'BB'| Trainjob: The Roads We Take | ходы игроков | Джеймс Р. Монджой (лето 1860)

  Ты родился и вырос в Кентукки. Этому штату было чем похвалиться – эту землю не купили, а именно отвоевали у индейцев Шауни, и выглядела она тогда, в конце прошлого века, как земля обетованная – с пусть не молочными, но живописными реками, сочными лугами, тучными полями, растущими на красной глине, и хорошим климатом. Издавна ваш штат соперничал с соседним Теннеси за два главных звания звания: в каком штате лучшие лошади и в каком штате лучший бурбон. И если по лошадям Теннесийцам было что сказать, то по бурбону вы регулярно оставляли их позади.
  Ваша семья владела ранчо, которое так и называлось – Монджой Рэнч. Тогда еще ранчо не называли по описанию клейма, а то бы быть вам какой-нибудь "Сёркл-М" или "Летящей-М". Находилось оно в паре миль от Николасвилля, то есть примерно в десяти милях от небольшого, но активно развивающегося Лексингтона. А Николасвилль был просто маленьким городком со станцией дилижансов, магазинами, школой, церквями и фермами. Там ничего особенно не происходило, но там можно было купить все, что нужно, а еще продать почтовой линии лошадей по дешевке, не дожидаясь аукциона в Лексингтоне – если денежки нужны. Но вообще с деньгами у вашей семьи все было в порядке.
  Разводить лошадей – занятие более трудоемкое, чем разводить скот. Конечно, не надо столько мотаться по полям с коровами, не надо развозить зимой сено на несколько сотен или даже тысяч голов, не надо считать коров каждый божий день. Но надо вникать, очень надо! Потому что разведение лошадей – это вложение, которое отбивается долго. Вот, скажем, купил ты жеребца. Подождал, пока у него будет подходящее настроение, устроил ему "лошадиную свадьбу", случку по-простому (это тоже процесс нелегкий, и его хорошо бы проконтролировать) – а дальше... дальше жерёбая кобыла будет вынашивать жеребенка целый год! И не дай бог с ней за это время что-то случится – значит, ты и её кормил зря всё это время, и жеребца. А случиться может много чего – лошадь может простудиться, отравиться, оказаться украденной... А еще может плохо разродиться – и потому при родах тебе придется, так сказать, поприсутствовать.
  "Ну чего там, подумаешь, жеребенка если что из лошади вытянуть!" – а все не так просто опять же. И самая большая проблема – лошади рожают почти всегда по ночам. Это из дикой природы идет – жеребенку нужно час или два, чтобы научиться ходить на своих слабеньких еще, негнущихся ногах, и если он родится днем, дикий табун за эти два часа уплетется за горизонт, оставив мамашу со своим чадом. А тут и волки могут нарисоваться. Так что выживали тысячелетиями те лошади, которые рожали по ночам, пока остальной табун спит. Спят лошади обычно стоя – такая у них привычка.
  Ну и значит это, что как кобыле будет подходить срок, её надо запереть в стойле, и кто-то будет рядом с ней дежурить. И дежурить придется долго, порой неделями, и не просыпать. Потому что, опять-таки, в дикой природе если жеребенок помрет – то что уж... естественный отбор! А у тебя-то не природа, у тебя бизнес, и никакого естественного отбора тут быть не должно! И ладно еще, если у тебя одна жеребая кобыла... а если, скажем, пятьдесят? Запомнишь, когда какой срок подходит?
  И дальше начнется морока – выкармливай этого жеребенка козьим молоком из соски, ухаживай за ним. А то, опять же, не помрет, но заболеет – вырастет хилым, и хорошей лошади не получится. И плакали твои денежки. Расти он будет года полтора-два. Но ладно, подрос жеребенок. И вот тогда уже, через два-три года, надо найти безбашенного парня, который возьмется его объездить, или же продать кому-то необъезженного. Ну, или объездить самому, если башку не жалко.
  А через пять лет – продавай! Очень выгодно можно продать – призового больше чем за триста баксов возьмут, а с аукциона за все пятьсот. Не вышло призового? Не беда – хорошую фермерскую или упряжную загонишь за сто или сто пятьдесят, среднюю за восемьдесят или полсотни, даже на плохонького за тридцатку покупатель найдется – но так, конечно, только старых лошадей продают, уже видавших виды. Да, пять лет придется работать, не покладая рук, следить, покупать сено, зерно и морковку... Но в итоге оно отобьется, а если ты не просто решил в конезаводчика поиграть, а правда шаришь в лошадях, думаешь, какую кобылу с каким жеребцом сводить, то отобьется очень, очень неплохо. Лошади-то всем нужны – почтовым компаниям, армейцам, в городе для пролеток, фермерам в город на коляске ездить, а кто и пашет на них порой... Короче говоря, товар ходовой, и прибыль будет, если...
  Если, опять же, падежа не будет и не украдут.
  Думаю, теперь понятно, почему конокрадов частенько вешали без всякого суда, а даже за владение крадеными лошадьми можно было загреметь в тюрьму на пару годиков. Но у вас в округе про конокрадов было пока не слышно.

  У твоего отца, Говарда Монджоя, был табун в сто с лишком лошадей, так что жили вы хорошо. У вас был большой домина с двумя этажами и чердаком, с кучей комнат, каминами, в которых зимой завывал ветер, с садом и каретным сараем. У вас было четыре нигера – повар с женой, два конюха – их дети, и еще один старый нигер по имени Вуди, который делал грязную работу – чистил сортир, оттирал сажу, мыл посуду, запаривал зерно и так далее. С нигерами ваш па не церемонился, потому что работали они с ленцой, но, конечно, никогда их не били плетьми или не травили собаками. Они вообще-то жили по большому счету как работники – только уже давно знакомые и почтительные. Вообще-то, папа часто и кроме них нанимал одного-двух белых конюхов – и что-то ты не замечал, чтобы относился он к ним сильно по-разному. Что тех он в грош не ставил, что этих, а если надо было – сам работал. Да и вам помогать приходилось.
  Ранчо управлял папа, а помогал ему его брат Рэндольф. У Рэндольфа была жена, тётя Эмма. У них были когда-то дети, но умерли во младенчестве то ли от кори, то ли от скарлатины. Дядя Рэндольф твоему папе никогда не перечил, и вообще ходил по дому, как тень. Но папа его очень ценил и советовался с ним во всем, и только просил, чтобы дядя Рэндольф лучше следил за нигерами.
  У папы, кстати, был еще брат – дядя Вёрджил. Но дядя Вёрджил жил в Лексингтоне – он был там цирюльником и держал цирюльню. Папа к нему относился насмешливо, мол, несерьезно же, бороды людям брить! Но дядя был очень веселый и вежливый человек. Раз в месяц он приезжал к вам и всех вас подстригал – очень ловко и умело, со всякими шутками-прибаутками. Папа за это давал ему лошадей для пролетки. У него была жена, три дочки и сын, но общались вы мало.
  Деда своего со стороны отца ты не знал – он давно умер, еще до твоего рождения. А, кстати! Надо сказать, что ты был не старший сын в семье. Старший сын был Гарри – он был старше тебя на целых четыре года, и очень задавался тем, что он первенец. И если честно, не просто так – для папы существовал старший сын и все остальные дети, то есть ты и Портер, который был тебя младше на пару лет. Надо сказать, что вы все в Николасвилле ходили в одну школу и сидели все в одном классе – там так было принято. Учитель, мистер Калкин, смотрел, кто сегодня пришел – и такие задания и давал, а если они для вас были слишком сложные, мальчики постарше вам помогали. А потом, когда ты подрос, ты и сам стал помогать мелкотне.
  Маму твою звали Хэзел. Она была из очень простой семьи, её отец был фермером. Ну, то есть, он был плантатором, но на плантации у него был всего один нигер, который и растил там пеньку, табак и кукурузу с картошкой, а мистер Коупенс на него покрикивал и возил урожай на продажу. А вообще ковыряться в земле он не любил, а любил бродить в лесах и полях с ружьишком и охотиться. Бабушку твою, то есть, супругу мистера Коупенса, звали Лоретта. Она тоже была из простых людей. Люди иногда даже сплетничали, почему у такого большого и серьезного человека, как твой отец, такая чепуховая партия, и как так оказалось, и нет ли тут подвоха, и не шла ли речь о "дробовиковой-свадьбе". Ну, такой свадьбе, где жениха приводят под венец под дулом дробовика, а невеста старательно прячет живот под кринолином. Но все было не так, просто папе хотелось такую жену, чтобы она ему ни за что никогда не перечила, была здоровая, не слишком умная – вот и всё. Мама этим требованиям соответствовала: как папа говорил – так все и делали, а мама командовала поваром да старым Вуди. А впрочем, она и сама готовить умела хорошо – всякие бульоны и пироги, да и шила отлично.
  Мама отцу не перечила, но если он вас обижал, можно было прибежать к ней – она умела утешать, давала что-нибудь вкусненькое, начинала расспрашивать о чем-нибудь постороннем – и здорово вас успокаивала. С ней было всегда очень спокойно и легко, и глаза у неё были серые, мягкие и лучистые.
  Папа же вообще был человеком резким, заносчивым и легко мог всыпать хоть вам, хоть старику Вуди, хоть работнику из города, который нанялся на покос и сломал у вас косу об камень. Да, вот прямо по шее ему папа дал! Вы сами видели! Но, правда, просто так он никого не бил – только если за дело. А еще ваш папа был честным, прямым и не жадным, хотя и слегка... ограниченным что ли? Для него мир делился на его дом и разные не очень интересные места за его пределами. Всё хорошее в этом мире было на ранчо, ну и еще там в Лексингтоне есть несколько хороших людей, с которыми он выпивал после церковной службы... А, еще был конгрессмен! Джон Эллиот, судья из Престонсбурга, папа за него голосовал и с вами его познакомил однажды – он к вам приезжал в дом. Папа ему очень выгодно продал двух хороших рысаков (практически подарил, но не подарил, чтобы никто не сказал, будто это взятка), и считал, что если что, любой суд будет на его стороне. А впрочем, с папой никто судиться и не рисковал, насколько ты помнишь. Вообще-то он об адвокатах был не слишком высокого мнения. Но о ком твой папа был высокого мнения?

  Правда, был еще один человек, с которым твой папа никогда не задирался, и сложно сказать, почему, ведь человек этот был небогатый и не влиятельный. Это был Боб Пирс, хозяин другого ранчо. Ранчо у него было небольшое, не как у вас, и довольно далеко – вы даже и соседями в полном смысле не были. Ртов у него в семье было много – пятеро детишек и еще родители. Поэтому он подрабатывал на других ранчо объездчиком – ломал лошадей и приучал их к седлу или к упряжи. Он у вас много лошадок объездил во дворе, хотя чаще брал их к себе на ранчо и объезжал там. С ним приходили его сыновья – Том и Шон. Том был на три года, а Шон на пару лет постарше тебя, и отец им показывал, как лошадей объезжать, а иногда даже давал попробовать. Было что-то такое у этого мистера Пирса во взгляде, что папа на него голос не повышал, а говорил как с равным. Ну, Пирсы и не задавались, "знали своё место", как папа говорил, правда, за глаза.
  – Работа сделана, – говорил Боб Пирс, когда заканчивал показывать объезженную лошадь. И папа ему платил, как условились.

  Но пирсы жили не под боком, а были у вас и соседи. С одной стороны соседями были Шорли – такая фамилия. Стивен Шорли был тоже заводчик, только разводил не лошадей, а мулов, потому что они дороже стоили. Папа к нему относился с легким пренебрежением, дескать, что мулы? Там ума много не надо!
  С другой же стороны соседом был фермер, Кейбл Макферсон. Он выращивал кукурузу и ячмень, а в Лексингтоне из них гнали виски. Да он и сам у себя гнал виски на ферме. Папа с ним дружил, но тоже слегка свысока: Макферсоны и свиней держали, а кто свиней разводит, тот знамо дело, человек не великих вершин. Но самогон его был отменным, а это, как ты с годами усвоил, залог хороших отношений со всеми соседями. Папа ему даже лошадь однажды подарил, и хорошую лошадь!
  И еще были всякие соседи, но жили они, правда, подальше.

  Со всеми их детьми ты тоже учился в одной школе. Папа говорил, что выучиться надо, спрашивал с вас строго, проверял уроки и сам иногда чего-нибудь вам рассказывал – как пишется то или иное слово или что там насчет истории родного штата. Делал он это больше чтобы показать, что учитель там в целом молодец, но не во всем прав, а вы, главное, батю слушайте.
  Вы твердо усвоили из его рассказов, что ваш штат – самый лучший, самый красивый, и самый-самый, ну еще, может, Теннеси ничего. В Новой Англии живут торгаши и беднота, на юге – бездельники, в Индиане – хужеры, а в Небраске – хаскеры. Ну а про мексиканцев вообще разговор особый – это и не совсем люди, так, индейцы наполовину. Самые же большие бездельники живут в Калифорнии, потому что золото там валяется под ногами, если они его еще не все выкопали.
  Учитель в школе рассказывал немного иначе. Можно было, конечно, поискать правды в книгах, но вот беда – читать на ранчо было особенно нечего. У вас была книжная полка, но книг на ней было не много. Там стояла Библия, Псалтирь, справочник по травам и деревьям, несколько книг про лошадей, том с законами, который, насколько ты помнишь, никогда не открывался, две затрепанные поваренные книги твоей мамы, двухтомник Пола Аллена об экспедиции Льюиса и Кларка, роман "Лайонелл Линкольн" о войне за независимость, "Посмертные записки Пиквикского клуба" Диккенса, которые папе подарил дядя Вёрджил, и которые папа так ни разу и не открыл, подшивка газет... вот пожалуй, и всё.
  Читал папа только газеты да еще очень старую книгу начала века – про анатомию лошадей, их всякие лошадиные болезни и советы по разведению.

  А что из этого прочитал ты?
  И вообще... каким ты вырос к четырнадцати годам?

Ночи выдалась лунная, а потому через распахнутые ворота сарая открывался замечательный вид на слабо колышущееся на ночном ветру море травы. Траву эту называли отчего-то «кентуккийской синей травой», но была она, конечно же, сочно зеленой. Ночью, впрочем, она действительно напоминала чем-то спокойное иссиня-черное море, по которому ветер гнал редкие светлые «волны». Так думалось, во всяком случае, Джеймсу. Настоящего моря Джеймс никогда не видел.

Он устроился поудобнее на мягком сиденье семейной повозки, подкрутил керосиновую лампу поярче и поднял перед собой томик «Робинзона Крузо». Книжка эта, подарок дяди Верджила на прошлое день рождения, было настоящим иллюстрированным чудом. Зачитанным, разумеется, за последний год до дыр, а теперь только любовно листаемым в часы скуки преимущественно ради картинок. Картинок в книге было много, были они необычайно разнообразны и служили они теперь богатой пищей для джеймсовой фантазии. Он попробовал сравнить море с картинки в книге и травяное «море», которое можно было наблюдать через ворота каретного сарая. Было, ну… Похоже в чем-то. Отдаленно.

