[DA:M] Град Разорённый | ходы игроков | Запись 4. Бег перед Бурей

  Замёрзшая Итиль-река поддалась греку достаточно легко, снег на поверхности льда уже не был серьёзным препятствием после преодоления снежных завалов степи, достаточно тонкий и переметаемый. И спустя полчаса Агатон выбрался на восточный берег, чуть более высокий неподалёку от первой башни. По южной стороне Итиля стена всё ещё выглядела внушительно, в отличие от северной и тем более почти разрушенной восточной, менее всего пострадав от времени и конфликтов. Тем не менее, даже тут большая часть зубцов и верхних переходов отсутствовали, обвалившись в бесформенные земляные валы внизу, у основания. Кое-где виднелись попытки что-то наверху восстановить, то тут, то там, виднелся деревянный настил для патруля, или большие камни, накиданные в образовавшиеся провалы, в лучшем случае аккуратные заплатки из сырцового кирпича. Очевидно, что укреплением это сооружением больше не служило, и служить не могло. Только башни оставались в состоянии выполнять функцию обороны.

  От берега до второй башни Агатон брел, лавируя между редкими кустарниками по глубоким намётам сугробов. Ветер здесь был слабее, то ли из-за того, что духи степей ослабли рядом с обжитым местом, то ли всё-таки из-за стен, не пускающих северный ветер прямым потоком, заставляя его обтекать препятствие чуть выше, чуть вихрясь, только воздух оставался пронизывающе холодным. И вот тут, сразу за второй башней, Коринфянин наконец вышел на человеческую тропу, которая вела к стене, порядком осевшей, образовав пологий скат, по всей видимости использовавшийся буквально вместо прохода в город. Вскоре Чемпион понял, куда здесь ходили люди, когда его ноздрей достиг запах гибели, смешанный с вонью человеческих отходов. Дорожка вела к небольшой яме, вырытой, очевидно, жителями для выноса разного мусора за стены. Там, наполовину присыпанное снегом, лежало тело погибшего осла. По всей видимости лежало оно там давно, вероятно, попав туда ещё до морозов, и его кишки отсутствовали, будучи выдернутыми через страшную рваную рану.

  Агатон не остановился, снова ступив в снег. Почти час он добирался до стойбища огузов, шёл по сугробам, порою доходившим практически до пояса. Поселение постепенно приближалось, и уже вскоре Коринфянин мог наблюдать множество неказистых крытых войлоком кибиток, поставленных очень плотно друг к другу, образуя узкие улочки. Дым из отверстий в верху из стольких источников скапливался в серый слой границы холодного и теплого воздуха над аулом, который медленно ворочался и относился от Итиля на юг ветром. Земля вдоль обрушенных секций стен была счищена до мёрзлой, пожухло-зеленой травы, именно там огузы пасли лошадей и верблюдов, защищая их от холода и степи, где-то среди них мелькали невысокие овцы и даже козы. По всей видимости юго-восточные ворота города, а огузы остановились прямо напротив них, давным-давно сгнили, оставив проход зияющим широким зевом, через который сновали повозки. Охраной тракта служили лениво переговаривающиеся огузские воины. Юрта вождя, судя по торчащей тамге с упрощенным изображением лука и двух стрел, более светлая и крупная, стояла едва ли не в проходе, прижавшись к каменному основанию городских укреплений. Чем ближе грек приближался к поселению, тем слышнее становилась жизнь кочевников, стал слышен тюркский говор, смех детей и собачий лай.

  Через некоторое время Агатон достиг окраины поселения, выйдя из сплошного сугроба на более-менее обжитую территорию с тропами и конными разъездами. Ещё шагов пятьдесят и вот он уже окунется в лабиринт войлочных юрт. Люди копошились у крайних из них. Старый воин, сидящий на пне у коновязи и чинящий седло, смазывая его жиром, искоса поглядел на вылезшего из снега Коринфянина. Молодая женщина, стоявшая на коленях возле небольшого костра рядом с кибиткой, руками быстро взбивала мокрую шерсть, изготовляя войлок. Подросток, сосредоточенно точа наконечники стрел о плоский камень, посмотрел на проезжающих мимо всадников, которые... выехали навстречу греку. Они сидели на невысоких степных лошадках, одетые в толстые шерстяные халаты и высокие войлочные конические шапки. У всех троих короткие луки были готовы к применению. Помимо лука, у всех троих имелись кривые сабли и кинжал за поясом. При их приближении у Чемпиона кольнула чёрная метка, пока слабо, будто выжидающе.

  Всадник во главе группы, с чёрными усами, жестом остановил товарищей.
  – Dur! Sen kim? Näme üçin bu ýere geldiň? – окликнул он Коринфянина с неприкрытой угрозой.

