и отдайте каждого десятого, чтобы быть вмурованными во врата и стены! Остальные будут обращены в рабство как рабы-наемники и допущены в город! Или мои воины на стенах вмиг превратят вас в мишени для стрельбы! Каждый шаг этой стены содержит кости и силу самонадеянных наглецов, возомнивших, что смогут пройти через мои врата. Но я сегодня щедр, а Малфеас заскучал без зрелищ! Повергните моих Чемпионов в сражении! Один на один, безумец к безумцу! Три боя! Победа в двух... и все пройдут! Проиграют... и всё твое войско будет скинуто в наши мясные ямы, а ты отправишься в качестве забавы нашему герцогу!
Трое Чемпионов вышли вперед, обогнув четырехметрового гиганта.
|
|
39 |
|
|
|
|
Дыхание героя перехватило перед вышедшими навстречу гигантами. Прав он был и ошеломлён от своей правоты - эти земли были центром Мировой Тьмы, Язвой Язв, Хтоническим Кошмаром, а великий город был отражением всего гнусного и противного Олимпу, что только несёт любой город на поверхности.
Да хранят Агатона боги.
- По зрелищам тоскуете вы, гиганты?! Тогда внемлите мне, Агатону из Коринфа, Орудию Олимпа, Эдуна Пелопоннеса!
Он гордо поднял голову, даже не помыслив преклониться, и шагнул навстречу с широко расставленными руками. Левую руку тут же ожгло чудовищной болью, он почувствовал, как кровь бежит из под корки ожога.
- Никто из армии Диониса не станет пачкать кулаки и клинки о твоих Чемпионов! - называя троицу ужасающих созданий, Агатон произнёс их титулы с пренебрежением - Я и только я повергну их, один за другим, поочерёдно, ибо только я знаю, что такое настоящее зрелище, достойное внимание Олимпа и Нижнего Мира! Люди, прибывшие со мной, будут мне публикой и поклонниками, и будут смотреть, как мои победы прочно впечатываются в память сей земли!
Агатон воздел левую руку, перемотанную чёрным шёлком и чуть подрагивающую от боли, ладонью вверх. Указал ею на великана, что был главным стражем ворот, в жесте прошения.
- Дай мне мех с чистой водой, дабы я напился после долгого пути сюда! И мы начнём поединок!
|
|
40 |
|
|
|
|
Коринфянин говорил, но не только его голос звучал перед вратами Центрального герцогства, тонко примешивался к тону насмешливый тембр лукавого вестника Гермеса, и лениво перекатывался глубокий голос Диониса, вызывая восхищенные возгласы в войске.
Стена тут же огласилась визгами, верещанием и испуганными воплями мелких тварей. Гигант поднял руку вверх и зычно прорычал нечто нечленораздельное, понятное только злым духам смрадного города. Ву-у-у-у-У-У-У-У-У-у-у-У-кр-У-У-У-У-У-крх-у-у-крх-у-у-крх-крх-кх! – ему вторил человековолк, затянув презрительный визгливый, захлебывающийся вой, выгнув спину. Андрогин осклабился, покачивая цеп.
Ты оставишь их, как оставил Маурису на женской половине дома ради того, чтобы самому предаться похоти и развлечениям в городе? – это был не голос, не шепот, а скорее побуждение. Агатон заметил, как на вратах будто бы появился орнамент, жрица лежала на огромном камне на холме, в окружении прыгающих и искажающихся фигур, с узнаваемым силуэтом степняцкого шамана, совершающей убийства пленников по кругу вокруг алтаря. Мауриса была похожа одновременно и на сама себя, и на блудницу из бань Локтызо, больно уколов шрам, оставленный Алекто: – Променял безопасность любимой женщины на мимолетную похоть, сделав ее легкой добычей.
