[D&D 5] Divine Love | ходы игроков | Истина в вине

  Не нужно было иметь семь пядей во лбу и глаз как у орла, чтобы понять, равно как и увидеть, что единственной высокой точкой, возвышавшейся даже над деревьями, была башня колокольни над местной церковью. Забраться туда особого труда не составляло, и лишь тот факт, что в данный момент там проходила свадьба, мог как-то помешать рядовому крестьянину сделать это. Но уж монастырского мага точно никто бы останавливать не стал, да и не было у Эстате никакого другого умысла кроме как осмотреться. А пока он с Ахавом шёл туда, старик поделился своими соображениями и другими откровениями.

  — Падре, когда я был молодой, то моими извечными партнёршами были копьё и щит, а парочки собирались в основном на тренировочном полигоне, дубасили друг друга в тренировочных поединкам, и это были такие же солдаты как и я. А уж какие у нас "прогулки" были под луной, да под градом стрел, о-о-о...

  В общем, толку в рассказах деда было мало, ну да он уже свою службу сослужил, и до кучи привёл монаха к церкви, где вид сельского старожила рядом только придал отцу Грегорию уважения в глазах окружающих. Служба шла полным ходом, изнутри церкви доносилось пение местного священника, и где-то там невеста с женихом стояли со скорбными лицами, ожидая, когда закончится церемония. Скорее всего, они не знали точного срока, а вот Грегорио знал, ибо порядок службы был ему известен, и там была ещё даже не середина. Но сейчас вопрос касался совсем иного. забраться на колокольню можно было по лестнице, приставленной снаружи. Неподалёку крутился дьякон, но при виде Эстате отбил учтивый поклон и даже не стал смотреть в его сторону, когда монах занёс ногу на первую ступеньку.

  И вот мужчина поднялся на самую верхнюю платформу. Перед его лицом возник массивные бока колоколов, от которых вниз, в колокольную нишу, спускались верёвки. Эстате сразу же устремил свой взор вдаль, приложил ребро ладони ко лбу, чтобы яркий свет не мешал. Но не прошло и нескольких секунд, как вдруг его окликнул знакомый голос откуда-то из-под ног.

  — Ах, отче, что вы здесь делаете?

  Грегорио посмотрел сначала в сторону лестницы, решив, что кто-то поднялся за ним следом, но затем увидел торчащую из ниши голову Эмиля. Похоже, юноша забрался сюда до него и спрятался в последнюю минуту. Вид его не казался унылым и подавленным, по крайней мере, в данный момент, однако сам факт присутствия послушника на вершине без очевидной на то причины вселял разные подозрения.

  Люди в преклонном возрасте часто зацикливаются на воспоминаниях из прошлого, и кажется старик Ахав не исключение - Грегорио только и оставалось выслушивать эти истории по второму кругу. Первый случился ещё за столом с водкой.

Кинув беглый взгляд на молодоженов, монах не мог не отметить общей понурости их морд лица. Конечно Эстате и сам не очень то любил долгие службы, и даже раз приходилось за свою практику проводить венчание, но тогда молодожёны были всяко веселее. А тут хоть в гроб ложи, такие кислые рожи.
Чует его интуиция, только противная мамаша рада за дочурку - остальным свадьба как кость в горле.

С другой стороны, не всегда жизнь получается прожить так как хочется - выходит так как Ихлис хочет, будь ему неладно.

– А ты чего здесь забыл?! Я вот ищу тебя, скандальную толпу бабищ разнимаю и утихомириваю, боясь как бы тебя там в котлету не превращали, а он здесь сидит-пердит, паршивец. Эмиль, без резких движений и манёвров, иначе я уже не сдержу рассерженную мамашу, если ты сорвёшь свадьбу. Или что ты тут решил учудить. - интенсивным шёпотом Эстате явно показывал что волнуется за послушника. - Колись зачем тут притаился!

  Юноша не на шутку разволновался, когда монах стал его отчиывать, но улыбка вс ёранво до конца не стёрлась с его лица.

  — Отче, мне тяжко слышать, что из-за моей самовольной отлучки вы подвергли себя таким хлопотам. Один только разговор с той женщиной, чувствую я, заставил вас изрядно натужиться. Но позвольте мне объясниться, ведь ввиду всего этого я не вправе скрывать ни малейшей детали.