  Враг.
  Враг там.
  Метка не лжёт.
  Дрожал, горбился Агатон, весь облепленный снегом и закутавшийся в тулуп, глаза его обманчиво смотрели куда-то под ноги скакунов. Не будь на его плече пухлого тюка и лука, а на поясе меча с кинжалом и полным колчаном, можно было принять его за юродивого, по наитию безумия выпавшего из тёплого гнезда торгового града.
  Тяжело бухнулся на протоптанную дорогу его тюк, немые от мороза пальцы шмыгнули внутрь, чтобы затем вытянуть наружу мешочек из кожи. Принюхайся, и можно ощутить мидийскую пыль.
  Серебряные дирхамы стыли там. Быть может, двадцать или чуть более. Все деньги, что Эдуна умудрился взять с собой в это путешествие.
  - Язгир? Язгир? - двойным голосом молвил грек, заледенело улыбаясь, и позвенел мешочком - Купить. Купить.

  Главный всадник нахмурился, тем не менее он остался спокоен и не стал сразу стрелять, даже более, жестом приказал сопровождающим отложить луки. Пусть Агатон видел как конный лучник, стоявший чуть позади, вздрогнул, а его глаза забегали в поисках невидимого противника, командир и правый воин только обменялись быстрыми взглядами.
  – Yazgir? – переспросил вожак, затем указал в сторону прохода в город: – Ol şol ýerde.

  Агатон подёрнул головой к плечу, теперь внимательно наблюдая за всадниками.
  - Усман-Бия? Усман-Бия? - попробовал он. Звонкий мешочек качнулся в сторону юрты вождя огузов.

  Коринфянин заметил, что лицо вожака стало жестче, а взгляд колючей, когда он услышал имя вождя. Но затем ему пришлось оглянуться на мгновение, чтобы метнуть гневный взгляд на дрожащего подчиненного, когда задний воин приглушенно суеверно что-то пробормотал, и только потом резко развернуться к Агатону.
  – Dur! – коротко рявкнул огуз и достал стрелу, вкладывая ее в лук, готовый мгновенно натянуть тетиву. Двое его сопровождающих нехотя начали слезать с коней, в руках более спокойного мелькнула верёвка. Сабли из ножен они доставать не спешили, а их луки остались в притороченных к седлам с левой стороны налучах.

  Западная Орда была гостеприимней.
  Только слезли воины с лошадей, только стрела была вынута напротив него, ранее горбившийся Агатон выпрямился во всю свою грозную величину и снял пояс с ножнами. Далее всё произошло быстро, ни шанса не было опомниться огузам.
  Мешочек с серебром подлетает вверх, вложенный в ножны меч направляется рукоятью на кочевника с верёвкой, мешочек падает точно на конец приплюснутого навершия рукояти, будто взятка, тренькнул монетами внутри.
  Протяни пальцы, да возьми. Не будешь же ты вязать гостя, столь щедрого?
  Агатон, проделавши это, даже не посмотрел на шедших к нему кочевников, его вспыхнувший, суровый взгляд сомкнулся на их все ещё конном товарище. Поцокал коринфянин, снисходительно помотал головой, предупреждая не делать ничего опрометчивого.
  - Усман-Бия. Усман-Бия, - эхом повторил он, на сей раз в полный голос, как подобает Чемпиону - Веди. Веди.