– Твоя гордыня затмила твой разум, Эдуна! – из черного шлема гиганта послышался рокочущий смех: – В одиночку? Ответь мне, чародей, готов ли ты к тому, что, проиграв одному из моих Чемпионов, ты махом предашь все воинство, столь преданно стоящее за твоей спиной? Их эссенцию сожрут, а их тела вплавят в стены и врата. Или твоя хваленая доблесть – лишь эгоизм безумца? Ты готов скормить верных псов Червю за красивую позу?
Ее похитили из-за тебя! Ты проглядел ее! Ты оставил ее на поругание незнакомцам! – взгляд будто сам собой вильнул по шпилям вдалеке, позади войска, будто побуждение и желание могло идти оттуда. Андрогин усмехнулся.
Смотри на себя, ты не совершил ошибку в банях, ты явил смертным мощь полубога, – голоса в голове сладко зашептали: – Потому что великие не терпят оскорблений от черни. Зачем тебе мир смертных? Твое подлинное место здесь, убей в себе жалкого человека.
|
|
41 |
|
|
|
|
- Оставьте попытки поколебать меня смятением, народ Ктонуса! Человеку, что преодолел столь много, сколь преодолел я, это тщетно! - отвечал Агатон, ударив себя в грудь, где ярилась болью метка Фурии - Боги Олимпа, которые возвышаются и над этим срамным градом, ведут меня, мой клинок и наконечники стрел! Коли я здесь, значит через вас, гиганты, я достигну своей любви и возмездия!
Так взбешён был Агатон, так яростен в своих словах, рассерженный наущениям хтонических голосов, что вена надулась на его шее, а глаза налились кровью. Лишь шум армии Диониса и чистый образ Маурисы в собственных мыслях Чемпиона удерживали его от того, чтобы броситься в бой тотчас же.
- Известно тебе и обратное, страж ворот! Выйдет пара моих воинов против подчинённых тебе созданий и, от хитрости или же подлости, падут, а после никакая моя удаль и покровительство не помогут мне одержать победу! Я? Я верю в свою мощь, верю, что Олимп сохранит меня, - оскал Агатона отдавал отчаянным, смертельным сумасшествием - Полно говорить! Утоли мою жажду! Или не желает меня ко двору ваш Герцог?!
|
|
42 |
|
|
|
|
Над вратами и стенами прокатилась волна хихиканья, смешивая откровенное презрение, страх и удивление. Издалека что-то тащили, повизгивание наверху говорило о боли носильщиков, их трепете и жадности.
– Твой Олимп далеко, а у тебя перебиты лапы, – пророкотал гигант: – Выставь еще воинов, чтобы украсить эти стены!
– Посмотрите на него... умоляет тех, кого пришел карать, – сладострастно прошипел андрогин: – Твои губы спеклись, и шрамы сгниют быстрее, чем свернется кровь твоей ненаглядной, – грек почувствовал странное жжение на губах, будто в воздухе повисла взвесь кислоты. А в разуме всплыли чужие мысли о невыносимой жажде, будто что-то вытягивало всю влагу, что еще осталась в изможденном долгим путешествием рту. В нос проник смрадный аромат, тянущийся из города, газы от экскрементов и мусора, затем заслезились глаза, но и эта влага быстро покинула глаза Коринфянина. Стало как будто бы тяжелее дышать. Ты сможешь не сражаться, а присоединиться к слугам Ктонуса, ты сможешь обладать великолепным замком, стоять так же во вратах и забавляться с наглецами.
Орнамент на стене изменился, когда шаман подошел к лежащему на камне телу Маурисы. Он занес изогнутый кинжал над ней, будто подошла очередь, а вокруг плясали люди в окружении факелов. Но все закончилось неожиданно, поток крови, утекающий в никуда, внезапно был отторгнут бездонной ямой, в которую утекал, и смыл видение с врат. Андрогин будто бы ничего не заметил, продолжая коварным приторным взглядом оглядывать фигуру Агатона.
|
|
43 |
|