  И Эмиль в общих чертах, но очень ясно рассказал свою короткую историю, о которой Эстате, в принципе, уже и так знал на основании догадок и личных умозаключений. Девица, стоящая сейчас внутри церкви со смиренным видом в светлом платье с цветными вышивками, ранее была возлюбленной Эмиля, и между ними кипела романтика. Однако, волей богов Эмиль стал послушником, и перед тем, как уйти в монастырь, они обещали друг другу оставаться любимыми и дальше, что само собой подразумевало необходимость дождаться друг друга, дабы впоследствии сыграть свадьбу. Но, как уже было видно из происходящего, девица обещание не сдержала, полюбила другого, и до свадьбы у них дело всё-таки дошло. Послушник же, по воле случая оказавшийся в деревне как раз в тот самый день, решил увидеться с любовью всей своей жизни, но был огорошен печальным для него известием и скором замужестве. Само собой, мамаша была в курсе их прежних отношений, но, дабы не расстраивать свадьбу, отпела юноше всё самое плохое, что о нём думала, и прогнала со двора, наказав под страхом смерти от чугунной сковородки в голове даже не приближаться к их двору.

  — И вот, пребывая в глубокой печали, я пришёл сюда, дабы в последний раз увидеть свою любовь, для которой моя любовь уже бывшая. — Эмиль тяжело вздохнул под конец, подошёл к краю и сел, свесив ноги, — С минуты на минуту выйдут они, а я посмотрю сверху, да и... ну и не знаю. Была у меня какая-то мысль, что дальше делать, да только вы пришли, и сразу же мысль эта куда-то пропала. Может быть, я хотел звонить в колокол, и тем поздравить молодожёнов от себя лично? Похоже на правду. Только теперь мне что-то уже не хочется, а вместо этого хочется... эм... выпить?

– Вот из-за этих мыслей я тебя и искал, мелкий дурашка. Девки временны, вино вечно, если знаешь как готовить. Запомни! Не перепутай! - монах помахал перед лицом Эмиля пальцем, как указкой, - так что пошли отсюда сейчас же, и одари этих двоих взглядом полным "добродетели" и словами "добрых пожеланий". - он кавычками намекнул на тайный смысл этих слов, ибо можно сказать добрые слова, но слушающий поймёт что имеется ввиду противоположное. Ему тошно, а Эмиль сохранит лицо в этом лицемерном мире, вот так.
– А пить лучше вино, не водку. Водка только сильнее вгоняет в депрессию и уныние.

  — Истину глаголете, святой отец. Никто так не умеет увещевать и успокоить душу, как вы. Ну, разве что его святейшество аббат, хе-хе. — Эмиль широко улыбнулся, и Эстате видел, что за душой у этого парня действительно не осталось никаких худых мыслей, даже если прежде и завелись какие.

  Он посмотрел вниз, где как раз суетились служки, и звонарь поглядывал наверх, собираясь залезть на своё рабочее место и отбить колокольный звон, если, конечно, двое из монастыря ему не помешают. Похоже, пришла пора спускаться, дабы лишний раз не смущать людей и не расстраивать финал церемонии. Но прежде послушник спросил кое-что.

  — Святой отец, насчёт водки и вина я понял. И насчёт взгляда добродетели тоже. Но вот что касается слов — как думаете, стоит ли высказать их прямо сейчас, или лучше подождать до вечернего застолья?

  Монах узрел огонёк коварства в глазах юноши - огонёк слабый, едва заметный, а, значит, коварство там было очень большое, но при этом в духе своём справедливейшее из справедливейших, и всё его не монашеское, но мужское естество немедленно потребовало проявить солидарность с молодым человеком, чьи чувства были обмануты какой-то ш... девкой.

  И тут монах задумался, глубоко задумался, хоть времени столько Вселенная ему не отсчитала на этой свадьбе. С одной стороны, показательно сейчас высказаться, будет эффектней, но после свадьбы сказать слова было бы безопаснее - драпать сверкая пятками от разозлённых бабищ монах не хотел.
– А знаешь что? Скажи после. Лучше харч насущный сейчас урвать, да подготовить телегу к отбытию, чем убегать в попыхах, если мамаша сварливая увидит в этом злой умысел. Да даже твоё лицо, так нелестно она о тебе отзывалась. Даже не знаю, чем уж ты ей насолил? Надеюсь я ясно выразился. Не думай что я не заметил этот хитрожопый взгляд, отрок. - подмигнул Эмилю Эстате.