  Al! – резко мотнул головой вожак: – Bu adamy ýeke goýuň. Erkin bolsun.
  Тот лучник, что поспокойнее, осторожно подошел ближе и забрал оружие... мешочек с серебром также оказался в его руках, и быстро исчез за пазухой.
  – Ýeter! – рявкнул главный всадник и кивком указал на узкий проход между кибитками, уходящий в сторону ворот Итиля.
  Когда Агатон отправился вперёд, сопровождающие вскочили на коней и отправились следом, но чуть поодаль позади. Группа вошла на "улицу", извилисто тянущуюся между плотно стоящими небольшими юртами по всей видимости какого-то ремесленного закутка. Дым от очагов щипал тут глаза, а запахи еды смешивались с ароматами животных. У одного из жилищ, чуть в стороне, сидел на низком деревянном обрубке старик, прислонившись спиной к стене и подложив под себя старенькую циновку. Его мозолистые пальцы двигались с неожиданной для его возраста ловкостью, пока он сшивал толстой дратвой разорванный пояс. Рядом, на отдельном чурбачке, лежала смазанная жиром ветхая упряжь. Он поднял голову, на мгновение остановив работу, когда воины прошли мимо.
  Пройдя ещё немного, Коринфянин вышел на небольшую утоптанную площадку, где тренировались трое подростков. Они держали луки и по очереди стреляли в импровизированную соломенную мишень, в виде упрощенной фигуры человека. Когда группа приблизилась, их молодые лица выражали смесь подросткового любопытства и природной настороженности. Несколько слов со смешками, взгляд искоса на главного всадника, по всей видимости, они активно обсуждали странного незнакомца в не самых лестных выражениях.
  Группа миновала площадку для тренировки и свернула в ещё более узкий проход, где до Коринфянина незамедлительно донёсся металлический аромат свежей крови. У одной из юрт на циновке лежало тело свежезабитого барана с блестящей от влаги шерстью. Двое мужчин были полностью поглощены работой. Воины быстро прошли мимо них, углубившись в глубь стойбища, откуда доносились звонкие детские голоса. Из-за кибитки неожиданно выбежала группа малышей с сияющими от азарта глазами. Один из них, мальчик лет пяти, едва не врезался в мага, но в последний момент отпрыгнул в сторону. На мгновение повисла тишина, полные удивления глаза уставились на грека, раз, и толпа брызнула в стороны, прячась среди кибиток и спеша к матерям.
  Пройдя сквозь плотно забитый жилой квартал, где всадникам пришлось рассредоточиться и вытянуться в цепочку, группа вышла на большую дорогу, тянущуюся от степи до самого верблюжьего рынка в Итиле. Проход в город был по левую руку от Героя Олимпа, охраняемый двумя скучающими, прохаживающимися туда-сюда воинами-огузами. По правую руку раздался резкий лай, когда две тощие собаки, их ребра отчетливо проступали под свалявшейся шерстью, сцепились из-за крупной говяжьей кости. Главный конник рявкнул что-то, но безрезультатно. Псы не боялись людей в достаточной степени, чтобы бросить еду, но настороженно поглядывали на вооруженных лучников.
  Миновав драку собак, и преодолев дорогу, воины дошли полукруга более ухоженных юрт огузской знати. Проход, достаточный для проезда телеги, вёл во внутренний "двор" перед жилищем Усман-бия. Сбоку, практически прямо в проходе, на низенькой деревянной скамейке сидела молодая женщина. Она кормила маленького ребёнка, укутанного в одеяльца. Услышав шаги, она инстинктивно прикрыла лицо рукой, соблюдая обычай приличия при приближении незнакомого мужчины, а затем быстро сгребла дитёнка в охапку и скрылась в жилище, дожидаться пока Агатон пройдёт мимо, спрятавшись от чужака в тихом круге стен, среди темноты и покоя. Группа вступила в проезд, всё ближе приближаясь к юрте правителя, и чем ближе они подходили, тем сильнее тянуло густым ароматом готовящейся похлёбки с варёной бараниной в большом чане прямо перед жилищем вождя. Наваристая пища, желудок Коринфянина сказался громким урчанием, Агатон уже довольно давно не ощущал настоящую сытость. Путешествие через степь, сопротивление метели, борьба с сугробами, если вспомнить, то грек сегодня ещё даже не ел. Суровые лица сопровождающих смягчились.
  – Gowy iýmit, – кивнул главный в сторону чана, вокруг которого суетились две женщины. С виду, госпожа и служанка, или, быть может, старшая и младшая жены. Ещё одна остервенело била колотушкой большой ковёр на снегу чуть в стороне, наполовину скрытая стеной юрты от взора грека.
  – Çorba?
  Последовал кивок и одобрительное хмыканье.
  Из юрты вождя вышел огуз в полном боевом облачении, в кольчуге и с лёгким щитом, с налучем на бедре, где виднелся короткий лук, и с саблей на другом боку, внешне мужчина средних лет. Завидев главу сопровождающих он остановился, кивнул.
  – Selyam Aleykum, – коротко поприветствовал огуз, после чего его острый взгляд, в котором мелькнуло любопытство, вперился в Агатона.
  – Wa Aleykum Selyam, Alan, – ответил с высоты коня всадник.
  – Bu kim? – Алан кивнул на Коринфянина.
  – Bilemok. Biýe äkidýärin.
  – Maylı.
  Главный всадник только кивнул в знак согласия.
  К этому моменту "старшая жена", женщина чуть за тридцать с черными глазами и черными волосами, скрытыми ярко-красным шерстяным с тонкой вышивкой по краю платком, украшенным привязанными серебряными монетами, успела подойти к говорящим, покинув руководство приготовлением пищи. Одета она была лучше всех остальных виденных Коринфянином в стойбище женщин до этого. Многослойный халат с вышивкой в виде цветов и серебряные украшения на руках и шее ясно говорили об её статусе хозяйки. Она старалась держать осанку и не делать лишних движений, и как только подошла, мягко и медленно кивнула всадникам, а затем оглядела грека с головы до ног, без слов посмотрела на его "стражу", после чего юркнула за войлочную завесу низкого дверного проема жилища Усман-бия.
  – Sag boluň, men gitdim, işim bar, – откланялся Алан, видя, что всё внимание переключилось, и отправился дальше, получив в спину слабые ответы от конников.
  – Git, – после короткой паузы требовательно сказал Агатону главный сопровождающий и жестом указал на вход в юрту.
  Всю дорогу метка Эриний почти не беспокоила грека, но тут, при виде внутреннего двора, она начала сказываться жжением, сначала чуть-чуть, но при виде "жены" вождя огузов слишком близко рядом с собой Коринфянин ощутил будто кто-то поднёс раскалённую печать раба к его коже, жар и чувство, когда боли ещё нет, но мысль летит вперёд раньше самого ожога.