Джеймс притушил лампу, чтобы не жечь зря керосин, отложил книгу и спрыгнул с повозки. Как бывало это в такие вот часы, фантазия его понеслась вдаль и придала ему энергии и сил, которым теперь требовался выход. Джеймс принялся прогуливаться взад-назад по сараю, ныряя в свои грезы. Перед мысленным взором его представали могучие корабли, несущиеся по морской глади. Ветер наполнял их огромные белые паруса, а трюмы их полнились товарами со всех концов Земли. Из Константинополя, Шанхая и Петербурга они шли в Нью-Йорк, Бостон и Сан-Франциско, из Бристоля в Гибралтар, из Марселя в Венецию… И куда еще там могут ходить корабли. Их матросам и пассажирам открывался весь мир, все его чудеса, все его величие… Джеймс тоже хотел бы увидеть мир. Когда-то он даже болтнул об этом папе. Монджой Старший посмотрел на него непонимающе, затем заявил, что все такое только для жуликов и бездельников, выдал сыночку подзатыльник для профилактики и благополучно забыл об этом… Но вот Джеймс не забыл. Он все еще хотел повидать большой мир…

Тревожное ржание вырвало Джеймса из мира грез. Следовало сказать, что Джеймс не бездельничал тут ночью в каретном сарае. Нет-нет, он выполнял важную работу – стоял на часах у стойла (отдельное маленькое стойло было пристроено к сараю) очередной беременной кобылы. Иногда это делал кто-то из домашних негров, но на самом деле Джеймс почти всегда вызывался на роль часового сам. Шутка ли – целая ночь в тиши и благостном одиночестве для себя! Джеймс только рад был такой работе, тем более что она действительно была важной и нужной. А еще потому, что после такого родители разрешали прогуливать школу. Все равно учить у мистера Калкина Джеймсу было особо нечего и в школе он почти исключительно помогал другим, практически работая для учителя бесплатным ассистентом. Ну а иногда еще к вящей радости одноклассников разводил мистера Калкина, у которого он был любимчиком, на какой-нибудь отвлеченный разговор.

Сегодня, правда, была суббота, а значит завтра школы все равно не было бы. Зато была месса и вот мессу папа пропустить не дал бы ни за что… Но чего уж поделать теперь?

Джеймс сбегал проверить кобылу и убедился, что роды еще не начались. Сегодня это была гнедая красавица по кличке Нэнси, которую в прошлом году за целых 75 долларов покрыл какой-то призовой жеребец, которого привезли чуть ли не из самой Англии. Весь год с Нэнси носились как с принцессой и вот теперь все предприятие подходило к финишной прямой. Никаких ошибок теперь быть не могло (в противном случае папу вероятно хватил бы удар) и Джеймс, у которого уже был солидный опыт наблюдения за беременными лошадьми, думал, что роды вероятно пройдут этой ночью... Но все таки чуть попозже.

Он расслабился и вернулся к своей обычной «тропинке», по которой ходил туда-обратно, когда погружался в мечты и размышления. Мысли его вновь обратились к сокровенному желанию повидать мир, только теперь уже в более приземленном ключе. В конце концов, Джеймс Роберт Моджой был сыном своего отца и в самом деле всеми забытым странником-изгоем без доллара за душой становиться не собирался. Нет, он просто думал о том, что ему хотелось бы чего-то большего, чем жизнь на ранчо. Уж точно он не собирался уподобляться дяде Рэндольфу и быть просто помощником для папы и Гарри всю жизнь. Собственное ранчо?.. Может папа и дал бы денег на что-то такое, но все таки это звучало слегка скучновато. Особенно если представить, что этим придется заниматься всю жизнь. Был пример дяди Верджила и дядя Верджил был наверное самым интересным и замечательным взрослым, которого Джеймс знал. Но все таки… Подстригать бороды – это как-то не особо правильно, не особо солидно. Дядя Верджил был таким интересным и замечательным скорее уж вопреки своей работе, а не благодаря ей.

На самом деле тайной мечтой Джеймса был колледж. Уже одна мысль об этом звучала как приключение: Джеймс видел в своих мечтах величественные белокаменные залы, мудрых профессоров, талантливых и умных сверстников, а главное – возможность вырваться из сонной глуши, в которой он жил, прикоснуться к чему-то великому и грандиозному. Джеймс был не уверен даже, что именно он хотел бы изучать: он был готов представить себя и роли судьи, разбирающего сложные и важные дела, и доктора, спасающего жизни, и много еще кого. Ух! Голова кружилась от перспектив и было трудно остановиться на чем-то конкретном… Увы, все эти сладостные мечтания упирались в стену обстоятельств. А именно папиного презрения ко всему, что не было его ранчо, его друзьями и родственниками из Лексингтона и, пожалуй, его выборного представителя в Конгрессе (Конгресс в целом папа, конечно, презирал и называл «бесполезной говорильней», «сборищем жуликоватых янки» и еще многими другими подобными эпитетами, но вот своего представителя там очень ценил и уважал).

Джеймс остановился на последней мысли. Действительно, папа уважал конгрессмена Эллиота. И тот был судьей. И значит наверное выпускником колледжа, ведь должен же судья знать право. И конгрессмен Эллиот иногда заезжал с визитами к своим избирателям, особенно таким почтенным, важным и, главное, щедрым как папа. Что если конгрессмен Эллиот скажет папе, что колледж – хорошая идея?

Ну то есть понятно, что просто так он этого не скажет. Нужно будет его как-то натолкнуть на мысль. Может быть как-то аккуратно убедить рассказать о своей молодости (когда он ходил в колледж!), может даже прямо спросить что-то в духе «а я вот тоже хотел бы быть судьей и конгрессменом, с чего мне начать?». Он наверняка умилится – Джеймс умел хорошо производить впечатление «любезного и талантливого молодого человека» – и может быть тогда упомянет колледж. Стоило хорошенько все это спланировать…

Снова тревожное ржание отвлекло Джейма от размышлений. Он побежал проверять Нэнси, которая теперь зашумела пуще прежнего. И действительно – роды начались! Джеймс выбросил пока из головы свой план и побежал будить папу и дядю Рэндольфа.

***

Роды прошли удачно и быстро. Когда все закончилось и обитатели Монджой Рэнч наконец-то разошлись по своим комнатам на папиных часах было 3 часа ночи. Месса на следующий день милосердно начиналась в 11 утра, а потому оставалось еще время выспаться. У Джеймса, впрочем, ничего не получилось – остаток ночи он провел ворочаясь в постели и раздумывая с приятным волнением над своим гениальным планом. Только когда за окном забрезжил ранний летний рассвет удалось ему заснуть.

Воскресная месса всегда была важным событием для Монджоев. К походам в церковь глава семейства относился крайне серьезно, а значит никто в доме, от самого дяди Рэндольфа до бедного Вуди, не мог себе позволить относиться к священодейству легкомысленно. Нет, в церковь («в люди», как еще говорил папа) Монджои шли как на парад.

Говард Монджой, которого обычно можно было отличить от своих работников только по горделивой осанке и суровому властному взгляду, преображался: в церковь он шел во фраке и блестящем цилиндре, с часами на тяжелой золотой цепочке и, конечно, изящной тростью с медным набалдашником. Выглядел он в таком наряде воистину царственно. Супруга его в своем выходном платье была красива тихой и сдержанной красотой, но рядом с Говардом она смотрелась скорее его серой тенью. Дети тоже наряжались: Гарри и Джеймс уже как взрослые (пусть без тростей и золотых часов), а вот Портер пока еще как маленький – у него был детский костюмчик с бабочкой, белыми чулочками и матросской шапочкой, которого он уже начинал стесняться.

Приготовления к выезду, само собой, занимали пару часов, а потому в то воскресенье Джеймсу выспаться не удалось. Вуди растолкал его в пол девятого, но Джеймс отбился от негра и сказал, что завтрак пропустит. В обычный день ему бы это с рук не сошло, но раз уж он стоял в карауле прошлой ночью, беспокоить его не стали и Джеймс проспал еще полчасика. Потом Вуди пришел будить его снова и теперь Джеймс все таки выбрался из постели. Он умылся, спешно нацепил выходной костюм, который кто-то принес в его комнату пока он спал, и побежал во двор.

Вся семья уже была в сборе. Гарри сидел со скучающим видом в повозке. Папа стоял рядом, а мама поправляла Портеру бант и вкрадчиво объясняла что-то младшему сыну. Повозка же была запряжена и готова, чернокожий кучер Дарли сидел в своей нарядной ливрее на козлах и всем своим видом демонстрировал глубокое достоинство. Дарли родился на Монджой Рэнч и назван был в честь знаменитого английского жеребца – вероятно какая-то доля того самого достоинства и гордости от этого благородного существа передалась и ему.

- Папа, папа! А может поедем на лошадях? Так будет быстрее! – прокричал Джеймс, выбегая из дома.

- Нет. – сказал твердым и недовольным тоном папа, постукивая тростью по лакированному борту повозки, затем отвлекся на маму и Портера и раздраженно добавил: - Дорогая, обойдется он. Поехали.

Джеймс проворно забрался в повозку, за ним последовал грустный, но смирившийся уже с каким-то своим несчастьем Портер. Папа протянул маме руку, помог ей занять свое место и только потом влез в повозку сам.

- Поехали. – сказал Монджой Старший еще раз и стукнул тростью по дверце. Повозка тронулась.

***

Монджои были членами епископальной церкви и ездили в Церковь Христа в Лексингтоне, где была кафедра местного епископа. Дорога туда на повозке занимала больше часа, зато вполне стоила того – под сводчатыми потолками храма действительно захватывало дух, легко было почувствовать себя перед взором Господним. Особенно когда начинал играть орган. Службы в церкви могли быть скучноваты, но вот органную музыку Джеймс обожал.

В то воскресенье Монджои приехали поздновато. Папа даже не стал обходить как обычно всех своих друзей и родственников среди прихожан, а повел семейство сразу к своим обычным местам.

Джеймс уселся и быстро окинул взглядом уже пришедших, нашел братьев Кельвина и Эндрю Шорли, своих лучших друзей, и осторожно помахал им рукой. Портер тоже помахал им, но слишком уж заметно. Папа цыкнул на него и Портер грустно опустил руку. Шорли помахали Монджоям в ответ. Обычно Джеймс остановился бы на этом и просто стал бы дожидаться конца мессы, когда они с Эндрю и Кельвином смогут пойти гулять по городу. Но не сейчас… В последнее время в церкви появился еще кое-кто, кто очень интересовал Джеймса.

Ее звали Викки Бурбридж. Виктория Бурбридж, конечно же – как британская королева… Ей было 15 лет и она носила нежно голубые ленты в волнистых русых волосах. У нее были румяные щеки на бледном лице и улыбка с хитринкой на ярких губах. Она звонко смеялась и умела петь. А еще приходилось Джеймсу какой-то там кузиной. Джеймс, конечно же, был по уши влюблен в нее.

Всю службу Джеймс бросал в сторону Викки осторожные взгляды. Точнее он боялся даже смотреть в ее сторону, но иногда он делал вид, что скучающе окидывает взглядом всю церковь. И вот тогда-то на драгоценную долю секунды он задерживал взгляд на Викки, которая сидела чуть впереди, а затем спешно отрывал его. Джеймсу представил на мгновение, что подходит к Викки после службы под каким-нибудь предлогом… И вздрогнул от одной мысли. Что он может сказать ей, такой величественной и прекрасной? Кто он такой?.. Виктория Бурбридж ведь не какая-нибудь простушка Мэрри Макферсон, которой Эндрю Шорли таскает полевые цветы! Она почти королева… Тут заиграл орган и думы о несчастной любви стали еще более пронзительно чувственными.

  По воскресеньям после церкви ваша семья шла по магазинам, а потом наносила кому-нибудь визит – папа там курил сигары и вел глубокомысленные беседы. Посещали они всяких дальних родственников, деловых партнеров, которые не единожды покупали или продавали ему что-то, родственников родственников – и так далее. Ты помнишь эти скучные гостиные с фарфоровыми тарелочками, выставленными на сайд-бордах, как доказательство достатка, с медными канделябрами, иногда даже с картинами на стенах. Папа, конечно, ни во что этих людей не ставил, но именно поэтому он и устраивал подобные визиты. Это в большом городе можно жить, наплевав на всех, а в сельской местности задаваться слишком сильно нельзя – ты должен прийти к людям, дать им шанс показать своё гостеприимство, отплатить потом за него своим гостеприимством, обсудить слухи и новости... Так положено. Тяжело жить, если все считают, что ты задаешься – ты задавайся, но не совсем! Такие были правила, и папа их знал.
  Тебе иногда удавалось отвертеться от этих визитов – папа понимал, что там ужасно скучно, потому что ему и самому там было не слишком весело. Виду он не подавал, но отпускал тебя погулять по городу, правда, уточнял, чтобы ты не ходил к дяде Вёрджилу – потому что неприлично приходить в гости, не предупреждая. Но ты, конечно, шел прямо к нему – может, это было и не совсем прилично, но дядя был не против.
  Ты узнал дядю Вёрджила гораздо лучше. Дядя Рэндольф был похож на папу, только не такой внушительный, а дядя Вёрджил даже внешне отличался – у него была залысина, которой он ничуть не стеснялся, и другая походка. Плечи у него были покатые, а у остальных в вашей семье – широкие. И улыбался он совсем по-другому – тонко как-то, с иронией.
  Семья дяди была по сравнению с вашей бедной (без фарфоровых тарелочек, мда), а все же у него было какое-то своё кредо, которое делало его человеком крепким. Другой, не той крепостью, которой был крепок твой па – дядя верил в справедливость, в честный труд и в хорошую шутку. Трудился он не покладая рук, но по воскресеньям отдыхал и читал.
  В отличие от других кентуккийцев, которые, приди ты к ним в гости, накормили бы тебя на убой, дядя только давал тебе бутылку рутбира – пива в полградуса, сваренного из корней сарсапариллы. Он хранил рутбир в погребе, и бутылка сразу же запотевала, когда он приносил её или даже просил тебя принести. Вы выпивали по бутылочке и болтали о том о сем. Дядя спрашивал, как дела на ранчо, и как вообще у тебя дела, что ты читаешь, давал советы, рассказывал, что в городе происходит.
  Он-то первым и рассказал тебе о рабстве. Раньше ты о рабстве знал только то, что оно есть – у вас же были рабы! – и что какие-то люди зачем-то хотят его отменить. А... зачем? Назло что ли?
  – Рабство – это древний предрассудок, – говорил дядя Вёрджил. – Это со времен фараонов в Египте пошло, а может быть, и раньше. Ну и что? Когда-то и короли у всех были, а теперь у нас нет короля – и вот как хорошо стало. Наша страна – она же и задумана была, как "страна свободы", чтобы не было никаких королей, кто бы нам указывал. И как же так вышло, что в Европе рабства уже давно нет, а у нас почему-то есть? Рабство – это конфета, под сладкой глазурью которой таится отрава. К тому же рабство унижает рабовладельца так же, как и раба.
  Ты спросил, почему?
  – Потому что любое навязывание своей воли должны быть подкреплено нравственным правом. Вот заставит тебя мальчик постарше отдать твои карманные деньги или шарики или удочку – просто потому что он сильнее. Он будет грабителем – по закону. А если бы не было такого закона, разве он не достоен был бы порицания? Достоен. А если ты его раб? Получается ты делаешь с ним то, что не стал бы делать с другим и счел бы дурным. Но ты не можешь этого не делать. Ни у кого в доме рабы не живут просто так, как дети – все они работают, и ты отнимаешь результат их труда. Даже если ты кормишь их взамен – они ведь не соглашались на такое. И все, что ты бы ни сделал ему хорошего – ты делаешь себе, а не ему. Разве это не является унижением? Единственная достойная вещь, которую господин может сделать с рабом – это отпустить его. Все остальное станет хорошим только потом, когда раб уже станет свободным.
  Ты спросил, и что, есть такие, которые отпускают?
  – Да, конечно, сейчас таких людей все больше. У нас в Лексингтоне есть и рабы, и свободные негры. Подумай, каково одним смотреть на других? И тем, и этим.