  — Всё вы видите, святой отец, ничто не проскользнёт мимо вашей очей, ибо их, по-видимому, направляет сам бог. — юноша улыбнулся, возвращаясь к лестнице и готовясь спуститься вниз вместе с ним, — Но высматривать истину в моих словах вам не нужно утруждаться, она лежит на поверхности. Было время, когда я с той девицей миловался, и уже тогда её мать во мне нерадивого ухажёра видела. Теперь же гнев её открыт, и страх ясен, ибо боится она, что расстрою я свадьбу своим появлением. Да только не хочу я этого. Уже не хочу. А вот напутствие молодожёнам дать желаю. Но потом, как вы сказали, всё потом.

  Они спустились как раз вовремя - двери церкви открылись, и оттуда вышли только сочетавшиеся священным браком. Но Эмиль не и близко к ним подходить - махнул через ограду и обошёл стороной. Эстета оставалось последовать его примеру, ибо так они и договорились в конце концов.

.

  К вечеру началось празднество. Свадьбу справляли во дворе матери невесты, куда пришли все родственники с обеих сторон и вся деревня. Во дворе Ахава же хлопотали по части мясных блюд — старик лично контролировал процесс, попутно управляя личной жаровней, мясо с которой шло уже ему на стол, и им же он угощал отца Грегорио и послушников, достойно закончивших помощь в работе и теперь честно заслуживших свою награду. Но когда со стороны свадебного двора стали доноситься трели музыкантов и весёлые возгласы, компанию, как бы ни хорошо им было у старика, потянуло туда. К счастью, история с Эмилем широкой огласки не получила (и не только стараниями Эстате), поэтому в какой-то момент к ним пришла пара крестьян, тех самых, которые участвовали в перевозке барана, и стали зазывать монаха вместе с его молодцами присоединиться к торжеству и, может быть, даже благословить жениха и невесту на долгий и счастливый брак.

– Ну вот и хорошо, Эмиль, на том и порешим. - утвердительно кивнул монах, довольный что отвратил послушника, вверенного ему, от действий необдуманных. Уж ясно было чего ему в голову пришло, но только глупо это было. Никак убиться с горя думал, хорошо что по жизни Эмиль оказался мягкохарактерным, не идущим напролом, а то бы уже соскребали бы его останки с земли...

– А что, барашек тот, которого мы двигали, не доставил больше проблем? - спросил у деда Ахава, Эстате, когда они уселись за предложенный стол. - Никому не нужно оказать медицинскую помощь от брыкания животины?

  Монаха и его свиту прислушников пригласили присутствовать на празднике как раз к моменту, когда он уже вовсю разворачивался. Грех было не согласиться, но пошли не все — Эмиль под благовидным предлогом остался во дворе Ахава, и Грегорио мог только поддержать его решение лишний раз не пересекаться с людьми, прямо или косвенно замешанных в одном из самых сильных разочарований его жизни, случившемся намедни. Юноша обещал приглядеть за вещами, а заодно выспаться, так что никаких проблем тут не усматривалось.

  На празднике собралась вся родня и практически вся деревня. Двор едва вмещал всех присутствующих, поэтому действо распространилось за его пределы, и для удобства даже был разобран забор в нескольких местах. Деревенская свадьба, как оно всегда бывало, имела широкий размах по местным меркам, но в настроении своём и атмосфере ничуть не уступала дворянским торжествам, и даже превосходила их, ибо, в отличие от последних, тут практически не приходилось сомневаться, что брак по любви. А ведь любовь - это одна из самых важных вещей в этом мире! По крайней мере, таковы были заветы Астры. Но что любовь без совета на свадьбе? А если совет, то обязательно мудрый, а мудрость, как известно, есть только у Ихлиса в истинном и самом полном виде. И именем его отец Грегорио благословил торжество одним только своим присутствием. Но не обошлось и без благословений устных. К священнику подходили и жених, и невеста, и мать последней, и всякие родственники разной степени близости, и просто набожные селяне, и все целовали ему руки, кланялись, иные отбивали челобитную и просили мудрости и совета, либо просто возложения рук на главу для вящего эффекта, в чём бы оный ни заключался. А местного священника Эстате и вовсе знал лично, ибо село находилось близко к монастырю, и тот нередко приезжал сам, либо присылал дьяка, за вином, так что между собой они просто пожали руки и обменялись любезностями.
  Ну и, конечно же, какая свадьба без угощений? За последними, естественно, дело не встало, и как только монах удовлетворил духовные нужды всех страждущих, пришло время ему самому удовлетворить нужды собственные и уже сугубо утробные. Как любой уважающий себя мужчина, он, конечно же, начал с мяса и в числе первых на пару со своими послушниками угостился шашлыком.