  Старшая жена вождя была встречена Агатоном целомудренной улыбкой, под которой надёжно пряталась свирепая жажда крови.
  Ещё один враг, ещё один человек, подчинённый Локтызо, рядом. Сколь много таких прислужников, подобных клопам, копошится подле родовитой знати и богатых купцов.
  Коли он верно различил зов метки, сожалеть придётся лишь о том, что придётся отнять жизнь у такой красавицы.
  В предвкушающем молчании Агатон подчинился воину по имени Алан и вошёл в юрту.

  Внутри юрты было тепло, по-настоящему тепло, что обеспечивал очаг в центре, с пристроенным котлом на нем, источавшим ароматы отварной баранины и лука. Лёгкая дымка от воды уходила вверх. Костёр, наряду с дымоходом в куполе, заливали внутренне пространство мягким серым и чуть более ярким красным светом. Жилище вождя отличалось простором. Пол покрывали толстые ковры с бордовыми узорами, стены так же были завешаны вышитыми коврами, но на сей раз войлочными тускиизами со сложными геометрическими орнаментами и стилизованными животными, вплетёнными и прячущимися в линиях.
  Сам Усман-бий сидел напротив входа, скрестив ноги на ворохе мягких подушек. Перед ним на низком столике стояла пиала с травяным отваром, который он неспешно потягивал, смотря прямо на вошедшего, вот только взгляд огуза был немного расфокусированным. В женской половине слева от входа стояла уже виденная Агатоном снаружи женщина, которая успела занять место хозяйки чуть позади и в стороне от мужа, скрестив руки на груди. Справа от входа располагалась мужская половина, с подушками для гостей.

  Только Герой Олимпа переступил порог и увидел вождя... как в подсознание мага мгновенно проник дикий крик. УБЕЙ! НЕНАВИДЬ! ОТОМСТИ! КРОМСАЙ! РВИ!
Несколько голосов наперебой просили, выли и приказывали, чёрную метку жгло, будто занесенная раскаленная печать наконец достигла кожи, распространяя боль по жилам и венам.

  Не жена его цель, но муж, что мог знать о Маурисе.
  Как вынести такую пытку, как стерпеть этот вой?
  И как спросить у мёртвого, где же потерянная любовь гостя?
  Вновь скрючившись от полного ненависти гвалта внутри его черепа, Агатон нетвёрдо сделал шаг к очагу, склонил грозящую лопнуть голову в приветствии. Время будто смазалось, текло жарким красным стеклом, со скрипом и треском, ещё не сформированным в пузырь мастером-стеклодувом. Чемпион Олимпа совершил реверанс ещё ниже, дабы уважить прекрасную зоркую жену вождя, отвлечь её, а меж тем замёрзшие пальцы проникли в карман тулупа.
  - Усман-Бия, бог посланников будет говорить с тобою, - донеслось из раскрытых, искажённых болью уст Агатона - Речью не ромейской и не огузской, но словом тех, кто владеет миром.
  Язык советника Западной Орды обнажился из своего укрытия и был брошен в очаг подле ног Чемпиона, в тот миг, когда хозяева юрты обратили взоры на лицо его, откуда проистекал двойной голос - человеческий и божественный.
  - Меня зовут Агатон из Коринфа, вождь огузов. Я - чужой вашему краю воин, чьи руки направляют богини мщения и охоты. Я - горюющий о пропавшей подруге мужчина, что идёт по следу работорговцев и преступников. Скажи мне, Усман-Бия, хозяин сего стойбища, добрый радетель справедливости, - огонь в очаге полыхнул, а тени на стенах юрты начали складываться в женское лицо - Видел ли ты Маурису, непорочную жрицу Артемиды?