  Узнав, что ты хочешь поступить в колледж, дядя отнёсся к этому очень серьезно.
  – А что хочешь изучать? – спросил он. – Юриспруденцию? Это, Джимми, дело сложное. Знать законы, конечно, дело полезное, но это как с лошадьми – ездить на лошади – одно, а объезжать её – другое. Придется многому учиться. Учёба – дело скучное, а учиться надо четыре года. За четыре года зубрежки любой на стенку полезет, так я тебе скажу. А не выучишь – так и останешься недоучкой. Подумай хорошенько, нужно ли оно тебе. Говорить речи с трибуны – выглядит, как что-то замечательное, но ни в политике, ни в законничестве внутри все не так красиво, как снаружи. И то, и другое – бой. И там есть свои подлые приемы, и некоторыми будут пользоваться твои противники, а некоторыми – ты. Если хочешь победить. А беда в том, что и там, и там победа для всех куда важнее того, как она была достигнута. Подумай об этом, прежде чем всерьез окунуться в это дело. А впрочем, что я тебя пугаю? В нашем городе – лучший университет в штате, а некоторые говорят, что и в стране. Трансильванский. Хочешь учиться – ну, осталось твоего отца убедить. В этом я тебе вряд ли помогу, следует признать. У нас с твоим отцом слишком разные взгляды на... на всё, сказать по правде.

  ***

  Тебе удался твой план, по крайней мере отчасти.
  Конгрессмен Эллиот действительно заехал к вам на обед, но поговорить с ним наедине не было никакой возможности – слишком важной он был птицей, чтобы тратить время на подростка. Пришлось задать свои вопросы при всех. Разговор сразу свернул немного не туда.
  – Начать стоит с двух вещей, – сказал он, улыбнувшись. – У вас, молодой человек, должны быть твердые убеждения – куда следует двигаться. Если вы будете мямлить, люди вас никогда не выберут. Вы должны быть лидером для них, а для этого в ваших словах должны присутствовать ясная логика и внутренняя сила. Для логики вам нужно разбираться в том, что происходит. Когда вы берете в руки газету, вы должны уже заранее примерно знать, что в ней будет. Ну, или хотя бы знать, что вы хотите, чтобы в ней было. А внутреннюю силу каждый должен обрести сам. Кто-то ищет её в картине будущего процветания для своего штата. Кто-то – в религиозной убежденности. Кто-то – в остром понимании справедливости. А в идеале всё это должно присутствовать, и еще должно быть нечто именно ваше, личное. Политик – это личность, которая выражает желание людей, и люди должны видеть, что вы именно тот человек, который им близок. Но если ваша внутренняя убежденность расходится с вашими делами, с тем, за что вы отдаете свой голос в конгрессе, то вы – мошенник, извращающий суть демократии. Подумайте об этом.
  Ты попытался срулить на тему образование.
  – Образование, особенно юридическое – вещь, разумеется, полезная. Но лишь как тренировка разума, – ответил судья. – Я понимаю под разумом не только знание, но и чувство. Образование помогает разбираться в хитросплетениях жизни, лучше понять людей и донести до них мысль. И в то же время образование не является необходимостью. И даже, я бы сказал, может быть вредным. Нельзя представлять людей, если вы не дышите с ними одним воздухом, – папа солидно кивнул. – Нельзя представлять конезаводчиков, не зная, как пахнет лошадь.
  Тут ты понял, что судья самым наглым образом просто говорит то, что понравится твоему папе. Да еще так ловко!
  – Однако было бы странно на моем месте, будучи выпускником университета, ругать образование, верно? – смягчился судья. – Образование – это инструмент. Но подобно тому, как правоприменение, а не право, характеризует судью, так и образование не завоюет вам избирателя и не сделает из вас политика. Главный же совет, который я вам дам – прежде чем вести за собой, научитесь идти за кем-либо. У вас перед глазами – пример вашего отца. Следуйте ему, но не слепо, а разумно – это и будет для вас поначалу лучшей школой.

  Папа остался страшно доволен его визитом.
  – А что, – спросил он, – ты непременно хочешь учиться в колледже, чтобы стать политиком? Ну вот, сам же слышал, это не главное. А впрочем, почему бы и нет? Слава Богу, я могу себе позволить отправить сына в этот самый Трансильванский. Почему бы и нет... Посмотрим.

  ***

  Пирсы продолжали, как и раньше, брать ваших лошадей для объездки, только все больше с вами вели дела сыновья. Том рос здоровенным, ему было уже восемнадцать, и на лошади он держался так уверенно, как будто на ней родился. Однажды он привел вам трех лошадок – молодого мерина и двух кобыл – сдавать работу. Гарри взялся их проверить – надо было поездить на лошади по четырехугольному плацу, огороженному легким заборчиком. С кобылами проблем не было, а мерин по кличке Стройный что-то плохо в углы заходил.
  – Он все время влево норовит забрать, – сказал Гарри. – Плохо объезжен.
  – Да ну не может быть! – возразил том, забрался в седло и проехался сам. – У меня ж не забирает.
  Гарри опять поехал на нем, но снова остался недоволен.
  – Еще и повод дергает.
  – Так держи, чтоб не дергал, – проворчал Том.
  – Слышь! – ответил Гарри. – Это ваша работа. Вы должны её хорошо сделать, а не то мы не заплатим.
  Том хотел начать ругаться, но передумал.
  – Ладно, – сказал он. – Ты быстрым шагом поезжай, а я рядом пойду, посмотрю. А то я ничего не заметил.
  Он трусцой побежал рядом.
  – Вот! Вот! Видел!? – крикнул Гарри.
  – Ща, давай еще.
  Они прошли вместе еще немного.
  – Вот опять.
  Том остановил лошадь и взял под уздцы.
  – Ну чего ж ты меня позоришь-то, а? – сказал он, глядя Стройному в глаз. – Куда ты вправо норовишь? Чего тебе там, медом намазано? Не намазано. А?
  – Он тебя не понимает, – посмеялся Том. – Лошади слова не разбирают.
  – Ща поймет. Поехали, ща все в порядке будет.
  Они поехали снова, но Стройный опять зачудил.
  – А! Я понял! Ща! – сказал Том. – Давай-давай! – он уже порядком упарился, бегая за лошадью.
  – Ну давай...
  И когда стройный опять начал артачиться и ползти вправо, бежавший слева от него Том забежал вперед и, придержав морду мерина левой рукой, со всей силы, страшно и резко ударил его в зубы кулаком – раз, другой, третий! Даже слышно было каждый удар: остервенелый, с проносом, такой мощный, что голова Стройного отскакивала каждый раз на дюйм в сторону.
  – Ты чего делаешь? – спросил Гарри, немного опешив.
  – Как что? Разговариваю, – ответил Том с веселой кислинкой в голосе. – Давай еще.
  Они побежали снова.
  Потом Том Пирс крикнул:
  – Порыси теперь! – и остановился, отдуваясь, опершись руками в перчатках о колени. Сел на забор, поправил платок на шее. – Ну как?
  – Вроде нормально! – откликнулся Гарри.
  – Вроде или нормально?
  – Нормально...
  – Ну, поезди еще чуток, я подожду. Видишь, всё он понимает, – сказал и рассмеялся. – Будет чудить, скажи мне, мы еще разок поболтаем.
  Стройный с тех пор больше не чудил.

  ***

  А в стране, пока вы выращивали лошадей, заваривалась какая-то каша.
  Все были недовольны президентом Бьюкененом. Вообще к этой ситуации – все недовольны президентом и все его ругают – ты привык, потому что предыдущего президента, мистера Пирса, ругали еще похуже.
  Ты попытался разобраться с вопросами, из-за которых был весь сыр-бор.
  Во-первых, много было разговоров о рабстве. Дядя Вёрджил, ясное дело, был против рабства. Папа пожимал плечами и говорил, что ему это погоды не делает, но с какой стати у него кто-то попытается отобрать его рабов? Пусть-ка заплатят за них и делают с ними что хотят. Но это он говорил, когда его спрашивали, а когда не спрашивали – ничего не говорил, и ты быстро понял, почему.
  Разговоры о политике, кем бы они не велись, даже вами, мальчишками, были сложными. Никто ни с чем не соглашался, все всегда находили свой аргумент, спорили, спорили, спорили... и в этих спорах не рождалась истина, вопреки тому, что говорил иногда учитель в школе, когда предлагал одним выступить за какое-то мнение (упаси боже, не о рабстве), а другим – против. Не, эти споры были совсем другими. В них обнажалась разница между людьми – разница в положении, в достатке, в характере, в том, что им нравится. И оказывалось, что тот, кого ты считал таким же, как ты – совсем не такой: по-другому думает, по-другому чувствует, и вообще то ли дурак, то ли подлец. Иногда это не имело никакого эффекта, например, когда оказалось, что Макферсоны не поддерживают рабство (они были за партию Конституционального единства и считали, что рабство надо отменить, но когда-нибудь попозже), папа не перестал с ними водиться. "Ладно, у каждого свои причуды," – говорил он. А вот с одними своими родственниками, Диккенсами, папа из-за политики крепко поругался – уж слишком они ругали мистера Брекенриджа. "Кто они такие, чтобы вообще о нем рассуждать?!" – горячился потом папа. – "Линкольная какого-то выдумали. Чепуха какая!"
  Дедушка твой был за рабство. "Нигер должен знать своё место!" – говорил он. – "А кто хочет моего нигера у меня отобрать, тот знает, чего от меня получит. Дробью в зад он получит."
  Дядя Рэндольф тоже был за рабство. "Не надо чинить то, что не сломано," – говорил он. – "Все должны сами для себя решать, нужно рабство или нет. По мне так оно укрепляет порядок."
  Против рабства были, например, Бурбриджи, но так, больше напоказ – своих рабов они вроде бы отпустили, а те все равно у них работали в доме за еду, безо всякой платы, и Бурриджи не лезли ко всем подряд на тему того, что, мол, вы своих тоже отпустите.
  Кстати, твоё увлечение юной мисс Бурбридж не осталось в секрете – родителям в церкви было примерно так же скучно, как и всем, и они следили за тем, кто на кого поглядывает.
  Но кроме как в церкви вы почти не встречались – девочки с мальчиками учились в разных школах, а в гостях вы бывали у них очень редко.

  Однако, и кроме рабства вопросов в стране накопилось что-то больно много. К примеру, где надо строить железную дорогу, на юге или на севере? Какими должны быть новые штаты: рабовладельческими или же нет? Негры вообще граждане или нет? А что делать с мормонами?
  А главный вопрос, который обсуждался и иногда уже даже выносился на голосования – могут ли штаты отделяться от союза – а значит, не подчиняться конституции. И у вас в Кентукки были горячие головы (в основном, люди молодые), которые говорили, что надо отделяться и самим для себя всё решать. Но таких пока было немного – большинство говорило, что штаты должны получить больше прав на местах, а отделение – ну, зачем это? Все же от вас до столицы было не так уж и далеко, связей было много, и оказаться вдруг в отдельном государстве для многих казалось чересчур.

  А еще всё больше людей вступало в гвардию штата. Вступил туда и Гарри – отец купил ему форму и хокеновскую винтовку с капсюльным замком. Брат дал тебе её подержать – тяжеленная она была, хотя считалась легкой! И пульки дал потрогать – тяжеленькие, свинцовые, конические. Загляденье. Гарри пару раз в месяц собирался с другими ополченцами и рассказывал, как они там маршируют, поют песни и стреляют по мишеням, хотя дядя Вёрджил утверждал, что гвардия штата собирается с единственной целью – для распития горячительных напитков подальше от жен и мамаш.

  Однако, папе было мало дела и до гвардии штата, и до политики – у него созрела своя собственная война, еще почище мексиканской. И война эта была с соседями.
  Как-то раз папа, поехав в гости к Шорли, увидел у них двух кобыл, которыми Стивен Шорли очень хвастался. Он покупал кобыл, чтобы их покрывали ослы – так получались мулы. Кобылы и правда были замечательные. Папа сказал, что для разведения мулов такие не нужны, а вот есть у него жеребец, и ежели свести его с этими кобылами, получились бы скакуны такие, что и за полтыщи продать можно.
  Стивен Шорли согласился – и папа привел к нему жеребца. И все получилось хорошо – обе кобылы затяжелели и вовремя разродились. Подождали, пока жеребята окрепнут, а потом папа забрал одного жеребенка к себе.
  А он возьми да и помри от какой-то хвори!
  Этот день в вашей семье был днем траура почище, чем когда тётушка Гертруда из Луисвилля приказала долго жить, и я не преувеличиваю.
  Папа пошел к Стивену и сказал, что теперь они должны разделить прибыль от продажи второго жеребенка, когда он вырастет, потому как договорились разделить прибыль от предприятие пополам. Но мистер Шорли на это заявил, что не было такого уговора, а был уговор разделить приплод – что они и сделали. Хуже всего было то, что жеребенок помер меньше чем через месяц после того, как его забрали у Шорли – и непонятно было, заразился он до того, или после. Шорли говорил, что нет таких болезней, чтобы месяцами вынашивались, а папа говорил, что значит, он недостаточно крепким рос, недостаточно хорошо за ним глядели.
  В общем, слово за слово, джентльмены поругались так, что дошло дело до суда.
  Суд решил не в пользу твоего отца, а в пользу Шорли, но папа подал на апелляцию в другой суд. Дело затянулось, потому что никаких документов соседи не подписывали – это было не принято, а принято было просто плюнуть на руку и договориться. Но каждый, как видишь, понял уговор по-своему.
  С тех пор между соседями пошла вражда – каждый старался наговорить про другого гадостей при любом случае, перебить ставку на аукционе и так далее. Пошли еще тяжбы – за луг, который находился между двумя владениями, и на котором обе стороны косили траву. Простыми препирательствами не обошлось – одного из ваших негров работники Шорли побили. Тогда ваши работники тоже побили одного их работника. Тогда Шорли подали в суд, но на этот раз проиграли.
  Ну, в общем, как есть война.
  Отношения взрослых легко перенеслись и на отношения между подростками. Оказалось, что это ты считал братьев Шорли своими лучшими друзьями, а стоило черной кошке пробежать между семьями, и дружбы как ни бывало. Тайники теперь у вас были отдельно, места для рыбалки вы тоже поделили – одни им, а другие – вам.