  — Барашек-то? Так у него и спросите, падре, хе-хе-хе! — весело отвечал старик Ахав, сидевший за столом напротив и успевший уже принять на грудь.

  В следующую секунду Сильвестро, отвернувшись с хитрым видом, издал блеющий звук, получившийся очень натуральным, чем вызвал смех и веселье. Барашек, чьи приготовленные на углях части тела сейчас украшали собой стол, никому проблем уже доставить не мог, а только напитать чрева своим вкусным, сочным мясом, секрет приготовления которого крепко хранил в своей голове Ахав, угощавший особых гостей своим лучшим шашлыком.

  — Вот смотрю я на тебя, хлопец, и интересно становится. — дожевав очередной кусок, старик обратился к Адаму, молча поглощавшему свою порцию, — Ты с каких краёв? По виду, так с северных. Вы, северяне, здоровые все, вас сложно с кем-то спутать.

  — Есть такое. — пробормотал послушник.

  — А вот чего ты в монастырь пошёл? Да ещё ихлисовский? Здоровый такой, молодой, на тебе ещё пахать и пахать. Кажется, поставь такого как ты против медведя, так неизвестно ещё будет, кто кого заборет. О военном деле не думал?

  — Не люблю войну. — коротко и смиренно отвечал Адам, вгрызся в свой кусок на деревянном шампуре и, прожевав, добавил, — Люди не должны убивать друг друга.

  — Ну так это да, это верно, верно всё. Но если на тебя напали, дом твой разорять пришли и родных погубить грозят? Если не ты их, то они тебя. Что тогда делать надо?

  Послушник вдруг оторвался от еды, выпучил глаза, но уже в следующую секунду молительно посмотрел в сторону отца Грегорио. Монах знал о миролюбивости и жизненной позиции крепыша, и обычно все оберегали его от подобных тем. Вот и сейчас он как бы сам уже просил вмешаться, чтобы словоохотливый ветеран не задевал парня за живое. Но, может быть, в этот раз стоило дать привить ему чуточку ответственности за свои принципы?

  Падре только мигом взглянул на шашлык в руке и тот час же подумал что, так то ещё мог подгадить шельмец копытный – а ну кто подавится куском этого сочного мяса и помрёт? Или обожрётся не по своим возможностям и умрёт? Говорят, королевская смерть, от еды то помереть. Да вот только Бездна его знает, Смерти же без разницы кого пожинать, королей или кметов, правда ведь? Аристократия может заказать себе самую пышную отповедь и монаха всегда мучал вопрос, а влияет ли это на посмертие человека? Вдруг в загробной жизни всё так же, как и на земле?

Странные мысли посещали Грегорио на празднике весёлом, но на то он и человека божий, чтобы задаваться философскими вопросами. Но вот из своих мыслей он был выдернут речами Ахава, и не менее красноречивым взглядом мольбы Адама:
– На провокационные вопросы, дедушка, не отвечаем, умы свои не стращаем. А то я вижу вы больно много дарами Ихлиса злоупотребляли и потворствовали своему чревоугодию, и ищите развлечений. А сиё есть грех. - надавил своим авторитетом монах, очень надеясь что не придётся драться с мужичьём на свадьбе.

У Адама были на то причины, чтобы отказаться от насилия, монах был в этом уверен. У северян вообще мало причин уходить с Севера тихого, значит причина отрока очень даже существенна - как бы не была причиной тому его непомерная ярость и силушка, которую парень не мог контролировать. Если так поглядеть, то вполне существенная причина для изгнания из края родного, коль зашиб не того человека. Да и потом, монастырь всегда был местом для потерянных, израненных душ. Эстате не был исключением.