  Когда Агатон замолчал, ответом ему была тяжелая тишина. Два голоса, Гермеса и Героя Олимпа, сплелись в узор, проникший в разумы вождя и его жены чистыми смыслом, облеченным в хитон и сандалии, с кадуцеем, звонким смехом и острым пониманием. Коринфянин видел, что доселе блуждающий сонный взгляд Усман-бия резко прояснился, будто его окатили холодной водой. А маг, чей разум кричал вместе с Эриниями, вдруг получил передышку. Вой богинь мщения на мгновение отступил. Было в этой минуте ясности что-то особенное, будто чей-то взор отвлекся, прежде чем нащупать Чемпиона снова.

  Усман-бий медленно поставил пиалу на столик.
  – Твои слова... – произнес огуз, и грек его понял будто толмач шептал сразу в его ухо, перекрикивая ругательства Алекто. Все смыслы сказанного разворачивались до того, как слетали с губ вождя. Он был честен: – Я не знал её имени, – вождь посмотрел на руки, затем на жену, и хрипло продолжил: – Я... он сказал, что это лишь "дар".
  Жена Усман-бия прижала ладонь к губам и отступила на шаг назад. В её взгляде более не было былой уверенности. Мимолетные видения из головы огузки вспышкой памяти ворвались Коринфянину в подсознание раньше любого возгласа страха. "Ночь, люди из племени черемиса, охраняемые конным сопровождением из кыпчаков, несли закрытые носилки, пленница, одурманенная сонными травами."
  – Мауриса... – наконец прошептала она сквозь ладонь. Нити на настенных коврах начали чернеть и обугливаться в некоторых точках, почти равномерно по всем стенам, покрывая вышитые узоры чёрными пятнышками. Женщина сделала шаг к Агатону и зашептала: – Шаман Атрака забрал её на носилках в начале зимы. Он ушел с ней на восток, но сегодня к полуночи он придет к нам на празднование дня зимнего солнцестояния.

  Сердце Агатона пропустило удар.
  Сегодня он встретится со своей любовью.
  Как же радостно думать об этом в тишине, когда голос Алекто отступил!
  - Так знайте же, черемис Локтызо руками Язгира-работорговца отнял свободу у этой женщины. Как и своими прочими злодеяниями, колдун гневает этим степных духов, питает гнилью и порчей эту землю. Но более он приводит в ярость нашу богиню всего живого и родящего.
  Оскалившись, Эдуна поднял руку и обвёл юрту, дабы вождь и его жена обратили внимание на проступившие на коврах грязные чары черемиса. Глас Гермеса подавлял это колдовство своей мощью, заставляя свет от очага рисовать ужасные картины облачённых в оленьи рога чудовищ, сгущал и наполнял чистейшей ненавистью образы сего злодея.
  - Он давно в твоём жилище, вождь огузов. Смотрит сквозь твои стены. Кладёт сонные травы в твой чай. Набивает ими твои подушки. Отравляет воздух, которым дышишь ты и который вдыхают твои супруги.
  Грек недолго задержал взгляд на жене Усман-Бия, в глазах его не было сочувствия, только горе:
  - Не тот ли яд это, который одурманил Маурису?
  Выбеленное долгим походом через степь лицо Чемпиона было будто чистым холстом, огонь костра окрашивал кожу в страшный алый цвет, а язык вовсе был как всполох пламени среди по-хищному заострившихся зубов.
  - Слушай же, Усман-Бия. Полуночный праздник не принесёт собою радости, коли я не воссоединюсь со своей подругой. Та резня на Большом Базаре прославила меня по прибытию в эти земли, и племена кипчаков и огузов может постигнуть та же судьба, - будто в подтверждение, по всей юрте закружились образы людской свалки с нагими клинками и отсечёнными конечностями - Посему я прошу тебя, как вождя, любящего мужа и человека чести. Помоги мне и задай шаману Атрака-хана вопрос, как встретишь его: где жрица Артемиды, которую он себе присвоил?
  Затем Эдуна отвернулся, собираясь выходить из душной от дурмана юрты.
  - Помоги, и спасёшь этот край от большой крови.