***

  Кроме гвардии Гарри еще ходил на танцульки. Танцы устраивали по вечерам в субботу – субботний день был короткий, и на танцы приходили все, кто не спешил напиться. Гарри брал отцовскую коляску и ехал в Лексингтон – там был известный дансинг, который назывался "Фиалка". Это было двухэтажное здание с хорошим паркетом и оркестриком из трех музыкантов – скрипка, фортепьяно и банджо, и помещалось там, должно быть, пар двадцать пять или все тридцать, хотя народу приходило больше, и многие танцевали попеременно. На первом этаже продавали содовую, лимонад, сладости и всякие закуски, а на втором – танцевали, и пол от такой топотни ходил ходуном, так что казалось, вот-вот провалится! Входная плата была четвертак с пары и пятнадцать центов, если пришел без пары.
  Заправлял там всем мистер О'Дуайер – приветливый, но немного хитроватый дядька ирландского разлива в поношенном сюртуке. У него были рыжие усищи, как у таракана, и ухмылка на пол-лица. На скрипке играл его младший братец. Он был весь из себя приличный напоказ, "детям" спиртное не продавал, а юным девицам мог подарить по леденцу в виде палочки.
  Барышни на танцы ходили в сопровождении мамаш, старших замужних сестер, братьев или хотя бы негритянских нянек, а молодые люди обычно приезжали одни, без родителей – так было заведено.

  На танцы ты не ходил (у тебя, в общем-то, и денег не было), пока па не сказал, чтобы ты пошел.
  – Брат твой ходит – и ты иди, – сказал он. – Ну и что, что не умеешь? Научишься! Я ж научился! – па немного лукавил: ты ни разу не видел, как он танцует, да и до танцев он был не охоч. Кажется, все его танцы закончились перед свадьбой. – А я тебе так скажу, сынок. Ежели кто из Шорли поперек тебя уведет эту самую мисс Бурбридж – не видать тебе никакого колледжа. Потому как я не потерплю, чтобы ты размазней рос. Из размазни хорошего адвоката всё равно не выйдет, так что нечего и деньги тратить. Вот так вот. К тому же, Шорли на танцы всей кодлой ходят, а брат твой там один получается. Нехорошо. А если поколотят? Ты должен быть, где брат, вот так вот.
  И тебе пришлось ездить с братом на эти субботние танцульки. Там ты стоял у стеночки, никого не приглашал и уныло смотрел, как Вики танцует со старшим Шорли.
  Братья Шорли на танцах на вас посматривали исподлобья, а вы им платили той же монетой, иногда пикируясь на словах.
  А однажды Эндрю Шорли шел мимо и задел тебя плечиком. Ты ждал, что он извинится, а он не извинился, еще и на тебя посмотрел так, как будто ты извиняться должен.
  Потом произошла стычка – кто-то кому-то что-то сказал, ты и не слышал, что, и Гарри с Кельвином друг друга пихнули. Это была вроде и не драка, но чувствовалось, что вражда набирает обороты. Всем было очень интересно, что из этого выйдет.

***

  Однажды ты шел по своим делам и увидел, что негры-конюхи что-то обсуждают. Они покосились на тебя и один кивнул другому.
  – Масса Джеймс, – сказал тот, что был постарше, Эйб. Второго звали Айзек. – Вы не сердитесь, мы тут с Айзеком толкуем, толкуем, понять не можем. Вот, подумали, может, вы нам растолкуете.
  – Да! – поддакнул Айзек.
  Они оба оглянулись, видимо, боясь, что кто-то услышит.
  – Вы не сердитесь только. По всему говорят, что вы смышленый, вон и в школе лучше всех учитесь. Так может, вы в этом понимаете?
  – Да, вы только не сердитесь! Мы плохого ничего! – поспешил добавить второй.
  – Да, мы ничего плохого! Мы просто спросить хотели.
  – Да, просто спросить.
  – Так это... масса Джеймс, – несмело начал Эйб. – Разговоры идут какие-то... непонятные. Говорят, что это... что может рабство отменят. Мы спросить хотели – а как это? Мы не про то, что нам плохо! Мы за массу Говарда горой! Не про то, чтобы как-то это...
  – Сбежать там...
  – Заткнись и не говори даже слова такого! – оборвал его Эйб. И оба явно струхнули, что сказали это вслух. – Такого у нас и в мыслях не было. Мы про то, что ежели рабство-то отменят... То как будет? Нас тогда что, выгонят? Или нет?
  – И еще... – сказал Айзек (и ты понял, что это-то и был главный для него вопрос). – Нам тогда жениться можно будет? Или нельзя?
  – Вы б растолковали нам, масса Джеймс. А то мы в толк-то не возьмем. Как это, ежели рабства нет? То есть, ясно как – вон, в городище-то есть свободные нигеры. В Лексингтоне то есть. Ну, ничего, работают. А мы как? У них же там и дома, и то, и сё... А нас куда? На улицу? Или же нет?
  – А ежели нет... нам тогда масса Говард платить деньги будет, как белым конюхам?
  – Заткнись! – оборвал его Эйб. – Ясно, что не будет платить. Зачем ему платить нигерам? Так как, масса Джеймс?

Джеймс Монджой иногда думал о том, что в какой-то злосчастный день что-то поломалось в мире. Трудно было сказать, когда именно это произошло. И все же, если бы Джеймсу нужно было задуматься и назвать точный день, он, пожалуй, остановился бы на том погожем воскресенье, когда он в очередной раз навещал дядю Верджила в Лексингтоне. Когда тот впервые заговорил с ним о рабстве.

Дядя Верджил был прав, конечно. Это была неприятная, горькая правда, но правдой она была. Она вызывала внутренний протест, желание спорить, только вот найти слов для этого не получалось. А Джеймс пытался, следовало признать. То есть дяде он в тот день только кивал с задумчивым и мрачным видом, но вот разум его кипел. И не мог найти никаких возражений. Во всяком случае, возражений честных и справедливых.

Уже позже, вечером, Джеймс вместе с Портером вернулся к оставленной у церкви повозке. Родителей пока не было – только негр Дарли дремал на козлах. Пришлось ждать.

Портер из речи дяди Верджила либо ничего не понял, либо просто старался делать вид, что ничего не понял. Джеймс тоже старался. Не хотелось говорить младшему брату, что они, выходит, семья фараона. А говорить о чем-то другом сейчас было как-то стыдно. Вот они и сидели в тишине, пока папа с мамой, ничего не подозревающие, не вернулись и они все не поехали домой.

Джеймс думал о том, чтобы сказать что-то папе. И в тот день, и позже. Но так ничего и не сказал. Как-то слишком ясно было, что папа не поймет… Папа мог быть сколь угодно умным и опытным во всем на свете, но вот тут было ясно, что он не поймет. Что негры ему, что лошади. И он не со зла такой… Просто трудно было представить, что Говард Монджой будет говорить или думать о свободе и достоинстве. Не для того он был создан, и не для того жил.

***

Примерно тогда Джеймс и начал действительно думать о политике и увлекаться политикой всерьез. Он и раньше имел мечты о том, чтобы стать конгрессменом или судьей, но то были мечты пустые и глупые. Он тогда не очень представлял, что именно делал бы на месте судьи или конгрессмена. А теперь вот представлял. Ну, кое как.

Он обнаружил быстро, что если отогнать от себя мысли о папиных неграх и свои об этом переживания, то за политикой следить очень даже занимательно. Вечно что-то происходит, вечно об этом есть множество мнений, кто-то с кем-то спорит. Поспорить с политиками во Франкфорте и Вашингтоне может и не нельзя, но можно посмеяться над их глупостью или наоборот, иногда похвалить. Можно следить за драмой в Канзасе и Юте, переживать и болеть за одну из сторон. Это тогда казалось чем-то вроде игры или приключенческого романа – все где-то далеко, словно бы понарошку.

Политику, правда, обсудить можно было не с каждым. Понятно, почему нельзя с папой. Маму и братьев же она не интересовала (хотя перед Портером Джеймс регулярно «читал проповеди»). Оставались дядя Верджил и братья Шорли. Последние, увы, с определенного момента из жизни Джеймса пропали, но вот с дядей Верджилом он стал проводить все больше и больше времени. Каждый раз в Лексингтон Джеймс ехал теперь с дюжиной вычитанных за неделю из газет историй, которыми он горел желанием поделиться. И следовало сказать… Он, вслед за Верджилом Монджоем, постепенно превращался в настоящего республиканца.

Демократия ведь хорошая штука, все так. Но все таки не любой вопрос можно выносить на голосование. Есть вещи, которые святы, за которые нужно бороться. Это неприятно, но правильно. Просто мир так устроен. Вот ведь жители Содома тоже голосовали за всякое, но Бог почему-то к их «народному суверенитету» не прислушался. Последней шуткой Джеймс был весьма горд и дяде Верджилу она тоже очень понравилась.

Только вот время шло и дела политические становились все тревожнее и все мрачнее. К 60-му году уже как-то трудно было видеть все это игрой и легким развлечением. Среди папиных знакомых (точнее обычно не их самих, людей обычно солидных и покойных, а их взрослых детей, тех что погорячее) становилось все больше и больше «пожирателей огня», желающих разделения Союза. Из Вирджинии доносились страшные предсмертные слова Джона Брауна – «преступления этой греховной страны не могут быть смыты ничем иным, кроме как кровью». И хотя замолчал пока Канзас, казалось, что это есть только затишье перед большей бурей.

Джеймсу было страшно. Просто страшно. События летели слишком быстро, все заходило слишком далеко. Он восхищался Джоном Брауном какое-то время, искренне восхищался, считал того святым воителем даже. Но теперь, когда какое-то таинственное мрачное предчувствие подсказывало, что скоро горнило святой войны разверзнется шире прошлого, Джеймс вдруг увидел в нем безумца. Может быть и есть в мире святая правда., но неужели за нее действительно нужно убивать и умирать? Джеймс Монджой уже совсем не был уверен. Он потерял веру, он был теперь просто испуган.

Наверное он был такой не один, потому что в мае 60-ого года было объявлено о создании партии Конституционного Единства. Партии за Конституцию, за право, за мир. Просто за то, чтобы споры о священных истинах решались цивилизованным путем. Если бы Джеймс мог голосовать, он бы отдал голос за нее. А так, он просто стал стараться не слишком следить за тревожными газетными сводками, и иногда тихо молился за то, чтобы у Криттендена и Белла, да просто всех людей разума, все получилось.

***

Именно в это неспокойное время жестокая случайность нанесла еще один удар. Глупая ссора папы и Шорли Старшего. Из ничего, на пустом месте. Ради одного несчастного жеребенка. Жизнь наглядно демонстрирует, что людям не нужно никаких святых истин, чтобы идти войной друг на друга.

Самым обидным было то, как на все отреагировали Эндрю и Кельвин. Сам Джеймс-то понимал, что папа злословит про всех Шорли разом из-за обиды на только одного из них, но вот Эндрю и Кельвин своему отцу верили во всем. Дружбы словно и не было теперь, будто бы действительно всегда «Монджои себя считали лучше всех, потому что разводят лошадей». Ха! Да плевать Джеймсу было на то, кого там Шорли разводят. Он ведь не был как папа, его не одни только лошади интересовали… А Шорли вот нет. Им вот мулозаводческая честь и гордость была дорога. Ну не глупость ли? Нашли чем гордиться!

Стало казаться, что в чем-то папа наверное и прав. Действительно, Шорли просто денег ради занимаются делом не сказать, что постыдным, но и уж точно не почетным. А хотят чтобы с ними водились как с приличными людьми. Места своего не знают, как папа бы сказал. Вроде бы и не хочется за ним повторять, но какая-то правда в этом есть…

Ровесников Джеймса в округе было не так и много, а потому без Шорли он остался почти без друзей – был у него теперь один только Портер. И так как делать теперь ему во многом было нечего (Джеймс любил читать, но все таки был не из тех, кто мог бы читать целыми днями), он стал все чаще увязываться за папой и дядей Рэндольфом. Он помогал им тут и там, слушал убаюкивающе однообразные рассказы о конозаводческом деле и семейной истории, иногда ездил по каким-то поручениям. Оно было скучновато… Но что-то в этом было.

А потом появились танцы. Здесь следует сказать, что Джеймс очень давно завидовал Гарри, который на танцы ездил регулярно. Джеймсу представлялось, что это должно быть и очень весело, и очень красиво… И вообще, он был уверен, что ему очень понравится. Только вот Джеймс стеснялся. На танцы ведь надо не только приехать (что уже страшно), но еще и раздобыть денег. А как на него папа посмотрит, если он попросит денег на танцы? Папа же наверное в жизни не танцевал. Но тут-то папа предложил сам! И сразу же добавил еще про размазню и мисс Бурбридж… Воздыхать по Викки к тому времени Джеймс вроде как перестал, но это все равно было обидно, да и страшно. Но и радостно одновременно – теперь-то он на танцы пойдет! Очень это было волнительно, конечно...

Вот пришла судьбоносная суббота. Джеймс с Гарри нарядились, взяли коляску и поехали в город. И если на первой половине пути Джеймс был еще весел и полон энтузиазма, то где-то на середине он отвлекся на какую-то случайную мысль, а потом вдруг понял, что до города уже всего ничего. И что скоро ему нужно будет… танцевать?.. А он ведь не умеет совсем… А как на него там люди смотреть будет? Да и ладно просто люди – ему ведь нужно будет девочек приглашать!

Стало страшно до жути, хотя до дансинга еще и не доехали. А когда доехали, то Джеймс вообще едва мог идти по прямой от страха и не сталкиваться с другими гостями, уж куда там танцевать. В результате весь вечер он просто стоял у стеночки и цедил медленно содовую. В какой-то момент чуть расслабился и стал притопывать в такт музыке, но быстро себя остановил – не дай Бог кто-то это жалкое притопывание заметит. В качестве же финального акта унижения в «Фиалке» объявилась Викки Бурбридж. И станцевала не с кем-то там, а с чертовым Эндрю Шорли. Пусть она уже не казалась Джеймсу британской королевой, но выглядела она все равно великолепно. И танцевала при этом с сыном заводчика мулов, а не с ним.

– Нууу… Бывает. – подвел итоги вечера Гарри, когда кошмар наконец закончился. – Я в первый раз тоже вот так стоял. А потом ничего, научился.

Он пожал плечами и остаток пути болтал о какой-то ерунде, будто ничего и не было. А Джеймс сидел уныло на заднем сиденье коляски и думал о том, действительно ли папа теперь откажется отправлять его в колледж.

Вроде бы не отказался. Во всяком случае, не сразу. Ну или просто не подумал спросить о мисс Бурбридж на следующий день. В любом случае, было обидно и стыдно. Джеймсу все равно думалось, что танцевать было бы здорово – он ведь теперь сам видел, что это и красиво, и весело. Только вот как?..

После церкви Джеймс как обычно пошел к дяде Верджилу и пожаловался ему. Дядя танцевать не умел, но предположил, что если учителя танцев найти не получается, то можно попробовать поискать книгу-самоучитель. Он пообещал узнать, нельзя ли позаимствовать или купить где-то такую. И действительно, на следующей неделе Джеймс получил от дяди Верджила «Карманную книгу бальных танцев» от неких «Дитсона и Компании». Книжку нужно было беречь и через две недели вернуть – дядя взял ее из библиотеки самого Трансильванского университета.