  Уж если не из своего опыта, то из священных текстов Грегорио точно знал, что посмертие человека определяет его жизненный путь и то, в каком направлении он шёл. Последнее заключалось главным образом в том, какому божеству служил человек. Какому божеству служил монах - вопрос, конечно, риторический и очевидный. Ихлис обещал преданным ему смертным вечный покой и радость в безмятежных пределах вечного и бескрайнего моря со всеми его возможными и невозможными дарами. Стать полноправным хозяином своего райского острова посреди океана и познать все мудрости мира — только дурак откажется от такого. Пусть одни прельщаются свободой, а другие бесконечным пьянством и ристалищами. Умиротворение и абсолютное знание - вот удел избранных. Среди всех присутствующих на свадьбе Эстате был единственным, кто это понимал.

  — Я не злоупотребляю, у меня всё в меру. Только мера моя от других сильно отличается, ну да я же не дурак, чтобы на всех равняться, хе-хе. Не дурак, не дурак, да...

  В итоге сошлись на том, чтобы Адама не доставали вопросами, которые ему неудобны. Священник удостоился благодарного взгляда послушника на короткий миг, а затем они как ни в чём не бывало вернулись к праздничному столу. В последнем, к слову, их и правда никто не ограничивал, равно как и любой другой гость мог наесться и напиться вволю. Этот год выдался урожайным, и для свадьбы не поскупился никто. Возможно, её будут помнить ещё долго, и до следующего года точно ничего подобного уже не предвидится.

  После застолья вновь громко заиграли музыканты, и те из гостей, кто не утрудил чрево излишними яствами и возлияниями, пустились в пляс, а утрудившие стали им хлопать в такт музыке. Даже деревенский священник, не иначе как перепивший вина, стал гарцевать как конь, несколько неуклюже, но зато от всей души. Сильвестро, кажется, заприметил пару интересных ему девиц, украдкой подначил Адама, после чего попросился у Грегорио потанцевать с гостями тоже. Эх, молодость. Может, и монаху расслабиться и дать волю ногам? Кажется, вон та миловидная доярка средних последние минуты глаз с него не сводит.

  Монах только тяжело вздохнул в ответ - каких только отговорок и оправданий он наслушался от людей, готовых защищать свой развивающийся алкоголизм. Ахав прям хрестоматийный алкоголик, разглагольствует об его огромной мере, да только не в его мере дело, а в том что он раздухарится и начинает задавать каверзные вопросы кому не попадя, тем самым досаждая слугам Ихлиса. Но и говорить что-то на перерез не хотелось, ибо с такими нужно жестко себя вести, подчас применять силу, пусть и не напрямую... На свадьбе это явно лишнее. Да и что о нём подумают?

К доярке Грегорио отнёсся отстранённо, предпочтя частью своего сознания уйти в медитацию, как завещал Ихлис, и просто посылал в пасть харчи. Может целибат он и не принимал, а пускаться в пляс не любил, а зная деревенских, там и до непристойностей дойти может. А оно ему не надо.
– Ступайте отроки, веселитесь. После деревни долго вам придётся скучать в дороге. - дал добро парням падре, оставаясь в стороне.

  Надо было видеть, как отнеслись послушники к разрешению монаха — казалось, в тот момент он стал им и святым отцом, и просто отцом, и самим богом, благословляющим на подвиг. Авторитет Эстате взлетел чуть ли не до небес в глазах молодых ребят, и в тот момент священник окончательно убедился, что уважение заслуживается разными способами, и насколько эффективен может быть кнут, настолько же сильно может повлиять и пряник, если подать его к нужному месту. Ну а в том, что юноши не набедокурят, Грегорио был почему-то даже уверен — слишком хорошим был этот вечер и этот праздник, чтобы в их рамках произошло нечто экстраординарное.

  Монах наблюдал за танцами и весельем, изредка обмениваясь взглядами с Ахавом и попутно наблюдая за тем, как старик, употребляя всё больше спиртного, становится сонным и бессловесным. В какой-то момент он просто опустился бородатой ряхой в миску из-под шашлыка и засопел, а Эстате теперь оставалось одной возможной проблемой меньше. К тому же, когда пляски стали подходить к концу, вернулись послушники, и с того момента святой отец окончательно успокоился. Однако, судьба решила испытать его ещё один раз за сегодня.