  Взгляд Усман-бия последовал за указанием руки Агатона. На роскошных тускиизах шерстяная нить чернела в разных точках, покрывая настенные ковры "выжженными" пятнами, расплетаясь и открывая сквозные дыры. Запах опаленной шерсти перебил ароматы баранины. Жена вождя отпрянула от стен, а сам огуз медленно встал, озираясь. Его лицо побледнело.
  – Я слышал о том, что там бушевал демон в человечьем обличье, – Усман-бий жестом показал жене принести что-то, и она тут же скрылась за одним из ковров женской половины. Затем он посмотрел прямо в глаза Коринфянину: – Если Локтызо держит меня за дурака... Слушай же и ты, Агатон из Коринфа. Ты открыл мне глаза на гниль, которую я принимал за дружбу.
  Огуз повернулся ко входу и рявкнул.
  – Живо! Гасан! Верни оружие гостю! – полог юрты практически сразу отлетел в сторону и на пороге замер ошеломленный командир патруля, который только что вел Коринфянина к вождю: – Мы не будем ждать полуночи. Да как они смеют? Я – Усман из рода Салур!
  Следом за командиром зашел бледный как полотно конный лучник, который нес клинок и лук грека. Правая ладонь воина была наспех обмотана куском грязной ткани, сквозь которую быстро проступало багровое пятно.
  В этот же момент жена Усман-бия вошла обратно с большой чашей кумыса.
  – Вот, этот напиток точно чист, лучший кумыс моего рода, – попросил огуз подойти женщину и взял у нее чашу из рук, отпил сначала сам, а затем предложил его греку. Метка Эриний при приближении Усмана больше практически не реагировала, боль спала. Пусть кочевники не могли мгновенно очиститься от влияния чародея, но первый шаг был ими сделан, признание обмана и окутавших разум сетей. Впрочем, в юрте осталось достаточно наблюдающего зла, чтобы Вой начал возвращаться в жилище вождя по нарастающей.
  – Мы идём. Я соберу людей, уйдем отсюда! – Усман-бий сам направился наружу: – Не престало нам говорить в капкане Локтызо. Идем наружу! Гасан, эту юрту, разберите и сожгите, чтобы ничего не осталось! Я сейчас же соберу лучших из моих воинов, великий батыр!

  - Да будет так, мудрый Усман-бий.
  Приняв оружие у Гасана, Агатон сурово взглянул на воина, затем на его перевязанную руку. Пока грек подпоясывался, подоспел кумыс.
  - Не могу отказать, - на лице Агатона проступила слабая, истощённая улыбка. Он принял чашу у женщины и сделал несколько голодных глотков, после чего вышел из сей проклятой, душащей колдовским ядом юрты, ибо Алекто не пристало ждать, пока он не выпьет угощение до дна.
  Шаман Западной Орды и его ученики, вождь огузов и его родовитые воины - число рассерженных на Локтызо людей росло. Вдыхая морозный воздух снаружи, Чемпион Олимпа молил своих хозяев, что ему удалось направить их на победу, а не на смерть от подлых чар.
  - Я буду следовать за вами в стороне, вождь. Теперь Локтызо знает, что я вернулся за его головой, и приготовится к тому, что я безрассудно ворвусь за жрицей, - говорил Усман-бию Агатон, глядя в сторону стойбища кипчаков - Пусти в небо горящую стрелу, если окажешься в засаде или же прознаешь, где искать Маурису. Так я нанесу удар.

  Усман быстро раздал приказы. Ближайший круг воинов жил в ближайших юртах, как и заведено, всегда под рукой вождя. Вскоре Агатон увидел как перед ним появились двенадцать всадников с короткими сложносоставными луками и с слабоизогнутыми саблями на поясах. Гасан щурился в седле, остальные спешно готовились, подтягивая упряжь или проверяя стрелы. Кто-то помогал вождю огузов одеться, другие расставались с женами и детьми, поправляли сфероконические шлемы с бармицей, ниспадающей на шею.

  – Твои слова разумны, – пробасил Усман-бий, надевая кожаные перчатки. Он вскочил в седло вороного коня. Поднявшийся ветер трепал гриву животного и полы утепленных халатов вождя и его воинов. Жена бия стояла у входа в юрту, сжав руки на груди: – Злодумец найдет мою сталь. Держи стрелы наготове, грек.
  Гасан коротко кивнул, его лицо под меховой шапкой казалось каменным, пусть даже брошенный на Коринфянина взгляд выражал смесь уважения и опаски. Усман и его подчиненные развернули коней к выходу. Отряд из тринадцати воинов тронулся с места вперед, направляясь за пределы стойбища. Солнце уже коснулось горизонта, окрасив заснеженную степь в багровый цвет, и Чемпион видел, как народ зажигал костры.

  Агатон собирался на битву так же, как и дружина Усман-Бия. Он облачился в кольчугу, липнувшую промёрзшими кольцами к пальцам, а затем достал на закатное солнце свой шлем - полностью закрытый, оставляющий лишь две прорези для глаз и открытую область для рта посредине; его обманчиво мягкая на вид бронза сверкала в багровых лучах, а пышное чёрное оперение его гребня не увяло от длительного путешествия; внутренняя сторона его пахла Пелопоннесом. Более тысячи лет прошло с поры, как погиб на войне последний воин, что носил подобный шлем, и мир вступил прагматичную и чопорную железную эпоху.
  Однако настоящая Сила жила в древнем металле.
  - Тебя хранят трое, вождь огузов. Алекто-Возмездие, Афродита-Любовь и Артемида-Охота, - улыбнулся Эдуна - Жду твоего огня.
  Попрощавшись, Агатон покинул стойбище отдельно от дружины, затрусил по краснеющему снегу, будто обходящий добычу волк. Он следил за всадниками по его левое плечо и в то же время искал себе укрытие: овраг, рощица, холмик с густыми высокими травами, место, где он может обратиться к богам, прежде чем пойти за своей любовью.