В «Карманной книге» описывалось нечто… Отличное от дансинга «Фиалка». Нечто более изящное. И более устрашающее, пожалуй. Это все таки была «Карманная книга бальных танцев», а не «Карманная книга субботних танцулек». Добрую ее половину занимали правила этикета, следование которым наверное смотрелось бы очень красиво и может быть чуть-чуть глупо, если бы дело происходит в «Фиалке», а не в какой-нибудь величественной плантаторской усадьбе. Вторая половина книги, однако, включала схемы с правильными шагами для разных танцев и именно это Джеймсу и было нужно. Он закрывался в каретном сарае, чтобы никто его не видел, и упражнялся там, тихо напевая нужную мелодию себе под нос. Практиковался он один и трудно было сказать, что из этого получилось бы в паре. Но так все равно лучше чем никак. В конце концов он даже набрался смелости, чтобы позвать маму и попросить ее оценить его потуги. Показать это кому-то другому он бы не решился.

И вот, к следующей субботе Джеймс был готов… Настолько, насколько это было возможно в такой ситуации. Не очень-то готов, то есть. Но хоть как-то. Они с Гарри приехали в «Фиалку», Гарри еще отметил, что «для храбрости можно выпить», но Джеймс побоялся (он ведь раньше не пил никогда!) и взял лимонад. Он встал снова у стены, чтобы набраться храбрости так. Заметил на противоположной стороне зала одиноко стоящую незнакомую девочку с полной черной нянькой. Девочка была не чета Викки Бурбридж, совсем не чета… Но она была одна и, кажется, ей тоже было одиноко и страшно. Джеймсу было очень-очень страшно самому, но вот он, кажется, решился на решительный поступок…

Тут Эндрю Шорли задел Джеймса плечом. Не очень сильно, но в моменте вышло обидно.

– Эй! – Джеймс вскрикнул скорее удивленно, нежели с обидой, и взглянул на Шорли, ожидая, ну… Извинений наверное. А Шорли не извинился, а наоборот, глянул на Джеймса с каким-то возмущенным презрением, будто это его тут толкнули, да и оскорбили даже. За его спиной возник Кельвин Шорли, а за спиной Джеймса быстро объявился Гарри Монджой. За музыкой и шумом дансинга не слышно было, что кто кому сказал. Кельвин толкнул Гарри, Гарри толкнул его в ответ, но не сильно. Секунду они смотрели друг на друга, а потом Гарри отвернулся, дернул Джеймса за руку и сказал «пошли отсюда». И они пошли. Вернулись домой в ту субботу Монджои рано и не в духе.

Сдаваться, впрочем, было нельзя, никак нельзя. Шорли должны свое место знать, да и вообще, зря Джеймс столько готовился что ли? В следующую субботу нужно было ехать снова. И нужно было придумать, как не быть снова оттуда изгнанным.

Драк в детстве Джеймса были не особо много. Но все равно было понятно, что самый простой способ драки избежать (ну или в драке победить, но Монджои же приличные люди и драк сами не ищут) – иметь численное превосходство. Сказать это, конечно, было легко, но как раз сейчас у Джеймса был на примете кое-какой потенциальный союзник.

Джеймс знаком был немного с Шоном Пирсом, сыном другого ранчера, которых объезжал иногда папиных лошадей. Не сказать, что были они друзьями или приятелями, но… Ладили нормально. Да и чувствовалось, что Пирсы – свои. Тоже работают с лошадьми, работают на папу. Пирс Старший и Том вообще были людьми суровыми, но и Шон был явно не промах. Потому Джеймс подошел к нему, когда тот в очередной раз оказался на ранчо, с предложением.

– Хееей, Шон! Как дела? – с некоторой заговорщицкой хитринкой поприветствовал его Джеймс, - Я тут думал кое о чем…

Джеймс рассказал Шону о том, что произошло в дансинге недавно.

– Это ведь подло, разве нет? Мы никого не трогали, никому не мешали, а Шорли пытались устроить драку… И вот я потому подумал, а не хочешь ты пойти с нами в дансинг? Нас будет трое, никто уже на нас не полезет. А там интересно! Музыка, с девочками можно познакомиться. Ну и мы скинемся для тебя на входной билет, само собой. – Джеймс посмотрел на Шорли вопросительно и глубокомысленно добавил: – Нам, лошадникам, нужно держаться вместе.

***

Примерно в это же время произошла другая примечательная история. История с неграми, Эйбом и Айзеком. Негры вдруг интересовались отменой рабства.

– Нуууууууу... – Джеймс откровенно замялся, вопросы его заставили совершенно врасплох, – Зачем вас выгонять-то? Если вам тут хорошо, то будете работниками у папы. Может за еду и кров, а может и за деньги. Но тогда придется самим за все платить...

Слова дяди Верджила и великого множества прочитанных в его доме республиканских газет сейчас кололи в сердце. Было жутко неловко перед Эйбом и Айзеком... Вот ведь, папа над ними творит богомерзкое унижение, если вещи своими именами называть. А они так учтиво и покорно идут к "массе" с вопросами. И ладно бы о работе и плате, но о женитьбе еще. Не давать людям жениться – это же изуверство какое-то, если быть честным. Папа-то не поймет, но Джеймсу же все ясно.

– Ну и жениться можно будет, да. – добавил Джеймс смущенно, – Свободным людям жениться можно... Ладно, мне надо идти!

Джеймс сделал вид, что очень спешит, и, если называть снова вещи своими именами, сбежал. Пик его республиканского рвения и восхищения Джоном Брауном к этому моменту был давно уже позади, но все же случай этот его очень растрогал. Это все было неправильно. Неправильно, что его семья такое творит, даже если и по глупости.

Он думал о случившемся несколько дней. Однажды ночью его посетила мысль о том, чтобы пойти и предложить Эйбу и Айзеку просто сбежать. Он мог бы им помочь. Или бумагу им какую-то написать, или просто с ними сходить куда-нибудь и там отпустить. Сделать как-нибудь вид, что это они сбежали сами, а он мол пытался остановить, но не смог. Он думал об этом час-другой, глядя в потолок. Потом решил, что нет. Не выйдет ничего. Куда они побегут? Что с ними будет? Они же сгинут небось или их поймают и неизвестно, что потом. Папа их небось продаст куда-нибудь на юг, где жизнь для негра хуже ада (уж он об этом начитался у дяди Верджила). А на Монджой-Ранч они почти и нормально ведь живут – не надо лучше рисковать. Особенно если скоро и правда рабство отменят. Да и страшно было просто подумать, что будет с папой, если он узнает, что его сын помог неграм сбежать. Украл дорогостоящую собственность. Вот это действительно пугало – папа его вообще простит когда-нибудь за такое?

Джеймс передумал, выбросил мысль из головы. Но решил, что хоть что-то сделать надо. Потому следующим утром он отловил Айзека, когда тот был один:

– Эй! – Джеймс говорил быстрым громким шепотом, – Ты вот меня про женитьбу спрашивал. Ты жениться хочешь? На ком? Хочешь я с папой поговорю? Я аккуратно!

Действительно, тут нужна аккуратность. Для папы ведь негры, что лошади. Он небось и не прочь им свадьбу устроить, если в этом не будет для него ущерба. Значит надо только его убедить в том, что ущерба действительно не будет. Как-нибудь решить, когда Айзек сможет со своей невестой видится, а может даже выкупить ее или обменять. А еще от свадьбы же будут дети – это вполне может папу заинтересовать. Тут главное, чтобы не вышло как с тем жеребенком у Шорли, конечно...

  – А нешто вы можете? – удивился Айзек. – Ежели не трудно, поговорите, а? Я вам по гроб жизни благодарен буду!
  И ты поговорил. Но результат разговора тебя скорее разочаровал.
  – Сынок, – сказал тебе папа. – Ты же вроде умный. В школе хорошо учился. За политикой следишь. Ты знаешь, сколько стоит невеста для нигера? Долларов шестьсот. И это – не конюх, это в лучшем случае прислуга в доме. А еще ребятенки, если пойдут. Негритенок – это не лошадь, его через год-два не продашь. Его много лет кормить-поить придется. Кем он у нас тут на ранчо работать будет? Ну, лет с десяти, наверное, барн-боем может... А теперь прикидывай: что если рабство-то и вправду отменят? Я не говорю, что отменят, но может быть и отменят. И что тогда? Получается, я столько денег на ветер выброшу ради того, чтобы Айзек этот... женился! Нет, ты давай себе голову нигерскими свадьбами не забивай, и ему голову не морочь. Меня все более чем устраивает, как есть.

***

  На танцах дела, надо сказать, тоже шли не очень. Книжка самоучитель – это, конечно, хорошо, но самонаучиться по ней оказалось очень сложно. Во-первых, то, что там описывалось, чаще не совсем подходило к тому, что происходило на танцах. А во-вторых, стоило тебе оказаться среди танцующих пар, из головы живо вылетали все премудрости, а ноги становились деревянными.
  Матушка, возможно, помогла бы тебе (хотя и танцевала она очень давно), но в это время она снова была беременна, и потому дать тебе урок не могла.
  Выпить ты попытался, и брат даже достал для тебя джинн (это было очень мерзко, хуже микстуры, которую тебе однажды давал врач), но когда ты понял, что от тебя резко пахнет спиртом пополам с можжевельником, ты еще больше начал переживать, и так и не посмел никого пригласить. В Кентукки в это время начали расправлять крылья общества трезвости, и прослыть малолетним пьянчужкой в четырнадцать лет не хотелось – тебя бы ни одна приличная барышня после такого к себе не подпустила. И еще ты засомневался: а не посмеяться ли над тобой хотел брат?
  Ну, а одиноких девочек у вас там, на танцах, что-то было не видно – по крайней мере таких, чтобы им все равно было, с кем танцевать, лишь бы пригласили. Наоборот, там скорее кавалеров было чуть больше, чем надо.

  На некоторое время ты потерял всякую надежду, но продолжал ходить на танцы.
  Тебе даже удалось затащить туда Шона Пирса. Гарри согласился, что иметь его там под рукой может быть полезно и вы стали скидываться и ему на входной билетик. Танцевал он так себе, не слишком умело, но зато смело. И даже твою Вики-то как-то взял и пригласил, и она ему улыбалась. Получалось, что ты сам прикормил соперника, так что ли?
  Но все-таки с Шоном было поспокойнее – его появление и то, что он вроде как держал вашу сторону, немного поубавило пылу у Шорли. На какое-то время.

***

  Параллельно ты разузнал через дядю Верджила насчет экзаменов в Университет и как это вообще делается.
  Всё оказалось намного сложнее, чем ты думал. В те годы в США не было старших школ. И даже ты, закончивший Николасвиллскую окружную школу, как бы тебя ни хвалил мистер Калкин, поступить в Университет без дополнительной подготовки не имел бы ни малейшего шанса.
  Ну сам посуди! Экзамен туда представлял собой перекрестный допрос со стороны коллегии из декана, профессора классических языков, профессора математики и натурфилософии, а также профессора истории и изящной словесности. Он длился час, может, два, и состоял из трех больших блоков – классического, математического и гуманитарного. Ты бы засыпался уже на первом, классическом, когда тебя бы попросили почитать что-то из Ксенофонта или Цезаря. Мистер Калкин, как ты понимаешь, латынь и древнегреческий не только не преподавал, но и знал в лучшем случае на уровне пословиц.
  Поэтому в Лексингтоне при университете существовала подготовительная школа, где тебя за год натаскивали специально для экзамена. Но и туда нужно было сдать экзамен – и тоже латынь с греческим, географию, начала алгебры... Ты считал себя умным парнем, и что-то, наверное, можно было освоить и по книжкам... Но древнегреческий? Там буквы – и те непонятные.
  Тут было отчего приуныть.
  Ты спросил у отца: ну что, готовиться к поступлению-то? Папа пожал плечами и ответил:
  – Лошадей только не забрасывай. Учеба – эт хорошо, но заучкой ты стать не должен. А то, Джимми, превратишься не в судью Эллиота, а в мистера Калкина! – это показалось ему смешным, и он даже прихохотнул.
  Но на самом деле это был хороший ответ – он означал, что папа все же не против университета. Ты заикнулся о том, что хорошо бы нанять преподавателя для подготовки, но папа не испытал восторга по этому поводу.
  – Ты начни, а там посмотрим. Может, оно тебе самому через неделю надоест.

  И ты принялся за зубрежку.
  Начать стоило с математики – ты выпросил у мистера Калкина книжку "Арифметика" Джозефа Рэя. Периодически ты заходил в школу и спрашивал у него про места, которые не до конца понял или просил погонять по формулам. Книжка была написана блестяще, и арифметику с началами алгебры ты кое-как освоил, или, вернее, понял, что за год точно освоишь.
  Историю США ты и так неплохо знал – с твоим-то интересом к политике! Но в "подготовиловку" надо было сдавать еще и древнюю историю - про тех самых фараонов с цезарями. Единого учебника тут не было, на помощь пришел дядя Верджил – он взялся за дело с охотой и подыскал для тебя исторические очерки о главных вехах древней истории. Ты познакомился с Пуническими войнами, узнал про Александра Македонского и с удивлением для себя понял, что оказывается, события, описанные в Библии происходили не когда-то там, а во вполне конкретный исторический период! Ветхий завет – во времена Фараонов и Ассирийской Империи, а Новый – во времена Римской Империи. Это было поразительное открытие для юноши: библейские тексты словно обрели осязаемость. И еще ты понял, что никто из твоей семьи или соседей ничего этого не понимают. В их воображении Вифлием не особенно отличался от Луисвилла, а Иерусалим – от Франкфорта. А для тебя – отличался, еще и как, и потому становился не менее, а более реальным.
  Еще нужно было разделаться с географией – и тут, как ни странно, отцовская книжная полка здорово помогла, а именно – та самая книжка Пола Аллена про экспедицию Льюиса и Кларка. Ну, и еще дядя Верджил купил тебе в подарок атласы с картами – по Соединенным Штатам и по всему миру. Учить всё-всё было не обязательно, но уметь показывать на карте Канаду, Нассау, Босфор или побережье Леванта – необходимо. География оказалась лучшей "подругой" истории – теперь ты мог прикинуть, какой гигантской была Римская Империя (хотя и меньше США, но скажем так, размером как раз с южные штаты) или империя Александра Македонского.

  Все это было здорово, но вот что делать с латынью и греческим ты все еще не очень понимал. Нужен был репетитор, а папа тратиться не хотел. И его можно было понять – репетитору пришлось бы ездить из Лексингтона в Николасвилль, а это, знаешь ли, далековато! Сколько он запросил бы?
  – Спроси священника, – подсказал дядя Верджил.
  Пастора вашей церкви в Николасвилле звали преподобный мистер Алистер Джослин, выслушал он тебя с удивлением, но потом кивнул.
  – Такое стремление к учебе весьма похвально! – сказал он. – И я удовлетворю его. Конечно, я прекрасно владею древнегреческим. Но молодой человек вроде тебя, Джеймс, не должен вкушать один только хлеб знаний, без хлеба веры.
  Ох, лучше бы он просто попросил у папы денег...
  Но нет, конечно, денег ему просить за такое было неуместно – папа ведь и так платил за скамью, и еще жертвовал овес для пастырской лошади, так что преподобный поставил условие: в обмен на уроки ты должен был заучивать по главе из Нового Завета каждую неделю, а он помогал тебе перевести её на греческий. И честно говоря, первая часть оказалась посложнее второй. Представляешь, что такое выучить наизусть Послание к Римлянам?
  Видя, что в зубрежке Нового Завета ты не очень преуспеваешь, но в целом парень умный, преподобный стал приглашать тебя к себе в дом, где ты помогал ему с канцелярской работой – приход был немаленький, и бумажек, которые требовалось переписать, накапливалось много: от метрических книг до черновиков проповедей.
  Честно говоря, находить общий язык с пастором Джослином тебе было сложно – вы не очень сошлись характерами. То ли ты верил в бога как-то не так, то ли он слишком придирался к тебе во время уроков, то ли Библия была недостаточно интересным материалом... Но так или иначе, с греческим дело понемногу продвигалось.