  Появление Эмиля на празднестве не осталось незамеченным, но отреагировали на него слишком поздно. Монах услышал тяжёлую поступь и натужное сопение матери невесты, в то время как послушник уже о чём-то говорил с женихом, имея в руке непочатую бутыль из их собственных запасов, предназначенных для транспортировки в Каталонию. Судя по тому, как юноша держал сосуд, он не собирался разбивать его о голову сосватавшего любовь всей его жизни, а, напротив, будто бы собирался презентовать молодожёнам, и разговор между ними строился пусть и с серьёзными лицами, но в сдержанных выражениях. Вокруг уже начали собираться люди, и лишь благодаря им злобная мамаша не смогла протолкнуться к послушнику и прервать его разговор с женихом. Но уж монаху-то кто посмеет преградить путь? Если только тот был намерен вмешаться. В любом случае, приблизиться и послушать ему труда не составило бы.

– Ну кто я такой, чтобы дважды мешать ему суициднуться, даже если социально. - в пол голоса сказал монах, наблюдая издалека за Эмилем. Время уже вечернее, и монах откровенно устал за сегодня - разговоры с агрессивными бабами, которых нужно навести на путь истинный, высасывал силы почище вансельтранских вампиров! - Только бы не пришлось драпать сверкая пятками.
Так и остался монах на месте, попивая винцо, только отметив для себя на будущее, что Эмиль посмел распить транспортируемое вино. Не то чтобы оно было важным, но отметить самовольное вторжение в товар следовало, и что точно не следовало, так это спускать с рук подобный поступок.

Сделает он у Грегорио упор лёжа. Тысячу раз! За один подход...

  На самом деле, как монах уже заметил, Эмиль ещё не успел ничего распить, и пробка на бутылке пока что пребывала в целости и сохранности. Пока что. Однако, судя из того, как проходил разговор, послушник собирался презентовать её жениху, и тот по итогу беседы становился всё более и более благосклонен к бывшему возлюбленному его невесты, о чём, скорее всего, ему так или иначе стало понятно. Эстате прислушивался к их разговору, и хотя большая часть слов не долетала до него в различимом виде, тем не менее, душа его с каждой минутой становилась всё спокойнее и спокойнее, понимая, что ничего критичного отсюда уже не выйдет. И если бы только священник знал, как он ошибался...

  Ничто не предвещало беды, и молодые мужчины уже собирались обменяться последними любезностями, обнять или пожать друг другу руки — настолько всё выглядело прилично. Когда же наконец дело дошло до передачи презента, Эмиль замялся, а затем сказал что-то очень коротко и нравоучительно, после чего, крепко сжав бутылку коленями, хитрым способом выдавил пробку и сделал один единственный глоток. Только после этого вино оказалась в руках недоумевающего жениха, а послушник, утирая рот и ухмыляясь, поднёс к его лицу вытащенную пробку, нарочито демонстрируя ту её часть, что находилась внутри и окрасилась в винно-красный. В тот момент монах уже совершенно не нуждался в слышимости слов, чтобы понять весь контекст и особенно последний посыл.
  Жених осерчал, что было видно по его лицу, но в моменте сдержал порыв гнева. Эмиль развернулся и собрался было уходить, как вдруг к нему подбежала невеста с куда более яростным настроем, и уж она себя ни в чём не сдерживала. Женская отвесила юноше пощёчину, обозвала бранным словом, на что тот лишь искренне и добродушно рассмеялся. Да только к тому моменту к ней самой уже подоспел жених и сам влепил такую оплеуху, что девка на ногах не устояла, а уж каким словом он это приправил, лучше было и не называть, потому что невесте в день свадьбы оно было совершенно не к лицу. Разумеется, когда и то, и другое в итоге всё-таки случилось, начался скандал, в котором раскатами грома звучала злобная мамаша, и одно лишь во всём этом было хорошо, а именно то, что послушник успел скрыться. Искать его взглядом особой нужды не было, ибо Эмиль, ясное дело, наверняка отправился восвояси, к повозке, но вот что заметил Грегорио точно, так это Ахава, что, едва заслышав гам потасовки, сразу же протрезвел, схватил миску с шашлыком и, сунув ещё пару бутылок подмышку, собрался улепетнуть подальше от того, что только что было праздником. Видя это, Адам и Сильвестро решили последовать примеру старика и тоже урвать с собой угощений, но всё-таки оглянулись на священника — а как поступит он и одобрит ли вообще?