  Всадники скакали в сторону лагеря кыпчаков, который находился не так уж далеко, так же вдоль внешней стены Итиля, но прилепившись к восточным воротам рядом с верблюжьим рынком и караван-сараями персов и хорезмийцев. Солнце садилось, и наверное треть пути была преодолена, когда последний луч коснулся башен города, а затем, затем практически мгновенно опустились сумерки и тьма. В груди Агатона отозвалась метка, темнота, будто неся семя зла, вызывала вой богинь мщения, медленно-медленно, но ноющая боль разрасталась, будто чёрная слизь Локтызо пронизала землю и весь окружающий мир, но без конкретики, не было того, на кого можно было немедленно наброситься, оставляя для грека небольшой зазор между безумием и осознанностью.

  Следы отряда сначала шли, как и предполагалось, по левое плечо, но затем перескочили по правое, хотя грек их не пересекал, а затем и вовсе исчезли. Стены города тоже пропали и Коринфянин остался один в пустой темной степи, когда пошел снег, усиливающийся с каждой минутой, пока не превратился в белую пелену. Боль пронзила голову мага, вторая вспышка в метке заставила его потерять на миг сознание. Ослепленный болью Агатон сделал шаг вперед и провалился в занесенную снегом яму, больно ударившись о мерзлую землю на ее дне, под ногами неглубокий снег смешивался с пылью. Когда Коринфянин очухался достаточно, чтобы видеть, маленький дух парил над ним, издавая мерзкий смешок. Чёрная кошка с одним огромным глазом плясала прямо во внезапно ставшем слишком соленым для Итиля воздухе, обжигающем легкие при каждом вздохе. А за ней из стены снега показались три высокие фигуры, обтянутые серой кожей. Глаз на лице этих существ не было, только пустые глазницы, источающие что-то вроде пара, а их резкие движения сопровождались хрустом ломающихся суставов.

  Самое высокое существо, в полтора раза выше грека, начало медленно спускаться по склону, вытягивая перед собою иссушенные руки со скрюченными словно когти пальцами, в то время как два других пошли в обход по кромке ямы, поворачивая головы под неестественным углом, смотря точно на Агатона, кот зашелся в истеричном хохоте, смотря куда-то в пелену снега.

  - Ты одурманил славного вождя. Ты созвал наигнуснейших демонов. Ты решил меня задержать.
  Агатон уже слышал сей смех, этот дух в обличье кота был смутно знаком ему. Тогда, в первый день по прибытии, мальчик-раб вёл опьянённого вином грека прочь из бань Локтызо прямо в его скрытое логово, где бесчестный колдун желал добиться службы у Орудия Олимпа. Тогда кошки хихикали над нагим чужеземцем, переплетая узкие ночные улицы.
  Так случилось и на сей раз!
  - Я сразил многих обитателей Царства Арима. И эти отродья с ними не сравнятся, - Агатон водрузил шлем на голову, и голос его от вибрации бронзы стал громче и глубже - Я иду за тобой, трус.
  Лук Артемиды был снят с плеча, посвящённая Прокриде стрела легла на тетиву.
  Выстрел, что свершился в сторону беснующегося кота, завыл стаей свирепых гончих псов.

  Треньк, – тетива возвестила о том, что стрела Проктиды взмыла ввысь, а за ней в воздух прыгнули её материализовавшиеся охотничьи псы. Почувствовав приближение погибели, кот неестественно изгибнулся, так, как не могут даже настоящие живые кошки, и попытался подняться выше, буквально прыгая по потокам снега. Яростный лай и заливистый азартный визг на миг заполнил яму, когда стая духов вытянулась косяком вверх, доставая черную бестию.

  Стрела пронеслась на расстоянии ладони от глаза кота, тем не менее чиркнув по его "плечу", но вот гончие были опаснее злобному духу. Первая долетевшая схватила его за заднюю лапу, вырывая конечность, вторая клацнула возле хвоста, третья цапнула за бок, но остальные так и не долетели до верткого слуги Локтызо. Темный туман и нити из разорванного левого бока духа, повисшие высоко над землей будто парящая в воздухе кровь, потянулись в сторону, противоположную той, куда хохоча мгновение назад смотрел кот, и закрутились в спирали, подчиняясь невидимому ветру мира духов. Теперь же существо издавало только пронзительный визг, похожий на скрежет металла, а само оно отлетело прочь от Коринфянина, кувыркаясь и беснясь в воздухе.