  Оставалась латынь. Сначала ты думал, что с латынью-то будет проще – все же буквы там похожие, да и каждый врач её знает. Должен знать. Но ваш Николасвилльский врач ответил, что ему делать больше нечего, как заниматься с тобой латынью (по его интонации ты начал подозревать, что и владеет он ею не в совершенстве).
  Дядя Верджил и тут помог, чем смог – раздобыл тебе "Латинскую Грамматику" Росса и "Первый урок греческого" Адамса.
  Ты сунул в них нос, но учить язык по самоучителю оказалось не проще, чем танцам.
  Ты даже вдруг впервые серьезно усомнился, что поступишь не только в Университет, но даже в "подготовиловку".

  А тем временем случилось событие, которое на некоторое время затмило практически все остальные. Мнения по поводу этого события в вашем доме были такие: одни считали, что это просто нечто не очень приятное, но что поделать, вроде затянувшейся плохой погоды, а другие воспринимали, как нашествие гуннов.
  К вам в гости приехала тетушка Лавиния.

***

  Тетушка Лавиния была двоюродной сестрой твоего папы. Ты её почти и не помнил – последний раз она приезжала лет шесть назад, когда тебе было восемь, и папа с тех про неё никогда не говорил. Ты только помнил, что тогда всё закончилось скандалом. (Сильно позже, расспросив дядю Верджила, ты выяснил, что в тот раз, в 1852 году, она пришла на собрание демократов в баре в Николасвилле и топором (да, топором!) пробила бочку с виски. Но надо рассказать о ней поподробнее, чтобы понимать, зачем она это сделала.)
  Внешность тетушки была очень примечательной. Она была дородной и высокой сорокалетней женщиной, которую Господь Бог одарил приятной, хотя и несколько избыточной полнотой, а один из белых конюхов краткой характеристикой: "Да-а-а, такую и лопатой не убьешь". У неё были широкие крылья носа, которые она, будучи в гневе или негодовании (а это было её нормальным состоянием) воинственно раздувала, что делало её похожей то ли на Афину, то ли на скандинавскую Валькирию. От природы светловолосая, она носила большой русый шиньон. Тогда ты слишком робел при ней, чтобы задуматься, красива ли она, но попозже, когда ты начал лучше разбираться в женской красоте, то понял, что если бы её пыл поумерился вдвое, кавалеров нашлось бы достаточно.
  Тетушка Лавиния жила в Огайо, очень далеко, вышла там замуж за торговца углем, и там же овдовела. Денег ей муж оставил много, сыновей у них не было, а две дочери умерли в младенчестве. Как я уже говорил, тетушка была широка в кости, и к этому прилагалась широкая известность в широких же кругах – она была последовательным борцом с пьянством, общественным активистом, и членом общества аболиционистов, хотя больше помогла или навредила она этому обществу своей яростной агитацией – еще вопрос.
  Тетушка любила кукурузный пудинг (и вообще любые сладости), быструю езду в коляске, республиканскую партию и спорить. Переспорить тетушку было очень трудно – она жила по принципу: "Если кто-то сказал слово, мне надо сказать десять."
  Папа, конечно, принял её с большой неохотой, но отказать тетушке Лавинии означало бы гарантированно вызвать скандал, о котором узнают вообще все родственники, а также серьезные люди в Огайо – а ведь он продавал лошадей и в Огайо тоже, так что не принять её он не решился. Приехала она к вам якобы по рекомендации врача, прописавшего "сельский климат" для лечения "легочной хвори". Может, так оно и было, в том смысле, что врач действительно ей что-то такое прописал. Только вот, не считая полноты, миссис Лавиния Дрэдфорд выглядела самым здоровым человеком, которого ты встречал в жизни. И после того, как она повидалась с дядей Верджилом, которого очень ценила, дядя по большому секрету рассказал тебе, с чем был на самом деле связан её приезд.
  Тетушка Лавиния жила в Оберлине и закончила Оберлинский колледж – первый колледж в стране, который начал принимать женщин. И как раз сентябре 1858-го в этом городе случился инцидент, известный как Оберлинское Освобождение. Как ты вероятно знал, по федеральному законодательству северяне были обязаны выдавать беглых рабов их хозяевам даже с территории свободных штатов, и как раз такого вот беглого раба, Джона Прайса, дернувшего из Кентукки в Огайо (где рабство было давным-давно отменено), и поймали в Оберлине. И собирались вернуть назад: федеральный маршал даже успел довезти его до соседнего Веллингтона. Но толпа активистов из Оберлина последовала за ним, окружила отель, выломала двери и вытащила Прайса из подвала. А потом укрыла в самом Оберлине и быстренько переправила в Канаду. В толпе этой были в основном свободные негры, а также люди, тесно связанные с Колледжем (и даже некоторые профессора). И тётушка Лавиния тоже, конечно, была там, ездила в Веллингтон и помогала прятать Прайса.
  Шум поднялся знатный! Большое Жюри выдвинуло обвинения против тридцати семи человек. В итоге-то с большинства обвинения сняли, но тогда, осенью, это было еще неясно, а тетушка в свои сорок лет была уже не такой дерзкой, как в тридцать четыре, и немного струхнула – свободу она любила, но чесс-пай и кобблеры тоже любила. Она обоснованно засомневалась, что в тюрьме её будут кормить кобблерами и чесс-паями. Поэтому тетушка временно покинула Оберлин, чтобы немного пропасть из виду и не стать тридцать восьмой в этом списке.
  Впрочем, "затаиться" по её мнению не означало отказаться от своих взглядов. Поэтому тетушка Лавиния смело и много говорила о политике, порицала пьянство, ругала прислугу и папиного конгрессмена, и даже ваших негров – за то, что они плохо работают (и, конечно, приводила это как довод против рабства). При этом она умела так витиевато выражаться, что твой папа иногда не знал, чем ответить. Например, президента Бьюкенена (который не нравился папе, но который все же был демократом, и поэтому па говорил о нем с осторожностью), она назвала "Вашингтонским Сфинксом из дешевого папье маше" и прибавила, что он равно боится и размокнуть от северного дождя, и растаять от южного жара, и что все ждали от него твердости Юлия Цезаря, но энергии в нем не больше, чем в статуе Цезаря. Папа, конечно, понял суть, но половины слов не понял. Зато еще он понял, что на равных с таким противником "драться" невозможно, и, последовав тактике президента, сам превратился в статую Цезаря на время обедов. Он побаивался ненароком отворить кран у фонтана, который заткнуть потом будет очень тяжело. Да и вся ваша семья последовала этой мудрой тактике, а спиртное на стол выставлять перестали, и папа только тайком приглашал дядю Рэндольфа в свой кабинет поздним вечером, чтобы за стаканом бурбона вспомнить "хорошее время", когда тетушка воевала где-то в другом штате.
  Из-за вашей пассивности, не имея ни поля боя, ни достойного врага, тетушка быстро начала скучать. В Николасвилле друзей у неё не было (там еще помнили её выходку с топором), в гости её приглашать не очень-то рвались. Видимо, поэтому она и сыграла в твоей жизни неожиданную роль.

  Надо сказать, что учился ты после обеда и по вечерам.
  Утром папа давал вам с Гарри какие-нибудь поручения по хозяйству, и ты старался поскорее разделаться с ними до полудня. После обеда в доме было шумновато, поэтому ты брал учебник (или самоучитель по танцам) и шел в сарай или, если похода была хорошая, вовсе отправлялся куда-нибудь посидеть под деревом или на берегу ручья. Но чем сильнее дышало осенью, тем хуже становилась погода, тем быстрее наступали сумерки. Читать в сарае вечером было неудобно, а таскаться туда с фонарем ты не решался, потому что так можно было и сарай случайно спалить. Да и прохладно там было! Поэтому до ужина ты искал укромный уголок в доме – либо у себя в комнате, либо около углового секретера в гостиной, и пытался стать как можно незаметнее и сосредоточиться на чтении. Ну, а когда заканчивался ужин – приходил в опустевшую столовую, зажигал свечу или даже две свечи, застилал стол газетами, чтобы не испачкать скатерть, и делал письменные упражнения.
  И однажды как раз в такой момент тетушка и застала тебя в столовой.
  – Что это ты тут делаешь? – поинтересовалась она и стала перебирать твои книжки.
  Ты её побаивался (её все в доме побаивались) и хотел, чтобы она поскорее ушла, поэтому стал как можно более скучно рассказывать, что готовишься к экзаменам.
  – О, ничего себе! – изумилась тетя. – Это Говард настоял? Или ты сам захотел?
  Ты сказал ей, что наоборот, папа не то чтобы против, но и не очень за, вот и преподавателя нанимать не стал... Не хочет, чтобы ты был заучкой и все такое...
  – А ты скажи ему при случае: Doctrina sed vim promovet insitam! – сказала тётя, подняв указательный палец. – Запомнил? Это Гораций. Давай, запиши!
  В общем, слово за слово, тётя взяла на себя и твою подготовку по части латыни, и по части грамматики, да и по истории. Математика была, что называется, не самой сильной её стороной (большую часть формул она благополучно позабыла уже через год после выпуска), но когда она узнала, что ты не только собираешься в Университет, а еще и питаешь симпатии к республиканской партии, то приняла в твоем обучении самое живое участие! Часами гоняла тебя по географическим атласам, рассказывала, как выглядят экзамены и чего вообще ждать. Только вот греческому барышень не учили, так что тут она помочь не могла.

  Уже через две недели вы подружились, или, вернее будет сказать, что тетушка Лавиния сильно к тебе привязалась, ну, а что ты чувствовал по отношению к ней, мне судить трудно.
  Но она стала вообще интересоваться всем, что происходит в твоей жизни, и когда ты ответил, что вот, с танцами не клеится, она сказала:
  – Et nos aliquod nomenque decusque gessimus! – потрепала она тебя по волосам. – Когда-то в Оберлине я... много танцевала. И поверь, в заведениях, по сравнению с которыми ваша "Фиалка" – жалкие деревенские танцульки. А впрочем, не люблю хвастать! "Больше дела, меньше слов," так Говард говорит? Завтра же и начнем заниматься!
  И вы, отложив на время книжки, стали осваивать танцы.
  Папа очень удивился, когда узнал об этом, но он был рад тому, что неуемная энергия тетушки нашла столь мирное русло.
  Тут обозначились некоторые проблемы: тетушка научила тебя, как держать объятие и постуру, научила шагам, отбивала для тебя ритм, но без музыки это все равно было не то – как учиться плавать, лежа на песке.
  – Нужен музыкант! – сказала она.
  Ты предложил пойти к папе и попросить денег – это вообще был стандартный вариант решения проблем, который первым приходил тебе в голову.
  – Погоди-ка, – возразила тётя. – Не поверю, что Хэзел не умеет играть ни на чем.
  Ты сказал, что не помнишь, чтобы твоя мама питала пристрастие к музыке, а если и так, то она не играла уже целую вечность.
  – Ну и нам тут не концерты давать! – возразила тетушка резонно.
  И оказалась права – мама, выслушав её, согласилась, что помочь тебе надо, кликнула Айзека, который приволок её старый сундук. Когда сундук открыли, оттуда пахнуло кедровым маслом и лавандой. Мама достала из него очень странный предмет. Это был "мьюзик-бокс", как его называла тетушка, а мама называла по-простому, "хог-фиддл" – продолговатый ящичек причудливой формы, к которому крепились струны. Ты заметил, как лицо у мамы стало задумчивым, и на нем отразилось одновременно и что-то приятное, и что-то грустное. Она подержала инструмент в руках, погладила его и стала натягивать струны.
  Пока мама вспоминала, как играть на хог-фиддле (струн надо было касаться медиатором – костяной пластинкой, тоже пролежавшей в сундуке лет пятнадцать или двадцать), вы тем временем стали разбирать пожелтевшие ноты. Ты в них ничего не смыслил, а тётя, полистав, сказала, что надо будет купить в Лексингтоне что-нибудь поновее, но на первый раз сойдет. Мама, конечно, не могла заменить целое трио музыкантов, а звук у "мьюзик-бокса" был старомодно-металлический, но вам этого для занятий вполне хватало: ты шагал по комнате, обнимая тетушку Лавинию под мягкий перебор дульцимера.
  Поначалу ты очень смущался – это же была первая женщина, не считая матери и негритянок, до которой ты дотрагивался. У тебя потели ладони и пересыхало в горле. Ко всему прочему, она была выше тебя ростом. Но тетушка не уставала тебя подбадривать.
  За несколько дней вы попробовали кадриль, рилы и перешли к вальсам. И тогда ты заметил, что тётя, обычно уверенная в себе, как груженая углем вагонетка, сама немного смущается. Ты не понимал, в чем тут дело? Ты слышал, что вальс – уже немного непопулярный танец, так что тут такого? Не полька вроде.
  Как и большинство сложных вопросов на том этапе твоей жизни, этот следовало адресовать дяде Верджилу. Оказалось, что сейчас-то вальс разрешен, но еще лет двадцать назад считался адски неприличным танцем молодых повес. Ты удивился и спросил, почему, и вот тут дядя посмеялся и сказал: "Однажды сам поймешь, Джимми." Ты правда не понимал – кадриль и рилы с их прыжками и притоптываниями казались тебе куда более веселыми и озорными.
  Где-то через месяц или два тётя заявила, что ты все умеешь, надо идти на танцы. Был ноябрь 58-го, как раз должны были состояться танцы на день благодарения.
  Ты высказал разумные сомнения по этому поводу. Тогда тётя сказала, что в "Фиалке" ей, конечно, танцевать немного не к лицу, а вот на танцы в Николасвилльском корт-хаусе она с тобой пойдет и там-то и примет у тебя "экзамен".
  Это были танцы совсем другого рода – "большие", на которые съезжался весь округ. После заседаний суда и лошадиных торгов все здание превращалось в танцплощадку. Там было много людей (вся округа), и в толпе было не особенно видно, как ты там танцуешь. Кроме того, поскольку это было массовое событие, мужчинам там вполне позволялось опрокинуть стаканчик-другой (тётя тебе, конечно, строго-настрого запретила это делать).
  Ты очень волновался, когда приглашал её, но оказалось, что все не так страшно! "Когда знаешь, что делать, бояться некогда," – заметил потом Гарри.
  Вы станцевали кадриль, станцевали и вальс, а шотиш и польку пока хотели пропустить. Но какой-то респектабельный веселый господин с рыжими бакенбардами пригласил твою тётю и на польку – ты видел, как она кружилась в сумасшедшем темпе, и не мог поверить, что вот это – миссис Лавиния Дрэдфорд со всей её дородностью и монументальностью!
  Тётя вернулась к тебе, раскрасневшаяся: к её лбу прилип локон от шиньона, и она энергично обмахивалась веером.
  Потом она сложила веер, наклонилась и спросила у тебя шепотом:
  – Ну как я? Не опозорилась? – как будто экзамен сдавал не ты, а она.
  Что ты ей тогда ответил?