  Сильный ход вышел, прям как в партии шахмат, и вероятно отец Грегорио сыграл не последнюю роль в этом. Сам же святой отец только ухмыльнулся, когда понял что сделал Эмиль и был счастлив тем, что отговорил его тогда, ведь на празднестве эффект вышел стократ лучше. Венчание уже прошло, а значит поношенный товар уже приобретён. И поделом ей, собственно. Впрочем сам монах не разделял взгляд общества на невинность. Плевать кто куда и с кем сколько раз сношался, главное что происходит сейчас и как преподносит это.
Но увы, девчонка оказалась глупышкой. Но тут как посмотреть - было бы интересно узнать, как обернулась ситуация, знай жених о потере девственности своей невесты. Не исключено что Эмиль бы был тогда пристыжен, и вот тогда пришлось бы отговаривать парня от суицида на полной серьёзе.

Ну-с, теперь уже всё разрешилось и нужно было только решить что делать дальше. А дальше Эстате дал добро на снос приглянувшихся яств со стола праздничного и последовал примеру Ахава с послушниками. Не пожалел силушки богатырской и цапнул большую ногу барана с не менее большим кувшином вина, и был таков. А направился он вслед за Ахавом. Уж всяко компания Ахава и его послушников лучше чем этот гадюшник.

  Угощения были благополучно собраны, и их совокупное количество и качество вселяло теперь твёрдую уверенность в том, что следующие пару дней повозка будет благоухать домашними харчами, а животы мужчин довольно урчать, пресыщенные тем, что обычно в монастыре просто так к столу не подавалось. Грегорио и его послушники оставили свадьбу до того, как их бренные тела затронула разразившаяся свара, и чем она закончилась, те так и не увидели — впрочем, не больно-то и хотелось. Священник вернулся в дом Ахава, где ему уже была постелено как для самого дорогого гостя. Послушники заночевали в амбаре, вместе с телегой, но к ним Эстате успел заглянуть одним глазком, чисто проверить Эмиля. Юноша, уже успевший изрядно принять на грудь, спал как великовозрастный младенец в стогу сена враскоряку. Вероятно, его телу было дискомфортно, но дух блаженствовал, и на лице лучилась умиротворённая улыбка, словно сам Ихлис благословил парня этим крепким пьяным сном.

  Утро выдалось не самым хорошим, но и не самым плохим. Пока монах, разлепляя глаза, вспоминал, что за дичь ему снилась, он успел понять, что ночью умудрился растелешиться, скинуть с себя тёплое покрывало из волчьего меха, а потому к рассвету озяб и продрог. А пока кутался в холодный мех в отчаянной попытке нагнать утраченное тепло, вспомнил весь сон. В нём он, как и намедни, присутствовал на той же свадьбе, только проходила она не во дворе, а возле церкви, где венчались молодожёны. Был ясный день, и все веселились так, как не веселились на настоящем празднике, и был среди танцующих Эмиль, и никого это не смущало. А потом на колокольню забрался Ахав, начал трезвонить в колокола, и все его уговаривали слезть, а тот кричал, что, если спустится, съест весь шашлык. Когда же его уговорили, он спрыгнул с верхотуры, раскинув руки как крылья, приземлился по-птичьи и с гомерическим хохотом накинулся на праздничный стол, увеличившись в размерах во много раз и разинув рот так, что сначала в него попадала вся еда со столов, затем столы и стулья, а потом и все гости, причём последние смеялись до визга. Потом очередь дошла до самого священника, пытавшегося уехать на повозке. Грегорио всё хлестал вожжами, пока не понял, что вместо лошадей в упряжке находятся Адам, Сильвестро и Эмиль, а в саму телегу залез схарчёванный за вчерашним застольем барашек, только на этот раз живой и здоровый, и поразбивал всё вино. И вот от треска лопающейся тары со священным вином монах как раз и пробудился. Приснится же.