  Тем временем боль в печати усилилась, вот она, схватка с настоящими добровольными слугами Локтызо, и Эринии снова кричали, кричали о боли и о мучениях, о ненависти и о мщении, кричали о злейшем враге Коринфянина в Итиле. ЛОКТЫЗО... – шептали голоса в голове Агатона: – ЛОКТЫЗО ЗДЕСЬ, ЗДЕСЬ НЕНАВИСТЬ, МЕСТЬ, ЗЛО!

  - Это мне известно! - зарычал Агатон в ответ богиням.
  Он вынул следующую стрелу, что была изготовлена с именем Келено на устах, и направил её наконечник в беззащитную грудь чудовища напротив. Оно тянуло руки, сохраняло молчание, не двигалась к окружённому герою, тогда как двое других демонов уже неслись на него с двух сторон, готовые схватить. Неужто..?
  - Проклят! - Чемпион спустил тетиву.
  И ему в унисон раздался рёв вепря.

  Стрела пронеслась в соленом воздухе степи будто знамя, увлекая за собою массивную тушу материализовавшегося яростного духа Каледонского Зверя. Вепрь ростом практически с Агатона поднял пыль и снег и столкнулся с существом, размазывая его по склону ямы. Когда кабан пропал, ещё успевши повозить противника по мерзлой земле из стороны в сторону, под ним остался только остов, разорванный пополам. Ноги и таз рассыпались на большие белые осколки, а верхняя часть безуспешно ворочалась, так и не поняв, что его накрыло. Коринфянин видел слабое барахтание и шевеление головой, но вскоре ему стало не до разрушенной нежити, два его сотоварища добрались до грека с обеих сторон. Холодные руки сомкнулись на плечах и горле Чемпиона Олимпа.

  Шея была сдавлена хваткой демонов, но это будто не приглушило восторженного хохота Агатона. Вот она, мощь Охоты! Кто из мерзких степных отродий может противиться ей? Даже не мелькнуло разочарование от того, что грек расценил иерархию тварей неверно: не лидером, не стратегом среди остальных был раздавленный Вепрем враг! Увидев чудный гнев Артемиды, он не смел назвать свой выстрел неудачным.
  - Ха-ха-ха-ха! Вот ваша участь, ваша судьба! Дети скверны, ублюдки степи, грязь у ног богов! - грек барахтался в хватке чудовищ, то умудряясь ударить первого крепко сжатым в руке луком, то лягнуть ногой второго.

  Удар, раз, два, нога, локоть, – Агатон понял, что стало чуть легче, когда он смог оторвать от горла лапу существа, а затем и вовсе отопнуть его подальше, да так, что тот едва удержался на ногах. Тем не менее, хватка другого была столь же крепка, как и прежде. Навалившись всем весом, он буквально повис на греке, обхватив его. Коринфянин почувствовал вкус соли на губах, и сильную жажду, будто из него высасывали жидкость.
  – Воин богинь, грек?... – заместо ослабшего воя Эриний пробился другой голос, сколь знакомый, столь и ненавистный, издевательским шепотом под захлебывающийся клекот уставившегося на Чемпиона Олимпа глаза одноглазого кота, который плясал в воздухе теперь ещё дальше, постепенно теряя части себя в утекающем в одну и ту же сторону потоке черного закручивающегося тумана. Задняя нога духа так и не отросла обратно.
  Отпнутое Агатоном существо поперло на сплетшихся в иссушающих объятиях, намереваясь придавить их в земле вместо того, чтобы снова сомкнуть пальцы на горле Героя.

  - Ничтожество Итиля, черемис! - хрипло вскричал в ответ Локтызо коринфянин, слишком занятый, чтобы метнуть взгляд в изорванного Артемидой кота-демона. Дыхание забивалось солёным комом, желудок свело голодной тошнотой. Воистину, уж лучше терпеть лезвия кинжалов и топоров, чем такую напасть!
  От неожиданности Агатон ослаб и запутался, несколько взмахов луком и локтём не отвадили сжимавшее его отродье тьмы. Его собрат же нёсся на борющихся, оттого выход был один. Поставить ноги широко, пригнуть подбородок к груди, развернуть корпус и приготовиться...

  Тяжелое тело обрушилось на Агатона... и сбило с ног. Колосс грека завалился назад, все ещё охваченный упырем. Бах, – Коринфянин прочувствовал спиной замерзшее дно ямы, и существо, навалившееся на него сверху.
  – Вот твоя судьба, – засмеялся в голос Локтызо в голове Чемпиона. Разрушенный упырь, наконец, смог сориентироваться куда ползти, и руками зашкрябал по снегу и пыли.