***

  Еще немного практики – и ты уже был готов снова попробовать себя в "Фиалке". Вы с Гарри там давно не появлялись – он частенько пропадал со своими новыми товарищами из Гвардии.
  Было начало декабря.
  Ты шел туда, полностью погруженный в мысли о том, как пригласишь, наконец, Вики Бурбридж, и все, может быть (если повезет!) будет, наконец, хорошо.
  А потом вошел внутрь и почти сразу увидел братьев Шорли. Вы с Гарри переглянулись – а Шона-то вы позвать с собой и забыли! Оставалось надеяться, что все как-нибудь само собой пройдет хорошо.
  Но всего через четверть часа вы услышали за спиной знакомый голос:
  – Привет, парни! – сказал Шон, подойдя к вам с дымящимся стаканчиком. Зимой на танцах пили не лимонад, а подогретый сидр со специями. – Давненько вас не было!
  – Привет! – ответили вы в один голос.
  – Я думал, чего вы меня все не зовете да не зовете? Может, сказал что-то не то? Потом спросил у своего брата, а он мне говорит, мол, вы совсем занятые стали: один в генералы метит, другой в конгрессмены. Ну, а я сам стал сюда ходить – я теперь немного, да зарабатываю. Рад что вы пришли!
  Он говорил просто и незатейливо, но ты почувствовал в его словах еле слышное то ли заискивание, то ли неуверенность – он как будто прощупывал, а вы будете с ними вообще водиться теперь, когда у вас такие связи и такие планы. А он как был "помощник конюха", так и останется еще надолго. А потом станет кем? Старшим помощником конюха?
  Но вы по понятным причинам очень обрадовались его кампании, потому что Шорли на вечеринке было что-то больно много! С ними были еще два их кузена, получалось, что их четверо, а вас без Шона двое. Конечно, они не могли вас просто так отколотить – получилось бы, что они агрессоры, хулиганы, и их могли бы больше на танцы не пустить. Скорее всего, они подстерегли бы вас после танцев. Но и прямо на танцах подраться было можно, нужен был только хороший повод, казус белли, как говорил дядя Верджил. Нужно ли говорить, что он нашелся?
  Они стали вас задирать по очереди: сначала толкнули Гарри, вроде как "столкнулись", но он это дело спустил на тормозах. Потом поперек тебя пригласили девочку – и ты тоже промолчал. А потом один из них словно бы случайно опрокинул стакан сидра на рубашку Шона Пирса.
  Рубашка для танцев у него была одна, и Шон разозлился. Гарри знаками стал показывать ему, чтобы он тоже промолчал: три против четырех – так себе расклад. Но Шон его намеков, видно, не понял.
  – Пойдем поговорим, – заявил он прямо в лицо Кельвину. Шорли только этого и ждали. Все вы всемером направились на улицу.
  Брат сказал тебе шепотом, что это не ваше дело, раз Шон не понимает, когда момент не подходящий – тем для него хуже, а вам бы как-нибудь в драку не лезть, если вас не трогают. Но и совсем не пойти вы не могли – вышло бы трусливо. И еще... любопытно же было, чем кончится?

  Когда вы вышли из теплого, полного веселого гомона и музыки здания в колючий полумрак декабрьских сумерек, вас обдало, как тебе показалось, могильным холодом, хотя снега и не было.
  Переговоры прошли с прямотой, которая сделала бы честь некоторым сенаторам.
  Шон сказал:
  – Парни, чего вы нас задираете? Я не хочу с вами драться, но вы нарываетесь.
  – А по-моему, это вы нарываетесь, – ответил Кельвин. – Это вы задираетесь. И вас надо проучить. А коли вы боитесь драться по-мужски, так мотайте к себе на ранчо и больше сюда носу не показывайте. Так свои скальпы сбережете.
  – Какие скальпы, ты дурак совсем? – разозлился Шон еще больше. – Ну, не можете вы мирно, давайте раскидаем по неделям. Вы в этот раз тут танцуете, а мы в следующий. И все довольны!
  – Он меня вроде как дураком назвал? – вместо ответа спросил Кельвин своего брата.
  "Ща начнется," – тяжело вздохнул у тебя над ухом Гарри.
  – Не вроде как, а назвал! – поддакнул его брат. – И я бы этого так не стерпел.
  – Мистер, вы назвали меня дураком?
  – Ну, я в запале! Какой я тебе мистер, ты чего?! – с досадой отыграл назад Шон. – Не цепляйся к словам. Вы чего тут, всерьез драться собрались? Как вы потом танцевать-то будете?
  Это прозвучало по-дурацки и глупо: он как будто не понимал, что сейчас вчетвером Шорли с кузенами устроят ему хорошую взбучку, после которой действительно не вернешься в зал. Но он, похоже, не догонял, что вы с братом спасуете. А может, ты и не собирался спасовать?

  О чем ты тогда думал, понимая, как все будет? Кинулся бы ему на помощь? Встал бы спина к спине? Или просто помог бы подняться из грязи и отряхнуть костюмчик? Бросил бы вслед Шорли: "Вот ублюдки!" – но тихо?
  Стоил ли Шон Пирс того, чтобы за него вписаться? Или он подписал себе приговор уже тогда, когда раньше тебя начал танцевать с Вики?
  Или просто он был "мясо", "пехота", ваш живой щит, а вы – богатые, умные дети успешных родителей?

  В ответ на последнюю реплику Кельвин просто дал ему затрещину – для начала даже не кулаком, а так, ладонью хлопнул его по уху. Ты знал, что если рука тяжелая, то и так будет больно.
  Шон отступил, схватившись за ухо, но не вскрикнул.
  – Ну и дурак! – сказал он только упрямо. Изо рта у него вылетал пар, когда он говорил. Он скинул свой поношенный, явно с братского плеча, сюртук и бросил его на стоявшие неподалеку ящики. Кельвин раздеваться не стал.
  Шорли приготовились бить Шона, но Кельвину как бы предоставлялось "право первой ночи" – ты догадался, что сначала видимо это будет вроде как поединок, а потом, если Шон вдруг начнет брать верх, остальные трое придут на помощь.
  Кельвин двинулся вперед (легко начинать первым, когда чувствуешь за собой превосходящую силу) и даже вроде замахнулся, но... не ударил. Не успел. Шон чет такое сделал непонятное, махнул согнутой рукой, так что вы даже не поняли, локтем что ли зарядил? Или нет?... Слишком резко и быстро, без особого размаха, но повернувшись всем телом, как будто прянув вбок. Вы в своих детских драках никогда не видели, чтобы так кто-то кого-то бил, вы всегда били с размаху, отведя плечо, дубасили, и сначала подумали, что Шон просто не попал, а Кельвин увернулся.
  Но Шон попал.
  Кельвин уронил руки, как плети, а потом упал, ссыпался на землю, как пьяный, как будто ноги держать перестали. Все ждали, что он тут же вскочит, будет драка – но он не поднялся и даже не пошевелился.
  – Готов? – словно сам себя спросил Шон и сплюнул на сторону. Потом потрогал ухо. – Готов. Вот же дурак.
  Все стояли, оцепенев. Потом Шорли пришли в себя, но вместо того, чтобы кинуться на Шона, начали трясти Кельвина.
  – Ты его убил!? – крикнул Эндрю пораженно.
  – Какое там. Просто в рыло дал, – ответил Шон, и в подтверждение его слов Кельвин что-то промычал с земли. – А че? Драться так драться. Сам захотел. Еще хотите драться? Если нет, я тогда дальше танцевать пойду.
  Ему никто не ответил, он пожал плечами, накинул сюртук и крикнул вам:
  – Пошли наверх, парни! Зябко тут. Я и вспотеть не успел.
  Пока вы поднимались по лестнице на второй этаж, он сказал:
  – Надеюсь, вы не в претензии, что я вам подраться не дал. Вы, наверное, и сами им вломить хотели. Но просто можно так рубашку порвать. Или костюм испачкать. Как танцевать-то потом грязным?

***

  Шорли на танцы не вернулись – поехали домой. Потом, через пару дней, вы узнали, что у Кельвина оказалась вывихнута челюсть.
  Некоторое время вы подождали, постояли в сторонке и выпили сидра, а потом все же нормально потанцевали.

  Не берусь судить, что на тебя произвело большее впечатление: первая "настоящая" драка, свидетелем которой ты стал, или первый танец с Вики Бурбридж.
  Ты страшно боялся, что выглядишь ужасно, но ей, кажется, все очень понравилось.
  После кадрили, она попросила тебя принести ей имбирного эля. Ты сбегал вниз, чуть не скатившись по лестнице: напитки продавали на первом этаже, где был каретный сарай и галантерейная лавка, в которой и варили для вас сидр, имбирный эль с патокой и чай со специями.
  – Правду говорят, что вы учиться надумали? – спросила она. – А где, если это не секрет? Вы там, говорят, все языки учите и еще разные науки.
  Ты пораженно спросил, откуда она знает.
  – Да вот, мистер Пирс рассказывал, – взмахнула она рукой.
  Ты спросил, часто ли они танцуют вместе.
  – Да, довольно часто. Так где же вы собираетесь учиться? Ого, в университете! Сложно туда поступить?
  У вас завязалась беседа, и ты не заметил, как она превратилась в твоё сольное выступление, а Вики слушала "с раскрытым ртом" (хотя, конечно, рот у неё был закрыт). Наконец, кто-то пригласил её на танец, и она согласилась, но дала тебе понять, что хотела бы еще тебя послушать!

  Однако танцы скоро закончились.
  Было решительно непонятно, так кто же ей нравится? Шон Пирс, с которым она часто танцует, или ты?
  Но как это можно было выяснить? Прямо спросить у Вики? Ты для начала спросил у Гарри.
  – Сложный вопрос, – сказал он. – Как по мне, ты ей больше подходишь. Но хорошие девочки, знаешь ли, любят плохих мальчиков.
  Ты спросил, а разве Шон плохой?
  – А ты думаешь, он у тёти научился людей с одного удара валить? – брат явно позавидовал этой его способности.
  Такой ответ тебя еще больше запутал.

***

  Зима в штате выдалась оживленной на разные события.
  Конечно, много обсуждали Оберлинско-Веллингтонский инцидент, но им дело не ограничилось. Начиналась предвыборная гонка – старые демократы почувствовали, что Оппозиционная партия (которая потом и переформировалась в партию Конституционного Единства) наступает им на пятки, и предприняли "ответную атаку". Во Франкфорте давал жару Бериа Магоффин – он произносил много речей, где объяснял важность компромиссов "по некоторым вопросам", но неизменно подчеркивал, что нужно соблюдать закон о рабстве, а штаты имеет право на сецессию и самоопределение. Джош Белл, лидер "оппозиционеров" возражал ему, что такая позиция является слишком жесткой и толкает страну к расколу, что Кентукки не должен напрямую поддерживать Юг. Магоффин в целом лидировал, но наиболее умеренные люди, всерьез боявшиеся войны, прислушивались к Беллу.
  А бояться было чего – в штате происходило то, что можно было бы назвать "военным психозом": молодые люди заказывали мундиры, покупали мушкеты и сабли. В Лексингтоне, куда ты приезжал к дяде Верджилу (ты подрос, и тебе уже разрешали брать коляску в одиночку, даже в будни), частенько можно было слышать чистую, резкую, "как горохом по стенке" дробь: Трам. Трам. Трам-там-там! Трам. Трам. Трам-там-там! Это тренировалось маршировать ополчение.
  Но люди были заняты не только политикой: кентуккийская пенька, которую выращивали в Блюграссе, сильно подорожала, феноменальный взлет цен даже называли "конопляной лихорадкой". Твой дедушка, на ферму к которому ты заехал как-то на повозке, заработал столько, что от щедрот подарил внуку целый доллар. Ты помнишь, как он вложил тебе в руку эту монетку: крупную, тяжелую, она приятно холодила ладонь. Папа тебе карманные деньги выдавал в лучшем случае квортерами, и это был первый твой доллар – пусть не заработанный, но твой.
  Папу же больше интересовали новые правила для скачек, принятые в Лексингтоне, а также привезенные из Англии новые жеребцы производители. Он очень хотел бы купить такого, но цены кусались.
  Тем более, что появились новые расходы. Весной у тебя родилась сестричка – её назвали Вирджинией в честь "старого доброго штата", из которого приехали ваши предки. А домашние называли её Джинни. Для неё наняли кормилицу негритянку - не купили а взяли в аренду. Все были рады, кроме, пожалуй, твоего дяди Рэндольфа и тети Эммы – для них это было горьким напоминанием, что у них то детей нет, и, видимо, не будет.

***

  Миновала зима, прошла и весна.
  Подготовка твоя продвигалась отлично! Освоив азы греческого, ты больше не ходил к пастору, справедливо считая, что для подготовительной школы твоих познаний хватит. Зато налег теперь на остальные предметы.

  В танцах тоже наметился прогресс.
  – Plausu et votis omnia laeta! – сказала тетушка Лавиния, когда узнала об этом.
  Правда, Вики в январе на них ходить перестала – тяжело заболела её мать, она, как добродетельная девушка, считала, что не может веселиться, пока мать не выздоровеет.
  Но ты познакомился и с другими весьма привлекательными юными особами.
  Мэри Макферсон была, наверное, не очень хорошей партией, но милой и приличной девушкой, к тому же она только начала выходить на танцы в этом году и по сравнению с ней ты был уже опытный танцор. А почувствовать себя рядом с кем-то уверенным, опытным танцором тебе было, как ни крути, очень нужно!
  Была еще такая Сара Бекер, из самого Лексингтона – как и многие девочки, она приходила на танцы с "негритянской нянькой", но эта нянька была свободной, и Сара называла её Миссис Дорн, что звучало очень современно! Миссис Дорн сильно отличалась от типичных негритянских нянек – она была серьезной, независимой, но посмотреть на танцы любила. Сара оказалась из очень прогрессивной семьи, ну и еще она была красивой – у неё были черные волосы, которые очень хорошо оттеняли черты лица, и если Вики тебе казалась Белой королевой, то Сара была, безусловно, Черной Королевой.
  И еще была одна очень милая девушка, Дэйзи Фонтэйн, из семьи ранчеров, но ранчо находилось поблизости от Лексингтона. Она много смеялась, легко находила общий язык, и всегда у неё не было отбою от кавалеров – молодые люди собирались вокруг неё в кружок и старались произвести на неё впечатление. Она умела быть юной леди, но при этом не быть высокомерной – все считали её одновременно и славной, и достойной, а это было редкое сочетание. Молодые люди при ней часто спорили, чтобы "оттереть" друг друга, и когда ты перестал робеть и начал включаться в эти споры, оказалось, что она высоко ценит твоё мнение.