  Несмотря на то, что старик Ахав дрых в сенях, его храп раздавался по всему дому, и, казалось, его даже было слышно со двора. Солнце вставало, и деревенские петухи встречали его, поочерёдно беря распев, что прокатывался от одного края села к другому. Священник умылся из ведра с чистой водой, набранного загодя, выковырял из глаз остатки козявки и, окончательно оправившись от всех следов прошедшего дня, приготовился встречать новый.

– Пить надо было меньше. - в пол голоса себе сказал Грегорио, с ужасом вспоминая сон. Разум любил подкинуть таких глупых видений, особенно после горячительных напитков. Или тяжёлых стрессовых ситуаций. Но так уж вышло что стресса не было в последнее время, так что оставалось уповать только на алкоголь. Чтобы согнать остатки хмели, что не успела выйти за ночь, монах вышел на улицу и стал заниматься атлетическими упражнениями.
Чтобы ряса не стесняла движений, монах отправился на двор в одних портах - и когда мимо проходили случайные зеваки и крестьяне, он гордо играл тугими пучками мышц на своём теле. Вроде уже четвёртый десяток стукнул падре, а тело не потеряло ни гибкость, ни тем более силу. А всё потому что ещё с армии у него осталась привычка следить за своим телом!

Разогревшись как следует, чтобы не получить внезапных растяжений и прочего, монах приступил к отработке боевых движений кулачного боя, не постеснявшись использовать ближайшее дерево как мишень для ударов. Его кулакам не привыкать мутузить что-то твёрдое, будь то деревья, мешки с песком или чьи-то лица, так что особого дискомфорта он не испытал. Разве что текстура дерева непривычна слегка, вот.

В завершение тренировки, Эстате залез на ветку дерева по крепче, и зацепившись за неё удобнее, стал тренировать мышцы живота. Вот уж наверное зрительная услада для местных девок была сейчас, когда они видели так бугры мускул играют у него под кожей при таком сложном упражнении. А мужикам местным лишнее напоминание что к святым людям лезть себе дороже...

  Хороший вид демонстрировал собой Эстате, хороший вид и пример заодно. Вероятность того, что в деревне найдётся точно такой же крепыш, была ничтожно мала, а уж одного со священников возраста и подавно. Монах дал бы фору любому молодому, настолько хорошо он сохранил себя. Но вот вопрос — кому эту красоту в итоге созерцать? После свадьбы по деревне словно мор прошёлся — ни прохожих, ни работников, только одинокое мычание коровы вдали и угасающая перекличка петухов. Похоже, после свары, окончания которой Грегорио уже не застал, дело перетекло в попойку с гори, али ради примирения, но тут уже надо уточнять о очевидцев. Вот только последних, увы, было не видать, так что тренировался мужчина в гордом одиночестве.

  В гордом, да не в гордом. Упражнения ещё не были закончены, когда из амбара, потягиваясь и хрустя суставами, показались послушники. Все кроме Эмиля. Завидев, что их духовный наставник занимается поддержанием в себе не только здорового духа, но и здоровья в целом, они вдохновились этим и, раздевшись по пояс и облившись холодной водой из корыта для пущей бодрости, тоже принялись махать руками и гнуться в разные стороны, подражая движениям монаха.

  Спустя ещё минуту на крыльце появился дед Ахав. Но старику было не до всех этих излишеств, что в его возрасте считались уже непочтительными, и вместо этого он лишь достал трубку и, доверху набив её махоркой, закурил.

  Грегорио остался удовлетворён результатом, и это он не про свою бренную оболочку. Послушники берут с него пример, а что может быть приятнее сердцу мужчины, чем тот факт, что повторяет младшее поколение? Это ли не доказательство его авторитета?
Закончив с упражнениями, монах проследовал к бочке с холодной водой - закончил тем, с чего начали мальчишки, чтобы смыть с себя ручей пота. А меж тем, невзначай, начал разговор:
– А ловко ты это провернул, Эмиль. Я даже не сразу понял как ты воспринял мой совет, не скандалить. Ты изначально такое задумал, аль на месте придумал? - спросил Эстате, - К слову, к десяти часам утра нам неплохо было бы уже выехать из деревни. Погуляли и пора честь знать, тем более что у нас есть задание от монастыря. Тем боле что ты, Эмиль, прихватизировал бутыль из повозки. Ты же не думал что я не замечу печати на бутыли? - беззлобно ухмыльнулся монах.