  Но ближе к лету Вики вернулась на танцы.
  Ты помнишь, как в июне после танцев вы вышли на улицу вдвоем: ты и Шон, а Гарри в тот раз не было. Шон к этому времени возмужал – ему только-только исполнилось восемнадцать, но походил он уже на двадцатилетнего. У тебя-то голос еще ломался, а он уже говорил низким, глухим голосом. И еще он начал курить. Но даже на папиросную бумагу у него денег не хватало, как бы он ни хорохорился перед вами и не говорил, что "теперь зарабатывает", поэтому курил он копеечную трубку из кукурузного початка, которую вырезал либо он сам, либо его брат.
  Вот он и потягивал её, а ты стоял рядом и думал: попрощаться и идти или все же поговорить?
  – Спросить чего хочешь? – уточнил Шон.
  И ты спросил, серьезно ли он настроен по отношению к мисс Бурбридж.
  – А-а-а, ты об этом... – протянул Шон. – А зачем? Ты сам к ней что ли неровно дышишь?
  Ты кивнул.
  – Да брось ты, какой серьезно. Кто я, а кто она? – с тоской сказал Шон. – Так, потанцевать только.
  Он хмуро выколотил трубку о ладонь, но вдруг заулыбался.
  – Моя сестра, кстати, тоже скоро на танцы придет. Ну, может, не в этом году. Но в следующем точно! Может, она тебе понравится. Ты скажи тогда.
  Потом он посерьезнел.
  – Слушай, а ты прямо уже в ниверситет этот поступаешь осенью? – спросил он, быть может, чтобы заполнить паузу, а может, ему и правда было интересно.
  Ты сказал, что еще пока нет, там надо сначала в "подготовиловке" год отучиться, а потом, если па согласится заплатить, поступишь. Но что и в неё экзамен непростой – латынь, математика...
  – А сложно это? Хотя че я спрашиваю! Конечно, сложно. Латынь! Я вон, знаешь, имя своё так и не запомнил, как писать – сказал он. – Все время путаю. То ли на "эс", то ли на "эс-эйч". Как правильно-то?
  Ты сказал, что только "эс".
  – Можно, я зайду как-нибудь? Выжжем на чем-нибудь, чтобы я не забывал больше. А то неловко, а па с братом насмехаются! Говорят: мы и сами не семи пядей во лбу, а ты, Шон, вообще болван. Может, так оно и есть, а имя своё знать надо. На чем бы выжечь-то? – Он похлопал себя по карманам. – На ручке ножа что ли... О! На расческе можно. Поможешь?

***

  В августе 1859 состоялись выборы, и Бериа Магоффин победил.
  К сожалению, тетушка Лавиния так и не дождалась твоего поступления в подготовительную школу – она все-таки что-то такое обидное сказала па, когда тот на обеде сказал тост за губернатора Магоффина. И он не то чтобы выгнал её, но стал доходчиво намекать, что она загостилась. Да и дядя Рэндольф в этом ему помог – он не умел веско говорить, но умел выразительно молчать. Он так резал мясо за обедом и так передавал тетушке тарелки, что это было лучше всяких слов.
  Оберлинский процесс давно завершился: весной со всех участников, кроме двух, сняли обвинения, и даже тем, кого приговорили, наказания определили не слишком суровыми – Симеона Бушнелла, который управлял повозкой, приговорили к штрафу в 600 долларов и двум месяцам заключения, а Чарльза Лэнгстона (это был негр, притом выпускник колледжа!), который больно дерзко говорил на самом процессе, получил только три недели тюрьмы и сотню долларов штрафа.
  И это был, надо сказать, неожиданный и хороший исход! Но завершилось все так не потому что в федеральном суде сидели какие-то очень уж мягкосердечные люди, а потому что огайские аболиционисты вписались за своих по полной программе: они обратились в местный суд в округе Лорейн, который выдал ордера на арест самих работорговцев и федерального маршала, обвинив их в незаконном похищении человека на территории штата. Был целый юридический кризис, настоящая борьба.
  Но кризис разрешился, а значит, тетушку больше ничто не удерживало. Да она и сама давно начала скучать по Оберлину, Коламбусу, товарищам по борьбе и своей политической деятельности.

  Так что тетушка уехала, сказав тебе напоследок:
  – Vince animos iramque tuam! – ты уже достаточно хорошо знал латынь, чтобы перевести это выражение: "Властвуй над своим разумом и своими страхами".
  Она прощалась не только с тобой – она прощалась также с последними отголосками своей молодости, и потому едва не плакала. Но, конечно, она была южной леди, да еще и выпускницей Оберлина, и поэтому совладала с чувствами, и платок её остался сухим. А чтобы отвлечь себя, напоследок она подарила тебе свой дорожный наборчик – чернильницу с винтовой крышкой и несколько дорогих английских стальных перьев. Она верила, что ты станешь если не конгрессменом, то уж точно адвокатом.
  Ты помнишь первый семейный обед после её отъезда. Место, на котором она сидела, никто почему-то не решился занять.
  Все молчали, а потом па кивнул, и старый Вуди разлил по бокалам вино.
  Па взял бокал, прочистил горло и произнес:
  – А чего вы все молчите-то? Все, можно говорить теперь! – и грянул хохот.
  – У меня чувство, как будто мы выдержали осаду Йорктауна! – сказал дядя Рэндольф.
  – Ура нашему мистеру Вашингтону! – подняла бокал с вином тетя Эмма, глядя на папу.

***

  Ты выдержал экзамен в подготовительную школу в сентябре, и приехал домой веселый и довольный.
  – Ну, ладно, – сказал папа. – Молодец, чего уж. Первый шаг сделан. Значит, теперь будешь в эту подоготовительную ходить. А где ты жить собираешься?
  Тут ты понял, что этот вопрос совсем вылетел из твоей головы – казалось, что надо сдать экзамены, а там само все устроится. А правда, где? Ездить каждый день на коляске с ранчо до Лексингтона? Нет, так не получится: тебе надо было быть на занятиях уже в восемь утра.
  Снять квартиру? Да, надо было снять квартиру. На какие деньги?
  Папа ждал, что ты попросишь его. Но тебе было шестнадцать лет, а в этом возрасте подростки, как известно, любят выкинуть что-нибудь такое, чтобы доказать себе и родителям, какие они самостоятельные.
  Поэтому ты поехал к дяде и спросил, можно ли тебе пожить у него этот год подготовительного курса?
  Дядя Верджил был одновременно и рад, и несколько озадачен – во-первых, он не хотел ссориться с папой, а во-вторых, знаешь ли, еще один лишний рот в его и так небогатой семье... Это не бутылочку сарсапарильи распить раз в неделю.
  Он предложил тебе спросить разрешения у па – как бы там ни было, Говард Монджой был тебе отцом. Папа тоже насторожился, но в итоге согласился, только сказал, что будет давать тебе деньги на пропитание и одежду, и что ты должен всё до цента отдавать дяде, и что если дядя не согласится – то и он согласия не даст. Но дядя Верджил был не гордый и его такой вариант устроил.

  К сожалению, условия у дяди оказались более чем спартанские – для тебя разобрали чуланчик и поставили в нем кровать и столик.
  Раньше ты жил в большом доме с каминами. В чуланчике камина не было! Ты кутался в мамино одеяло и вдыхал запах совсем другого дома – у дяди пахло дешевым мылом и паленым волосом, ведь на первом этаже была цирюльня.
  Жизнь твоя круто переменилась.

***

  Учеба в подготовительной школе оказалась неожиданно сложной! Дело было даже не в сложности предметов (хотя вам пришлось зубрить целые книжные полки), а в том, что ты оказался оторван от отчего дома, а в Подготовительной школе царили строгие порядки. День вы начинали с общей молитвы, потом один за другим шли уроки, а по вечерам вы делали бесконечные домашние задания.
  Танцы тебе пришлось на какое-то время забросить, и ты долго не виделся ни с Вики, ни с остальными девушками. Да и вообще ни с кем, кроме родных, которых навещал раз в две недели, и семьи дяди. Ученики в школе относились друг к другу с некоторым подозрением – вы все соперничали за место в Университете. Вы, конечно, знакомились и общались, но это не очень-то походило на братство – вы больше напоминали древнеримских гладиаторов, тренирующихся в одной школе перед большими играми, где вам придется скрестить мечи. Забавно, что именно в это время на другом конце страны, в Вест-Пойнте, точно также готовились драться на настоящих мечах совсем другие студенты, и многие из них тоже предчувствовали, что они окажутся по разные линии фронта.
  Но и вам эта озабоченность передавалась. В подготовительной школе было много детей демократов, и твои республиканские взгляды были для них маркером "свой-чужой". А когда ты ставил на стол чернильницу, подаренную тетей, на крышке которой красовалась эмблема Оберлина, они поглядывали на неё прохладненько. Может быть, как раз тогда ты и задумался, что республиканцы – это слишком бешеная публика, и надо бы выбрать кого-то поспокойнее?

  Несмотря на то, что ты жил в холодной каморке, ты ни разу не пожалел о том, что выбрал дядю Верджила, а не съемный пансион. Он расспрашивал тебя об учебе, он сочувствовал тебе, он давал советы. Его дочери, скромные девочки, ходившие в школу, тебя обожали и считали очень умным – ты иногда помогал им с уроками.
  А в пансионе ты бы сидел в четырех стенах и только и делал, что зубрил, один-одинешенек: холодная постель, резкий химический запах чернил (фенола, уксуса и железа), книги и скрип стальных перьев.

  В городе тебя поразило число свободных негров. Может быть, раньше ты не обращал на них внимания, может быть, в епископальную церковь они не ходили (а они и правда не ходили), а может быть, просто надо пожить в городе, чтобы понять, кто его жители.
  Но дело было даже не в количестве. Всю жизнь, не считая присматривавшей за Сарой Бекер няньки, которая казалась странной диковинкой, ты видел только негров-рабов. А теперь увидел свободных, которые ничем не отличаются от Айзека и Эйба. Вернее, отличаются, конечно: смелее, веселее, озабоченнее, умнее... Но оставался вопрос, почему им все это можно, а Айзеку и Эйбу – нет?
  Однако, стоило ли из-за них воевать? Да ладно воевать... стоило ли в жертву их свободе принести всю страну целиком, ведь если она расколется, это уже будут не США?

***

  Миновала еще одна осень, еще одна зима и еще одна весна. Много чего произошло за это время.
  Ты помнишь панику, которая началась в городе, когда Джон Браун занял арсенал! В Лексингтоне всерьез считали, что это только начало, и сейчас негры поднимутся, а засланные с севера шпионы возглавят их, и начнется кровавая бойня. А когда ничего этого не произошло, когда в декабре Джона Брауна казнили, люди говорили друг другу, мол, "слава Богу, бешеного Пса повесили".
  Это был первый и последний раз, когда Дядя Верджил вместо сарсапарильи выпил с тобой виски. Он достал из шкафчика пыльную бутылку – тяжелый штоф, который был почти полон, и два стакана, плеснул на два пальца в каждый, а потом кивнул тебе на кресло. Он даже не разбавил виски водой.
  Ты сел, пригубил виски и понял, что дяде ты сейчас нужен не как собеседник, а как мужчина-единомышленник, чтобы молча разделить горестную весть, которую только мужчина может вполне понять.
  – Ничего еще не закончилось, Джим, – сказал он тогда. Он это сказал не злорадно, не воинственно. Он сказал это очень мрачно.

  Так считал не только он: в начале года заксобрание штата выделило сто тысяч долларов на закупку оружия, а гвардию возглавил Симон Боливар Бакнер. Гарри хвастал, что их рота на хорошем счету, и им выдали новенькие мушкеты 1855 года – .58 калибра, с ленточными капсюлями.
  В мае создали партию Конституционного единства. Это была не просто партия – это была Кентуккийская партия. Её возглавили Белл, Джон Криттенден, и Эдуард Эверетт. Суть этой партии хорошо выражалась в том, что именем Криттендена в своё время назвали политический компромисс между севером и югом. И тебе понравилась эта компромиссная партия.
  И вот тут у тебя с твоими родственниками-республиканцами и начались разногласия.
  До этого вы раз в месяц переписывались с тетушкой Лавинией, но после того, как она в письме назвала конституционную партию "беспомощными соплежуями", ты понял, что словно бы немного перерос её Оберлинскую ярость. Что на первый взгляд умная, образованная, развитая дама в чем-то не просто ошибается – она слепа и не видит, что добрая ссора хуже плохого мира. Ваша переписка стала глохнуть.
  И с дядей ваши беседы перестали быть упоительными перепевами двух единомышленников, один из которых говорит "Freedom", а другой откликается: "National!" Вы начали спорить, порой горячо.
  Но все же дядя был человеком тактичным, он уважал твоё мнение, хотя переубедить его тебе ни в чем не удалось. Вы не поссорились, просто каких-то тем стали избегать, а другие обсуждали осторожно.
  Зато в школе многие одобрили твой маневр в сторону умеренности. Не знаю, начал ли ты тогда прятать тётину чернильницу и не попросил ли отца купить тебе другую, обычную, без всяких монограмм?

  Осенью должны были быть экзамены.

***

  Ты заехал домой в июле, стояла жарища. Тебе надо было взять еще денег у папы, чтобы передать их дяде, да и просто повидаться с родными было нужно.
  И сразу после обеда вы жестоко схлестнулись с Гарри – слово за слово, вы и не заметили, как начали спорить о политике, пошли во двор зачем-то, а через пять минут уже и забыли зачем, потому что спор разгорелся быстро, как лесной пожар. Ты не сразу понял, что твой брат превратился едва ли не в того самого "Пожирателя огня". Сперва он говорил тебе про эффект домино, про то, что стоит прогнуться в одном вопросе – придется прогибаться в других! Ты возражал, и возражал резонно. Насмешливый вначале, он, разозлившись на стройность твоих аргументов, начал рявкать на тебя, сжимая кулаки, словно пытаясь запугать, как мелкого, слабого брата. Только ты не испугался.
  "Белл!" "Брекинридж!" "Криттенден!" То, сё...
  Потом вы опомнились и замолчали.
  – Ладно, не будем горячиться! – сказал Гарри, выдавив кислую улыбку. – У тебя своё мнение. У меня своё. Останемся джентльменами.
  И он ушел, а ты стоял, переводя дух, понимая, что это были первые твои настоящие дебаты. Жаль только никто их не слышал, потому что тебе казалось, что ты очень хорошо ему оппонировал.
  И тут из-за конюшни бочком вышел Айзек. Ты спросил, как его дела.
  Он сказал, что ничего, как всегда, все своим чередом и Божьей волей. Потом добавил:
  – Какой вы умный стали, масса Джеймс! Страсть! Я тут, простите меня, конечно, работал в конюшне, да услышал ваш разговор с братом. Заслушался даже. Мне Эйб всегда говорил: масса Гарри-то по стопам отца пойдет, а масса Джеймс нет-нет да и выше еще заберется! Вы не серчайте, что я вроде как подслушал. Что ж мне было, уши заткнуть?
  Он виновато и одновременно с надеждой глядел на тебя, здоровый, широкоплечий чернокожий человек. Он мял в руках старую, обтрепанную соломенную шляпу, хотя стояла жара и на лбу у него, на темной коже цвета пережаренных кофейных зерен, блестели капельки пота. От него так сильно пахло лошадьми, кожаной амуницией, кузнечной копотью и свежим навозом, что ты, отвыкший в городе от этого мощного запаха, чуть не поморщился.
  – Так что там, масса Джеймс? Ничего насчет нас не слышно? Разрешат нам жениться или нет? Я бы хорошим мужем был, жену бы не обижал. А то ведь и жизнь так пройдет.
  "Пока вы свои умные слова с братом говорите друг другу," – послышалось тебе в его голосе.